Сергей Танеев (Скрябин. Лица) — различия между версиями

к
ак могут видеть те, кто ещё может видеть, здесь находится не статья, но только (её) дряблый огрызок. И вовсе не моя в том вина, разумеется. Поскольку отдельная & обдельная страница по обозначенной выше теме под слегка знакомым именем «Сергей Иванович Танеев, странный комозитор» (1856-1915) до сих пор не свёрстана, не выверстана, не завёрстана, не вложена, не заложена и не выложена в открытый доступ, считаю возможным заметить, что на заповедной территории ханóграфа существует не..сколько статей (в том числе, административного характера), имеющих косвенное, опо..средованное или ассоциированное отношение к этому старинному «имени» из старинной дворянской фамилии, попавшему сюда только благодаря своему пожизненному причастию к Александру Скрябину. Начать хотя бы с того, что за долгие времена своей биографии Танеев многажды пытался преподавать Скрябину полифонию, сначала ещё в детские годы, а затем и в бытность учеником консерватории. И кончая безусловно высшей точкой их отношений, когда 29 апреля 1915 года, несмотря на дурное самочувствие, гриппующий Танеев пришёл на похороны Скрябина, сильно замёрз и получил осложнение болезни, простуда быстро перешла в пневмонию. Не прошло и двух месяцев, как 19 июня — Танеев тоже скончался, украсив могилу своего ученика подобно летнему букету. — Суммируя указанные и пропущенные Выше причины, я традиционно оставляю здесь некоторое количество мягких, отчасти, вялых или даже дряблых перенаправлений на другие статьи, имеющие (кое-какое, иногда сильно опосредованное, отдалённое или косвенное) отношение к этому непростому человеку, а также его многочисленным теням, отражениям и проекциям (внутренним или внешним, без разницы).

1.  Александр Скрябин (поперёк строчек)
2.  Некогда скрести Скрябина (образец)
3.  Скрябин как лицо (в цитатах)
4.  Александр Скрябин (к 121-летию)
5.  Божественная поэма (№3)
6.  Тёмное пламя (дряблая страница)
7.  День музыканта (распорядок дня)
8.  Венецианский гондольер (опера для Танеева)
9.  Парижская школа пускания дыма (в нос и глаза)
10.  беседа с психиатром (в присутствии Скрябина)
11.  Диана Сати (сестра Эрика)
12.  Лобзанья пантер и гиен (в 1991 году)
13.  Странное сочетание (и не одно)
14.  Мистерия (скрябинская)
15.  Карманная мистерия (не скрябинская)
16.  Моя маленькая скрябиниана (напоследок)
17.  Рихтер против Прометея (пятая печать)
18.  Александр Скрябин (к 120-летию)
19.  Скрябин умер, но дело его живёт (интервью 1991 года)

на всякий случай напомню ещё раз (а затем и ещё раз, исключительно в рамках менторского минимализма), что в истерической, а также натур-философской и тавтологической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема как самогó Сергея Танеева, человека яркого, инвалидного и нестандартного, однако, безусловно, вырождающегося и не имевшего ни малейших признаков соответствия, так и его психотипа ранее была затронута и разъята основным автором этого ханóграфа в нескольких работах, посвящённых его «визави», — с одной стороны, Александру Скрябину (в превосходной степени), так и Петру Ильичу Чайковскому, с которым Танеев долгое время был очень близок, понимая это слово во многих значениях (хотя некоторых из них было бы лучше избежать, конечно). И здесь в первую голову придётся назвать две статьи из цикла «Тусклые беседы» (1994), полностью посвящённые отношениям Танеева с его близкими, а также обе части романа «Скрябин как лицо» (прежде всего, мало кому доступный второй том, конечно), где профессор Танеев предстаёт не только живым, но и вполне прозрачным инвалидным типом.

не стану скрывать (да тут и скрывать-то нечего), что прежде всего — шикарная несопоставимость сопоставляемых величин была основным фумистическим фактором, заставившим меня немного склонить голову и поработать над двумя этими историческими казусами..., почти анекдотами (отчасти, трагическими, — вполне под’стать тем лицам, которые в них участвовали). Не стану трудиться над объяснением значимого смысла феномена: не раз и не два (раза) он был освещён в разных книжках моего авторства, прежде всего, имея в виду «Скрябин как лицо» и даже, казалось бы, не имеющие никакого отношения к Танееву «Воспоминания задним числом» (завершительно-заключающая глава «после всего»). — Наглядность этого мешковатого, одутловатого и близорукого, однако, одновременно, острого на язык и непримиримого типа как идеального примера превосходит все возможные (ближайшие) варианты, а потому можно только сожалеть, что в ханóграфе так и не появилось этой статьи, — огрызок которой вы сейчас читаете (вероятно, даже с важным видом). Думаю, что дальнейшие вопросы здесь абсолютно излишни..., — не говоря уже об ответах.

