Морис Равель (Эрик Сати. Лица) — различия между версиями

м
ожно закрыть тему, поскольку отдельная & обдельная статья по обозначенной раньше и выше теме «Морис Равель, как о нём никогда не пишут» («Maurice Ravel, comme on n’écrit jamais sur lui») до сих пор не свёрстана, не отвёрстана, не оформлена и не выложена в открытый доступ. Тем не менее, я считаю возможным напомнить, что на заповедной территории ханóграфа существует немалый ряд статей, где очевидно можно найти редкие, точные или скользящие упоминания об этом не вполне обычном комо’зиторе очень маленького роста «с лицом жокея с булонского ипподрома», значение которого во внешней (экстерьерной & публичной) судьбе Эрика Сати (начала 1910-х годов) переоценить невозможно. Фактически игнорируя сослагательное наклонение в истории (в том числе, и в истории музыки), следовало бы утвердить стопроцентно-верную упрощённую & краткую формулу (нечто вроде заупокойной здравицы), согласно которой «если бы не Морис Равель, мы бы сегодня (почти) ничего не знали об Эрике Сати». Последнее обстоятельство очевидно говорит о непростых качествах характера Равеля, а также о его особых, почти пожизненных по длине и умыслу отношениях с Эриком Сати, имевших траекторию более чем причудистую (в несколько крутых извилин и поворотов с винтом)... Разница в возрасте между ними составляла десяток лет: тот самый десяток лет (между прочим говоря), на которые Равель фатально опоздал родиться. Ещё в бытностью свою в консерваторских учениках, Равель, не довольствуясь школьной программой, искал для себя новый стиль и — нашёл его в первых изданных сочинениях Сати, поклонником (учеником) которого он себя считал затем до конца жизни. Договорившись о встрече (на троих, вместе со своим отцом, Жозефом Равелем) и познакомившись со своим «заочным учителем» осенью 1883 года, Равель сохранил особые (хотя и очевидно пунктирные) отношения со своим визави в течение четырёх десятков лет, — несомненной кульминацией которых стал 1911 год, когда Равель выступил организатором первой серии ретроспективных парижских концертов с музыкой Эрика Сати...

пожалуй, только что сказанного уже более чем достаточно, поскольку в некоторых случаях (замечу глубоко в скобках) удар кулаком в лоб (или по лбу), а также несколько слов отточенного намёка могут сказать значительно больше, чем длинный хвост в несколько оборотов вокруг заднего входа. А потому — оставим... Очень удачное слово. Да... Потому что в качестве добавки & ради вящего примера я традиционно оставлю здесь мягкое, отчасти, вялое или даже дряблое пере’направление на другие хано’графические страницы, имеющие (кое-какое, иногда опосредованное или принципиальное) отношение к этому человеку невероятно маленького роста с лицом жокея (с булонского ипподрома), а также его многочисленным теням, отражениям и проекциям (внутренним или внешним)...

1.  Эрик Сати в лицах (и через них)
2.  Эрик-Альфред-Лесли (абсолютно новая глава 1991 года)
3.  Леон-Поль Фарг (один из старых апачей Равеля)
4.  Клод Дебюсси (статья Эрика)
5.  Альбер Руссель (ученик учивший учителя)
6.  Флоран Шмит (дряблая статья)
7.  Прекрасная истеричка (в соседстве с Равелем)
8.  Цитатник Эрика Сати (обо всём и ни о чём)
9.  Эрнест Шоссон (упавший с велосипеда)
10.  Луи Дюрей (самый старый из «Шестёрки»)
11.  Эмиль Паладиль (профессор бледной немочи)
12.  Сага о Соге (маленьком комо’зиторе)
13.  Урок Орика (опоздавший)
14.  Жак Ибер (№7 из «Шестёрки»)
15.  Жак Бенуа-Мешен (три смерти одного фашиста)
16.  Шестёрка (между Равелем и Сати)
17.  Аркёйская школа (последняя)

