Йозеф Гайдн (Из музыки и обратно) — различия между версиями

н
о здесь и песенке конец, поскольку отдельная & обдельная статья по обозначенной раньше и выше теме «Иосиф Гайдн» (Franz Joseph Haydn) до сих пор не свёрстана, не выверстана, не подвёрстана, не заложена, не подложена и не выложена в открытый доступ. Тем не менее, я считаю возможным заметить, что на территории ханóграфа существует ряд статей, где очевидно можно найти редкие, точные или скользящие упоминания об этом австрийском комо’зиторе (сыне каретника Матиаса Гайдна), как говорят, одном из трёх главных представителей венской классической школы, фигуру которого незаслуженно заслонил, с одной стороны, Моцарт, а с другой — ван Беховен (оба, между прочим, значительно младше своего визави). Тем не менее, будучи не на шутку зажатым между двумя спинами первостатейных гигантов карликовой европейской музыки, Гайдн всё же сумел кое-как вывернуться и занять своё место, — безусловно, среднее (в высшем смысле этого слова). Не говоря уже обо всех других.

между тем, в настоящее время значение творчества Йозефа Гайдна (и, особенно, его брата Михаэля), нуждается в коренном пересмотре (с высоты птичьего полёта, желательно). Особенно, в той части (пересмотра), которая касается его жизни и деятельности при дворе венгерского князя Эстергази (Николау Первого), спустя полтора века покрывшего своё имя очень толстым слоем несмываемой позолоты. Фактически, игнорируя сослагательное наклонение в истории (в том числе, и в истории музыки), Гайдн смог переступить через все преграды кланового сознания и преодолеть консервативное упрямство современной ему публики, чтобы на этом месте утвердить, а затем затвердить — новые закосневшие стандарты, получившие позднее название «классицизма в музыке» (не путать с неоклассицизмом и его отдалёнными аналогами). По сути, создав бесконечно повторяющийся дидактический шаблон новых жанров (симфонии, сонаты и квартета), ментор-Гайдн почти на полторы сотни лет поместил европейскую музыку в оцинкованную клетку своих представлений о прекрасном (типичный сын каретника), что обеспечило немецкой академической школе тотальное господство, в том числе, методическое. С удивительной непринуждённостью он перекроил «высшие жанры» музыки середины позапрошлого века, организовав из них филиал собственного конвейера по производству придворного (служебного) звука для развлечения князя Миклоша Эстергази, очередного полумонарха Австро-Венгерской империи. И прежде всего, жизнь и творчество Гайдна стали физическим примером установления и цементирования новой инерции комозиторской техники, преодолеть которую удалось только к XX веку. Именно в таком, чисто немецком значении слова «музыка» Гайдн незаметно сумел подмять под себя окружавших его последователей (прежде всего, Моцарта и Беховена) и сателлитов, воспользовавшихся его новыми менторскими шаблонами и пополнивших их новым (аффективным) содержанием. В таковом качестве Иосиф Г. (австрийский) не имел себе равных в XIX веке и не имеет по сей день, — за малыми исключениями, разумеется...

пожалуй, сказанного выше — более чем достаточно. Поскольку в некоторых случаях (замечу последнее глубоко в скобках) удар кулаком в лоб (или по лбу), а также несколько слов толстого природного намёка могут сказать значительно больше, чем длинный хвост в несколько оборотов вокруг заднего прохода. А потому — оставим... Да... Оставим и сократим... Очень удачное слово. Исключительно ради вящего примера. Потому что, движимый заведомо ложными позывами сугубо филантропического свойства (см. ниже), я традиционно оставляю здесь мягкое, отчасти, вялое или даже дряблое перенаправление на другие хано’графические страницы, имеющие (кое-какое, иногда опосредованное или принципиальное) отношение к этому комозитору с легко узнаваемой фамилией, но почти неизвестным именем..., а также его отражениям, скольжениям и проекциям (внутренним или внешним)...