нконец, оставим пустые разговоры. Принимая во внимание почти полувековую отрицательную практику полной бесперспективности диалога с бес...сознательной популяцией Homos apiens, автор и податель сего имеет полное право объявить себя окончательно «непримиримым», а также вне...конвенциональным типом и, как следствие, более не вступать в коллаборацию с оккупантами & прочим человеческим субстратом, существующим только здесь и сейчас. А потому (вне всяких сомнений), и не стóило бы труда совершать ещё одну отдельную работу, оформляя, выкладывая или, тем более, публикуя (в том числе, если говорить о книге) названный текст о профессоре Танееве в публичный доступ, чтобы сообщить некоему не’определённому числу типов, пожизненно пребывающих в состоянии неконтролируемого автоматического сна, что они кое-что якобы читали про этого существующего несущественного персонажа из орбиты Скрябина, а также его случайных проекций на те лица, которые в принципе не должны были оказаться поблизости от него. Равно как и эта дряблая страница, невесть каких ветром занесённая на обочину человеческого мира, в котором не имеет ни малейшей ценности, ни такого же смысла... И пускай он продолжает играть мячиком из наличности в свой дегенеративный футбол. Вероятно, ради определённости можно было бы ещё и оставить на поверхности почвы круглую печать (такой же круглой калоши), однако даже и этот поступок слишком очевидно не стóит труда.

и ещё раз напомню на всякий случай (как старый недоброжелатель минимального минимализма), что эта дряблая страница в форме огрызка старой груши, полная нелирических от(ст)уп(л)ений, объявилась здесь, на этом месте отнюдь не ради красного словечка: фундаментальные хано’графические исследования о поздних скрябинских «временах и нравах» (в частности, малые извлечения из второго тома известной толстой книги) на данный момент провели в режиме тлеющей публикации более десятка (пяти, двадцати, ненужное вычеркнуть) лет, пребывая в почти готовом для употребления состоянии (не пересоленные, не пересушенные и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример «сгоревшей рукописи, которая не горит» (opus posthume) неумеренного размера..., или навязшего в глазах redlink’а (красной ссылки) более чем с полутора сотен страниц ханóграфа, они долго и терпеливо ожидали, что в какой-то момент рвотная реакция на обычное человеческое свинство у этого автора хотя бы немного притупится, а в окружающем мире появится хотя бы крошечный проблеск при’личного поведения, чтобы можно было кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, видном предмете натурально-философского & этико-эстетического профиля. Поскольку... слишком уж редким и необычным по подаче и содержанию был (бы) этот прецедент..., чтобы пренебречь его возможным присутствием.

не будем делать наивное лицо: надсадный мир не терпит исключений. Не случилось их и в этот раз, чтобы не употреблять слóва — куда более грубого. Число мелочных небрежений и прочего свинства постепенно дошло до степени совершенно нетерпимой. И даже более того... В этом мире, полностью лишённом какого-либо признака умысла, не случилось ничего, даже близко похожего на просвет. Скорее, напротив... И вот, actum est, дело кончено, — можете умилённо смахнуть скупую слезý, расписаться в ведомости & получить на руки классический суррогат, залитый щедрым слоем консервативного формалина, подстать милейшему профессору. Здесь и сейчас перед вами (выложен) очередной огрызок того, что вполне могло бы быть, но теперь не будет, а затем и вовсе — исчезнет без возможности восстановления. На месте объёмистого текста с массой уникальных деталей (нигде ранее не упоминавшихся) и главное, с той степенью проникновения в предмет, которая встречается в литературе только в качестве исключительного исключения..., короче говоря, на месте текста о Сергее Танееве, Высоком Инвалиде, так и не увидевшем своё изображение в зеркале, — того уникального текста, который собирался здесь (и не только здесь) расположиться, осталась только дряблая заметка о нём. Заметка на память об очередной (вне)системной вещи (нескольких вещах), которые имели отношение далеко... (и очень далеко) не только к так называемой музыке, организациям, школам или их ком’озиторам, но, прежде всего, к человеческому типу существования в целом (под объективом мелкоскопа), — взятому от подошвы до кисточки хвоста. Ещё одна скудная история навыворот: наподобие, скажем, того Альфонса, которого не было. Теперь он якобы есть, вопреки всему и всем. В отличие от всех прочих, которых не было и не будет... Но и только.

И тем не менее, закончу (как всегда) традиционным формальным основанием, положенным поверх всего (наподобие толстой шляпы или трости с набалдашником)... Если (вопреки всему) у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится мало-мальски отчётливое или даже навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или ускорить публикацию этого немало...важного генетического материала (если его ещё можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по открытому адресу не...посредственно к (дважды) автору, пока он ещё здесь неподалёку, на расстоянии вытянутой руки (левой). Между тем..., я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать (его) в чёрный ящик. Ваша лавочка скоро прикроется, а затем и прихлопнется совсем..., к тому же, «бес’ права переписки». — И тогда... уже никаких Танеевых: ни в связи с папой-Чайковским, ни в бессвязности со Скрябиным (как лицом). Только спущенная сверху (вниз) жвачка с соплями третьей ректификации, которую вы все имеете каждый божий день в неограниченном количестве, & будете иметь впредь, от рождения и дó смерти.