на всякий случай напомню ещё раз (как патентованный & всемерно ославленный обозреватель минимального минимализма), что в истерической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема этого копо’зитора, несомненно, значительно более известного, чем сам Сати, была изрядно за..тронута или примерно так же размята основным автором ханóграфа в нескольких фунда..ментальных работах о Сати и его окружении, прежде всего, таких как «Воспоминания задним числом», «Малая аркёйская книга» и «Три Инвалида» (список, как всегда, не полный). Однако не будем делать такой вид, будто бы ничего не понимаем... Разумеется, самая тема комозитора Равеля, начиная от его лица и кончая личностью, была просвечена в таком ракурсе и разрешении, о которых прежде никто даже и не помышлял, — а если и помышлял, то делал это очень тихо и без правильного ударения в главных словах. Таким образом, можно сделать вывод, что в большинстве своих непроявленных проявлений незнакомое лицо Равеля в скором времени будет утеряно, оставшись в виде мозаичных фрагментов в единственной (из перечисленных) опубликованной книге («Воспоминания задним числом»). Что же касается дальнейшего пути, то здесь всё выглядит ещё более скупо. Учитывая ракох’одную специфику этого до мозга костей конвенционального автора (имея в виду Мориса Равеля, конечно), полностью и со всеми потрохами принадлежащего к профессиональной культуре (со всеми вытекающими особенностями и последствиями), а также полную бес’перспективность диалога с лицемерной популяцией Homos apiens, автор имеет полное право уклониться от выкладки в публичный доступ своего, совершенно отдельного & особого текста про этого, мягко говоря, до сих пор психологически не’прояснённого типа, про «творчество» и «биографию» которого было опубликовано очень большое число текстов (не исключая монографий, полиграфий и демографий), однако все — исключительно поверхностные, нечленораздельные и — трижды жёваные (насквозь ожидаемые и традиционные в рамках конвенционального музыковедения). Причём, во всех этих изданиях, где говорится много прочувствованных слов о годах учения в консерватории, — об Эрике Сати (оказавшем сильнейшей влияние на будущее творческое лицо Равеля) не содержится ни слова..., — или на крайний случай — несколько строк, вполне дряблых и бессодержательных.

и тогда..., словно бы случайно позабыв основной предмет этой тусклой статьи и внезапно развернувшись на 180 градусов, я спрашиваю..., — да, именно так, я задаю вопрос... прямо в лоб: «почему же авторы работ о Равеле дружно молчат об Эрике Сати, в то время как сам Равель многажды подчёркивал, сколь многим он ему обязан...» — Я спрашиваю (втихомолку) и ответ мне известен как свои пять пальцев на задней ноге (пьяной собаки)... — Однако, разве кто-нибудь утрудился не то, чтобы ответить, — но хотя бы внятно поставить один этот вопрос (как минимум, крае’угольный для всей его биографии; вопрос, без которого все важные академические книги про Мориса Равеля лишены даже тени смысла, — не более чем промокший упаковочный картон, клановая макулатура третьей ректификации). Обратите внимание, если же’лаете: в очередной раз я задал вопрос и риторически повторил его ради пущей наглядности. И снова — нет ответа, как всегда. Пустое дело, можете не беспокоиться: не будет его и впредь. И не только на этот вопрос. Кроме собственно влияния Эрика Сати, есть в жизни Равеля (и не только Равеля, вестимо) ещё с пол-дюжины опорных точек, о которых ни разу даже и речи не заходило. Потому что — нéкому её было заводить, эту речь, бессловесные твари..., — решительно нéкому было ставить вопросы и отвечать на них, — здесь, посреди выжженной равнины так называемой «официальной науки», первый и последний принцип которой — клановое безголовое лицемерие. Очень приятно слышать (в очередной раз)!.. Привет, фарисеи!..

и ещё раз напомню на всякий случай (как заправский ошкуриватель минимального минимализма), что это лирическое от(ст)уп(л)ение объявилось здесь, на этом месте отнюдь не просто так. Скажем просто и сухо: хано’графическое эссе (впрочем, не исключая облигатной монографии) о Морисе Равеле, этом комозиторе экстремально маленького роста с лицом, физиогномически совершенно нелепым и неподходящим для творческого человека, провело в режиме ожидания публикации более четверти века лет, пре’бывая в почти готовом состоянии (не перегретое и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример redlink’а (красной ссылки) более чем с шестидесяти страниц, оно долго и терпеливо выжидало, что в какой-то момент рвотный рефлекс у означенного выше автора притупится до такой степени, что можно будет кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, заметном и своеобразном деятеле академической музыки первой четверти XX века. — Однако нет, конечно. Лёд никуда не тронулся и земля не стала вертеться в обратную сторону. И вот, очередной actum est, дело кончено. Теперь всем одутловатым и просроченным будет не трудно полюбоваться на типичный суррогат: ещё одна сушёная груша на месте живого натур-продукта.

Если же у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится отчётливое & навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или ускорить выкладку этого почти полностью отсохшего материала (если подобный, с позволения сказать, пре-це-дент ещё можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по известному адресу с соответствующим заявлением на имя (трижды) автора, пока он ещё находится здесь, на расстоянии вытянутой руки (левой). — И напоследок... я рекомендовал бы не растекаться вязкой жидкостью по древу, не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать его запчасти в ящик. Как это, в своё время, произошло с печально известной «Шестёркой», и наша лавочка довольно скоро прикроется, а затем и за’кроется совсем..., причём, «бес’ права переписки». — И тогда... pardonne-adieu, потому что во взгляде на этого Равеля (не исключая также трёх десятков каких-нибудь других Равелей) ужé не будет никакого просвета. Отныне и навсегда — пускай процветает пустое место с лицом жокея!.. Слава оккупантам, велiким и прекрасным! Король умер, да здравствуют его лакеи!..