Дариюс Мийо (Эрик Сати. Лица)
Мне не ясно, по какой причине нельзя относиться к художникам как к обычным гражданам. Жак Бенуа-Мешен — композитор, написавший несколько произведений, в которых вы можете найти некоторую долю таланта. Он был министром в кабинете Лаваля. Сейчас он арестован и обвиняется как предатель, немецкий шпион. Надеюсь, его расстреляют... д Мийо работал с ужасающей скоростью, совсем как амэрэканский конвейер. Это была какая-то шутка природы: грузный, меланхоличный, с карандашом в руках он сразу превращался в серийного потрошителя бумаг. Я еле успевал следить за мельканием партитур на его столе... Пожалуй, только моя «меблировка» ещё могла бы утереть ему (нос). Теперь он делал камерную оперу «Несчастья Орфея». пожалуй, достаточно. Успокоимся на (не)достигнутом и поставим жирную точку в конце незаконченного предложения● — Это уже лишнее..., — как сказал бы один мой старый, очень старый знакомый. В конце концов, только что сказанного вполне довольно, поскольку в некоторых случаях (замечу глубоко в скобках) десяток слов намёка зачастую говорит значительно больше, чем длинный хвост в несколько оборотов вокруг заднего прохода. Тем более, что парочкой голо..словных утверждений дело далеко не ограничивается. Ради острастки и вящего примера я традиционно оставлю здесь мягкое, отчасти, вялое или даже дряблое пере’направление на другие статьи, имеющие (кое-какое, иногда опосредованное или принципиальное) отношение к этому объёмистому лицу, а также его отражениям, теням и проекциям (будь то внутренним или внешним)...
...даже первых двух из перечисленного десятка фактов и артефактов вполне достаточно, чтобы сделать однозначный вывод: Дариус Мийо — единственный из так называемого «круга Сати», прижизненный и, тем более, посмертный образ которого совершенно не совпадает с его реальным лицом. Сформированное, прежде всего, фотографическими отпечатками и габитусом покойного, а также его своеобразным (двойным) темпераментом, неочевидным образом проявляющимся в повседневном поведении, — как результат, лицо Мийо можно отнести к числу поздних проявлений скрытого (иными словами, не явного или не демонстративного) фумизма, что временами доставляло его носителю нескрываемое удовольствие. И в первую очередь тем (доставляло), что в натуральной форме напоминало ему изнутри о «дорогом учителе», который если и был фумистом явным, то никогда не упускал случая скрыть не только свою причастность, но даже — самое причастие. И здесь, между слов мало кому понятных с первого раза, а равно со второго или третьего, — находится тот секретный ключ, который позволяет проследить не только появление, но и путь тех десятков «поступков по меньшей мере странных», которые прежде оставались не только без объяснения, но и глубоко в тени «официального лица» Дариуса, этого признанного тяжеловеса «франкофонии»..., имея в виду музыку XX века. И сейчас, не откладывая в дальний ящик, я покажу несколько однозначных примеров подобного рода... на всякий случай напомню ещё раз (как патентованный & всемерно прославленный обозреватель минимального минимализма), что в истерической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема этого копозитора, как считается, сáмого плодовитого из всех известных, была изрядно за...тронута или примерно так же размята основным автором ханóграфа в нескольких фунда..ментальных работах о Сати и его окружении, прежде всего, таких как «Воспоминания задним числом», «Малая аркёйская книга» (на внутренних основаниях одноимённой школы)) и «Три Инвалида» (список, как всегда, не полный)... — Учитывая ракох’одную специфику предмета, в полной мере примкнувшего и принадлежащего к выморочной профессиональной культуре (со всеми вытекающими особенностями и последствиями), а также полную бес’перспективность диалога с лицемерной (по определению) популяцией Homos apiens, автор имеет полное право уклониться от выкладки в публичный доступ своего, совершенно отдельного & особого текста про этого, мягко говоря, до сих пор психологически непрояснённого типа, про «творчество» и биографию которого было опубликовано изрядное число вспотевших трудов (не исключая типично клановых монографий, каллиграфий и полиграфий), однако все — исключительно поверхностные, нечленораздельные и — трижды жёваные (в рамках конвенционального музыковедения и трафаретного мышления). Как было бы уместно заметить: сделанных исключительно по принципу транзитивности. Пожалуй, именно тогда, в конце 1912 года Сати начал активно разрабатывать внутри себя всякую и всяческую «автоматику» в области искусства: приём не только новый, но и модерновый — во всех смыслах этого слова. Причём, понимая её не буквально, по-импрессионистски, как например, это сделали спустя пять-семь лет по следам «учителя» Онеггер (со своим «мировым паровозиком») или Мийо (в каталоге сельхозмашин), а — во всех возможных и невозможных ипостасях: находящуюся и внутри, и поверх вещей. Говоря в практическом смысле слова, «Автоматические Описи» открыли очередной ящик Пандоры и начали линию непрерывных пятилетних вариаций Эрика Сати на тему самой разной (скрытой и явной) машинерии и автоматики в области искусства — во всех её мыслимых (& немыслимых) формах и нормах. Трудно отрицать, что именно эти мозговые упражнения (у станка) приведут спустя два-три года к возникновению полно’масштабной конвейерной (автоматической) музыки, только в силу случая получившей название «меблировочной», а затем выльются в скрытую внутреннюю механику «Сократа» (несомненно, находящегося поверх вещей и поверх истории, включая свою собственную).