1.  Похоронный марш (на смерть велiкого глухого)
2.  Христиан ван Бетховен (дряблая статья)
3.  Белый квадрат (чистый лист фумизма)
4.  Фумизм (который нам сладок и приятен)
5.  Бастард Тристана (лучшая опера Эрика Сати)
6.  Венецианский гондольер (ещё одна опера)
7.  Три одинаковые сонатины (для фортепиано)
8.  Каменный Гость (из прошлого)
9.  Зелёный квадрат Альфонса (и ни слова про абсент)
10.  Моцарт и основной вопрос философии (вкратце)
11.  О музыкальном влиянии собак (памяти Гайдна)
12.  Фанфары по фумизму (от дяди-Миши)
13.  Гримасы Эрика (не чета Беховену)
14.  Бах. Хорошо Темперированное Ничто (этюд Бориса Йоффе)
15.  Соитие в природе и человеке (этюд Георгия Гачева)
16.  Средний дуэт (не к месту и не ко времени)
17.  Всемирная классификация цитат (попытка)
18.  Вчера, вечóр (безнадёжная статья)
19.  Упражнения по слабости (классическая тема)
20.  Говно (без особого намёка)

между тем, на всякий случай напомню ещё раз (как много..кратно патентованный & всемерно прославленный обозреватель минимального минимализма), что в истерической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема этого особенного и (по ближайшем рассмотрении) глубоко ущербного комозитора-инвалида, фамилию которого лишний раз упоминать (почему-то) не хочется, была вскользь за...тронута и так же походя размята основным автором ханóграфа в нескольких фунда...ментальных работах, как это ни странно, имевших отношение к лицу и фигуре — Альфонса Алле, прежде всего, таких как «Альфонс, которого не было», «Не бейтесь в истерике», «Мы не свинина», «Чёрные Аллеи», «Два Процесса» и «Три Инвалида» (с’писок, как всегда, не полный)... Учитывая ракох’одную специфику этого человека, более всего известного в качестве сына своего отца, каретника-Матиаса, а также полную бес’перспективность диалога с лицемерной популяцией Homos apiens, автор Настоящего текста с полным правом может уклониться от выкладки в публичный доступ отдельного эссе про этого, мягко говоря, болезненного типа, каждое слово о котором шло бы на вес золота (ночного)..., — и с ощущением недолго выполненного долга ограничиться этой небольшой (но зато сильно дряблой) страничкой сугубо справочного характера...

и ещё раз напомню на всякий случай (как заправский не’любитель минимального минимализма), что это лирическое от(ст)уп(л)ение объявилось здесь, на этом месте отнюдь не просто так. Оно явилось результатом длительного наблюдения за поведением представителей семьи австрийских Гайднов или Гадиных, как их тогда называли в России (прежде всего, Михаила, а затем и Иосифа). Несомненно, рефлексивные инвалидные типы, в течение всей жизни они так и не смогли найти точку равновесия, в конце концов, передав её по наследству — своим последователям (кроме Вольфа Моцарта, отравленного своим лечащим доктором раньше условленного срока). Но и там проблемы очевидным образом продолжались. Начиная с конца 1980-х годов время шло, а конвенциональное музыковедение в силу своей принципиальной ублюдочности продолжало обходить стороной тему не только скоро’постижной беховенской смерти, очевидно явившейся очередным блестящим результатом деятельности врачей, но также и его семейного наследия и многочисленных апокрифов, наслоившихся поверх слухов, анекдотов и легенд его времени. Только такие несомненные отщепенцы официальной культуры как Альфонс Алле и Эрик Сати позволили себе слегка коснуться того, что считалось неприкасаемым или неприкосновенным, на худой конец... Однако не будем обольщаться! — во все времена и во всех странах мыра их авторитет среди кланового музыкального сообщества ничтожен...

нужно ли и говорить, что никакой выдумки в приведённых выше свидетельствах очевидца нет. Жену Гайдна звали Анна Мария (одна в двух лицах, вероятно). Своё имя она обессмертила не только папильотками..., также она использовала симфонии своего непутёвого мужа в качестве подкладки для домашней выпечки. «Композитор я или сапожник, моей жене всё равно», — говорил Гайдн. Вероятно, нам (хотя бы спустя два с половиной века) следовало прислушаться к этим словам. Тем более, что жестокая инвалидность автора «Прощальной симфонии» простиралась значительно дальше указанных пределов (хотя бы, если взглянуть на смехотворную историю его женитьбы). Загоревшись нешуточной страстью, он сделал предложение дочери мастера по изготовлению париков. Однако она ответила ему категорическим отказом, заявив, что ей тоже всё равно, «композитор он или сапожник», поскольку она собирается уйти в монастырь: низменный мир людей ей якобы опостылел, а мысль о замужестве вызывают у неё омерзение. Потрясённый Гайдн пошёл к отцу своей избранницы с вопросом: «как тут теперь быть»? Не долго думая, мастер париков успокоил его и предложил жениться на другóй своей дочери. Результат, впрочем, уже известен...

