Дариюс Мийо (Эрик Сати. Лица) — различия между версиями

д
алее можно закрыть тему: отдельная & обдельная статья по обозначенной раньше и выше теме «Дариюс (или Дариус, что безусловно пред..почтительно) Мийо, каким его никто не знал» (Darius Milhaud, comme personne ne le connaissait) до сих пор не свёрстана, не повёрстана, не оформлена, не реформлена, на заложена, не положена, не разложена и не выложена в открытый доступ. Тем не менее, я всё-таки считаю возможным вскользь заметить, что на территории святейшего & равноапостольного ханóграфа пока ещё существует ряд статей, где очевидно можно найти эпизодические, точные или скользящие упоминания об этом необыкновенно «толстом и красивом» комо’зиторе, в начале 1920-х годов отметившемся личной и стилистической близостью к Эрику Сати последних пяти лет, в качестве последнего и единственного «уцелевшего» из всей «Шестёрки» (включая известного засранца Кокто). Говоря между прочим, упомянутое обстоятельство прозрачно говорит об особенных нетривиальных качествах характера Мийо, сумевшего, согласно классике жанра, пройти под проливным дождём (между капель) и остаться сухим, не потеряв ни килограмма живого веса, скорее — даже напротив... При прочих равных, невольно припоминается начальная фраза из мемуаров Мийо с двусмысленным названием «Notes sans Musique» (Paris: Julliard, 1949): «я — француз из Прованса иудаистского вероисповедания...» Как видно, даже здесь ему тоже кое-что удалось: к 1945 году он оказался едва ли не единственным уцелевшим из всего богатого клана провансальских землевладельцев Мийо, более полусотни представителей которого были с удовольствием распотрошены, арестованы и вывезены в Германию, чтобы там бесследно исчезнуть в немецких лагерях уничтожения. После всего, не будем забывать и про эти будни жизни европейской цивилизации. «Обнимитесь миллионы», не так ли?..

пожалуй, достаточно причитаний. Успокоимся на (не)достигнутом и поставим жирную точку в конце незаконченного предложения● — В конце концов, это уже лишнее..., — как наверняка сказал бы один мой старый, очень старый знакомый. В конце концов, только что сказанного вполне довольно, поскольку в некоторых случаях (замечу глубоко в скобках) десяток слов намёка зачастую говорит значительно больше, чем длинный хвост в несколько оборотов вокруг заднего прохода. Тем более, что парочкой голо..словных утверждений дело далеко не ограничивается. Ради острастки и вящего примера я традиционно оставлю здесь мягкое, отчасти, вялое или даже дряблое пере’направление на другие статьи, имеющие (кое-какое, иногда касательное, опосредованное или принципиальное) отношение к этому объёмистому музыкальному лицу, а также его отражениям, теням и проекциям (будь то внутренним или внешним)...

1.  Эрик Сати в лицах (и через них)
2.  Эрик-Альфред-Лесли (абсолютно новая глава 1991 года)
3.  Урок Орика (или «ты опять жрёшь, Жорж»)
4.  Пример Эрика Сати (попытка некролога)
5.  «Шестёрка» (или огрызок от рекламы)
6.  Обои в кабинете префекта (благодаря Мийо)
7.  Цитатник Эрика Сати (обо всём и ни о чём)
8.  Меблировочная музыка (при участии Мийо)
9.  Прекрасная истеричка (без Орика)
10.  Луи Дюрей (самый старый из «Шестёрки»)
11.  Робер Каби (верный солдат Эрика)
12.  Луи Дюрей в цитатах (скрытых и явных)
13.  Сага о Соге (или ещё один педагог, ещё один федерал)
14.  Жак Ибер (№7 из «Шестёрки»)
15.  Жак Бенуа-Мешен (между Гитлером и Сати)
16.  Морис Равель (комозитор с лицом д’жокера)
17.  Аркёй-Кашан (место бегства)
18.  Раздражения (задолго до обоев)
19.  Меблировочная музыка (дряблая страница)
20.  Аркёйская школа (от Мийо и Сати)
21.  Железный коврик для приёма гостей (дряблая страница)

на всякий случай напомню ещё раз (как патентованный & всемерно прославленный обозреватель минимального минимализма), что в истерической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема этого копозитора, как считается, сáмого плодовитого из всех известных, была изрядно за..тронута или примерно так же размята основным автором ханóграфа в нескольких фунда..ментальных работах о Сати и его окружении, прежде всего, таких как «Воспоминания задним числом», «Малая аркёйская книга» (на внутренних основаниях одноимённой школы)) и «Три Инвалида» (список, как всегда, не полный)... — Учитывая ракох’одную специфику предмета, в полной мере примкнувшего и принадлежащего к выморочной профессиональной культуре (со всеми вытекающими особенностями и последствиями), а также полную бес’перспективность диалога с лицемерной (по определению) популяцией Homos apiens, автор сохранил за собой полное право уклониться от выкладки в публичный доступ своего, совершенно отдельного & особого текста про этого, мягко говоря, до сих пор психологически непрояснённого типа, про «творчество» и биографию которого было опубликовано изрядное число вспотевших «профессиональных» трудов (не исключая типично клановых монографий, каллиграфий и полиграфий), однако все — исключительно поверхностные, нечленораздельные и — трижды жёваные (строго в рамках конвенционального музыковедения и трафаретного мышления, присущего ублюдку Homo normalis). Как было бы уместно заметить: сделанных исключительно по принципу транзитивности.