и тогда..., словно бы случайно позабыв основной предмет этой дряблой статьи, а затем внезапно развернувшись во фронт, я спрашиваю..., — да, можете не сомневаться, — я задаю вопрос... прямо в лоб: «а почему этот Мийо сочинял и сочинил так много музыки?..» Этот толстый увалень, с молодых лет страдающий богатым веером наследственных хронических заболеваний, которые комо’зиторский труд (с его напряжённо-сидячим образом жизни) многократно усиливает... Этот тучный парень из очень богатой еврейской семьи, который имел достаточно средств, чтобы лишний раз не утруждать себя всяким праздно’писанием ради заработка... И тем не менее, именно он (а не его «дорогой учитель») с головокружительной скоростью заработал репутацию — самого плодовитого комозитора в истории музыки. Во всяком случае, для XX века музыкальная многодетность Мийо оказалась не только вне конкуренции, но и чем-то вроде визитной карточки (лёгкого жупела). И ктó бы мне ещё ответил: по какой же причине он снова и снова усаживал себя за нотную бумагу и строчил (да ещё и с громадной скоростью, столь странной для его флегматической комплекции!) свои небрежные опусы, словно отштампованные или вылившиеся из ведра?.. — Я спрашиваю (втихомолку) и ответ мне известен как свои пять пальцев на задней ноге (собаки)..., — и кто-нибудь утрудился не то, чтобы ответить, но хотя бы поставить один этот вопрос (как минимум, крае’угольный для всей его немаленькой жизни, — вопрос, без которого все важные академические книги про Дариуса Мийо лишены даже тени смысла, — не более чем упаковочный картон, клановая макулатура третьей ректификации). Обратите внимание: ещё раз я задал вопрос. И снова — нету ответа, как всегда. Пустое дело, можете не беспокоиться: не будет его и впредь. И не только на этот конкретный вопрос, словно бы отдельно взятый. Но и кроме него имеется в жизни Мийо (и не только жизни, и не только Мийо, вестимо) ещё с пол-дюжины опорных точек, о которых ни разу даже и речи не заходило. Потому что — нéкому её было заводить, эту речь, бессловесные & безмозглые твари..., — решительно нéкому было ставить вопросы и отвечать на них, — здесь, посреди выжженной равнины так называемой «официальной науки», первый и последний принцип которой — клановое дважды оскоплённое лицемерие. Пожалуй, на этом можно ограничиться и поставить ещё одну жирную точку● Привет, фарисеи!.. Более можете не беспокоиться. ...это Са-а-ти-ти пишет вам: он только что закончил два своих «меблировочных трюка». Он счастлив как король. Мы их всех непременно «будем иметь», вот увидите. и ещё раз напомню на всякий случай (как заправский не’любитель минимального минимализма), что это (не вполне) лирическое от(ст)уп(л)ение объявилось здесь, на этом месте отнюдь не просто так. Скажем просто и сухо: хано’графическое эссе о Дариюсе Мийо провело в режиме ожидания публикации более четверти века лет, пре’бывая в почти готовом состоянии (не перегретое и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример redlink’а (красной ссылки) более чем с полусотни страниц, оно долго и терпеливо выжидало, что в какой-то момент рвотный рефлекс у означенного выше автора притупится до такой степени, что можно будет кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, заметном и даже знаковом персонаже академической музыки XX века. — Однако нет. Лёд не тронулся и земля не стала вертеться в обратную сторону. И вот, дело кончено: теперь можете полюбоваться на типичный суррогат: ещё одна сушёная груша на месте живого натур-продукта. ...до конца жизни Мийо не утерял какой-то специфически «сатиеватой» привычки всякий раз беспорядочно маневрировать (несмотря на всю свою — нарастающую с годами тяжеловесность). Все его стили — от ранних бразильских танцев до (не)поздней какофонии (с олигофонией), словно бы прячутся, прыгают и гримасничают в попытке куда-то уклониться, зачем-то обмануть ожидания или спрятаться. Почти так же, как у папы-Сати. Но увы, без малейшего проблеска смысла (ведь он, всё-таки, «композитор»)... — Подытожим в двух словах: Мийо — маневренный Сати. Если же у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится отчётливое & навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или ускорить выкладку этого почти полностью сморщенного материала (если его ещё можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по известному адресу с соответствующим заявлением на имя (дважды) автора, пока он ещё находится здесь, на расстоянии вытянутой руки (левой). И напоследок... я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать его запчасти в ящик. Как это, в своё время, произошло с надуманной «Шестёркой» рекламиста Кокто, и наша лавочка довольно скоро прикроется. Сначала словно бы на некоторое время (вроде собачьих каникул), а затем и за’кроется совсем..., причём, «бес’ права переписки». — И тогда... уже никакого просвета во взгляде на этого Мийо (не исключая также трёх десятков каких-нибудь других Мийо). Отныне и навсегда — да здравствует пустое место!.. — Каким уроком была жизнь Сати!
| ||||||||||||