наконец, забудем обо всём лишнем. Скажем просто и сухо: хано’графическое эссе об Иосифе Гайдне (а также о его младшем брате, одновременно игнорируя творческое наследие отца) провело в режиме тлеющего ожидания своей публикации более четырёх десятков лет, пре’бывая в почти готовом состоянии (не перегретое и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример redlink’а (красной ссылки) с нескольких десятков интригующих страниц, оно долго и терпеливо ждало, что в какой-то момент отвращение у означенного выше автора притупится до такой степени, что можно будет кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, видном деятеле австро-английской культуры (имея в виду, как всегда, тлетворные границы соприкосновения этики и эстетики). — Однако нет. Лёд не тронулся и земля не стала вертеться в обратную сторону. И вот, дело кончено: публикация отменяется, статьи не будет, двери заколочены старыми досками. Здесь и сейчас можете полюбоваться на классический суррогат: ещё одна дряблая мумия на месте пахучего натур-продукта.

пора подытожить, пожалуй, чтобы в конце поставить жирную точку и две такие же черты. Не будем ничего недооценивать. Но и напротив тоже ничего не будем... Жизнь Иосифа Гадина отнюдь не была простой и лучезарной. Жесточайший инвалид детства, — что особенно обидно, свою неизлечимую болезнь он получил ещё в раннем возрасте, по обычной халатности родителей (прежде всего, матери, конечно, жены каретника Матиаса). В отличие от несчастного Моцарта и глубоко больного Беховена, зверски замученных врачами, Гайдн вёл себя достаточно осмотрительно, не доверял эскулапам, благодаря чему прожил немаленькую жизнь, скончавшись в возрасте 77 лет, уже во времена завоевания Вены коротышкой-Наполеоном. Говорят, что накануне смерти великого комозитора, во дворе его дома упало пушечное ядро размером с его голову. — Однако последний факт не должен никого вводить в заблуждение, он решительно ничего не может убавить от тяжелейшей пожизненной инвалидности святого Иосифа-симфониста.

захороненный в склепе (сравнительно неглубоким способом), через неделю после похорон его прах подвергся цивилизованному акту научно-популярного вандализма. Комозитор Гайдн был вытащен из гроба венскими френологами. Действуя под общеизвестным лозунгом «можем повторить», они отрезали его голову и на несколько дней унесли в закулисную масонскую лабораторию, чтобы изучить форму черепа комозитора и выявить отчётливую связь между гениальностью и специфическим расположением шишек под волосами. Опрошенные позже свидетели френологического акта утверждали, что несколько молодых венских комозиторов-классиков набили себе немало шишек аналогичным образом (процедура так называемой «гайденизации черепа» стоила около пяти золотых экю и рекламировалась в газетах того времени). Впрочем, австрийская школа френологии не всё сделала чисто. Спустя десять лет при перезахоронении праха Гайдна его голову обнаружили гораздо ниже того места, где она должна находилась при жизни комозитора. Пожалуй, этому факту следовало бы посвятить отдельное историческое исследование (в духе символизма), однако боюсь, что отсюда, — как говорил один мой старый приятель, — уже мало что вытекает...

Если же у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится отчётливое & навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или слегка подтолкнуть выкладку этого немало...важного ре’форматорского материала (если его в принципе можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по известному адресу, выбросив несколько сигнальных флажков не...посредственно в сторону пятикратного автора, пока он ещё здесь, — на расстоянии вытянутой руки (левой). И напоследок... я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать его запчасти в ящик. Наша малая фумистическая лавочка в скором времени прикроется (на проветривание и сан. обработку), а затем и совсем за’кроется (на обет и скоромность)..., причём, «бес’ права переписки». — И тогда... уже никакого святого Иосифа, противоборствующего гадам. Перво-наперво, на евоном месте сызнова воцарится прежняя перво’зданная пустота. И поверх всего, как всегда, — он, наш драгоценный каудильо-конфуций, сидящий под недозрелым абрикосовым древом познания. — Единственный и неразменный. Как та монета, которая всё время воз’вращается... На каждом шагу. Или через шаг, как минимум...