и тогда..., словно бы случайно позабыв основной предмет этой дряблой статьи, а затем внезапно развернувшись во фронт, я спрашиваю..., — да, можете не сомневаться, — я задаю вопрос... прямо в лоб: «а по какой причине этот Мийо сочинял и сочинил так много музыки?..» Этот толстый увалень (несомненный генетический выродок), с молодых лет страдающий богатым веером наследственных хронических заболеваний, которые комо’зиторский труд (с его напряжённо-сидячим образом жизни) многократно усиливает... Этот тучный парень из очень богатой еврейской семьи, который имел достаточно средств, чтобы лишний раз не утруждать себя всяким праздно’писанием ради заработка... И тем не менее, именно он (а не его «дорогой учитель») с головокружительной скоростью заработал репутацию — самого плодовитого комозитора в истории музыки. Во всяком случае, для XX века музыкальная многодетность Мийо оказалась не только вне конкуренции, но и чем-то вроде визитной карточки (лёгкого жупела). И ктó бы мне ещё ответил: по какой же причине он снова и снова усаживал себя за нотную бумагу и строчил (да ещё и с немалой скоростью, столь странной для его одутловатой флегматической комплекции!) свои небрежные опусы, словно отштампованные или вылившиеся из ведра?.. — Я спрашиваю (втихомолку) и ответ мне известен как свои пять пальцев на задней ноге (собаки)..., — и кто-нибудь утрудился не то, чтобы ответить, но хотя бы поставить один этот вопрос (как минимум, крае’угольный для всей его немаленькой жизни, — вопрос, без которого все важные академические книги про Дариуса Мийо лишены даже тени смысла, — не более чем упаковочный картон, клановая макулатура третьей ректификации). Обратите внимание: ещё раз я задал вопрос. И снова — нету ответа, как всегда. Пустое дело, можете не беспокоиться: не будет его и впредь. И не только на этот конкретный вопрос, словно бы отдельно взятый. Но и кроме него имеется в жизни Мийо (и не только жизни, и не только Мийо, вестимо) ещё с пол-дюжины опорных точек, о которых ни разу даже и речи не заходило. Потому что — нéкому её было заводить, эту речь, бессловесные & безмозглые твари..., — решительно нéкому было ставить вопросы и отвечать на них, — здесь, посреди выжженной равнины так называемой «официальной науки», первый и последний принцип которой — клановое дважды оскоплённое лицемерие. Пожалуй, на этом можно ограничиться и поставить ещё одну жирную точку● Привет, фарисеи!.. Более можете не беспокоиться.

и ещё раз напомню на всякий случай (как заправский не’любитель минимального минимализма), что это (не вполне) лирическое от(ст)уп(л)ение объявилось здесь, на этом месте отнюдь не просто так. Скажем просто и сухо: хано’графическое эссе о Дариюсе Мийо провело в режиме ожидания публикации более четверти века лет, пре’бывая в почти готовом состоянии (не перегретое и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример redlink’а (красной ссылки) более чем с полусотни страниц, оно долго и терпеливо выжидало, что в какой-то момент рвотный рефлекс у означенного выше автора притупится до такой степени, что можно будет кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, заметном и даже знаковом персонаже академической музыки XX века. — Однако нет. Лёд не тронулся и земля не стала вертеться в обратную сторону. И вот, дело кончено: теперь можете полюбоваться на типичный суррогат: ещё одна сушёная груша на месте живого натур-продукта.

Если же у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится отчётливое & навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или подтолкнуть выкладку этого почти полностью сморщенного материала (если его ещё можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по известному адресу с соответствующим заявлением на верховное имя (дважды) автора, пока он ещё находится здесь, на расстоянии вытянутой руки (левой). И напоследок... я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать его запчасти в ящик. Как это, в своё время, произошло с надуманной «Шестёркой» рекламиста Кокто, и наша лавочка довольно скоро прикроется. Сначала словно бы на некоторое время (вроде собачьих каникул), а затем и за’кроется совсем..., причём, «бес’ права переписки». — И тогда... уже никакого просвета во взгляде на этого Мийо (не исключая также трёх десятков каких-нибудь других Мийо). Отныне и навсегда — да здравствует пустое место!..