Blok

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
Полный ... Блок
автор : Юр.Ханон
       ( не считая внука короля )
Жестоко забытый Жестокий эксцентрик

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание


Belle-L.pngПолный ... БлокЪBelle-R.png

( в’место после’словия )

Ночь, улица, до фонаря аптека...[1]:297
( Михаил Савояровъ )

...умолчанный всеми, за исключением — Блока (на умолчание) — фотоокрытка, один из экземпляров которой Савояров подарил Блоку...
очевидно не поэт [2]

...в


место вступления (вроде преступления) скажу ради завязки романа несколько слов о вашем Блоке, вернее говоря, о его лице. Вскользь и почти без пристрастия... Тем временем, время от времени поглядывая... (немного искоса) совсем не на его фотографию. Словно бы совсем с другим лицом.

— На первый взгляд... Слегка непосвящённого.

  Другим, — сказал я только что... Значительно менее узнаваемым и почти незнакомым, особенно, в последние сто лет... Вот, о том-то и речь: как говорится, «невелика потеря». Думаю, «всяк сюда вошедший»[3]даже... начавший читать) без труда вызовет из недр (национальной) памяти лицо Александра Блока, знакомое если не с детства, то со школьных времён — уж точно. Фотографическое, конечно. С первого взгляда ставшее хрестоматийным и даже более того: архетипическим. Почвенным и основным. В отличие от савояровского, к примеру. Или безо всякого отличия (и примера). Само по себе. — Отрешённое, вдохновенное, рафинированно-спокойное лицо генiя, шагнувшее со страницы учебника — прямо в унылый мозг отечественного школьника. Как Блок. От начала и до конца жизни.

  Глядя на его сногсшибательные фотопортрэты, сразу хочется поставить..., поставить двойную жирную черту, а затем — точку... Или сразу две (точки), одну над другой, по вертикали, чтобы всё было предельно ясно: вóт!.., вóт, дождались наконец-то, это и есть поэт.

Он. Единый и неделимый.

  Эталон, образец (а не те, с позволения сказать, образины, что вокруг него). Блок. Настоящий поэт..., поэт с большой буквы «П». Не только символист, но и сам — символ, по совместительству.

 Твоё лицо бледней, чем было
 В тот день, когда я подал знак,
 Когда, замедлив, торопила
 Ты лёгкий, предвечерний шаг.[4]


А.А.Блок, 1906 г.
— Да ещё и какой символ!..

  Даже захочешь, а лучше — не придумаешь. Не представишь. И не нарисуешь.[комм. 1] Так всегда бывает, если (когда) по инерции сталкиваешься с чем-то Подлинным и Сложным (каким должно быть самоё искусство), выходящим за рамки привычной жизни. — А ведь здесь даже беглого взгляда довольно, чтобы узреть: не раз, и не два, а дважды два он — не просто Блок, а цельный символ (чтобы не поминать всуё ещё и символизм). Или жупел, — если так понятнее. Для начала: самому себе символ, а затем ещё — и всему остальному... вокруг себя.

— Потому что..., — прошу прощения.

  Потому что, — я повторяю, положа руку на сердце (и некоторые смежные органы): в точности таким и должно быть в представлении лицо — поэта.[комм. 2] Нездешним. Непроницаемым. И проникновенным. Короче говоря, таким, что будешь искать (слово) тринадесять лет, да всё одно — не отыщешь: каковó же оно, это лицо.

— Снаружи, видимое изнутри. Словно бы по предельному контрасту...
  Красив и высок был Ал. Блок: под студенческим сюртуком точно латы, в лице «строгий крест». Где-то меж глаз, бровей к устам. Над лицом, отрочески безволосым — оклад кудрей пепельных с золотисто-огненным отливом,[комм. 3] красиво вьющихся и на шее... (Евг. Иванов)[5]:15
...Единожды на всю жизнь, как знак самого себя. Здесь и одновременно не здесь. Живой и потусторонний...
и снова — маска [6]

  Тысяча извинений..., потому что именно с него, с лица я и начну свой невидный спич, чтобы вскоре, следуя классике жанра, бросить его, оставив — неоконченным. Или остановившимся, что значительно точнее.
  Даже на первый взгляд здесь нельзя найти ничего..., — ничего иного, кроме игры слов..., негромкой и незначительной. Точнее говоря, всего двух слов поверх маски: лицо Блока или блок лица. Застывшего. Выданного и данного одиножды на всю жизнь, как знак самого себя. Здесь и одновременно не здесь. Живой и потусторонний. Всего лишь присутствуя и не участвуя. Снаружи. И совсем наоборот внутри... Словно бы раз напугавшись..., а затем одеревенев от страха. На всякий случай.

  — Мальчик, подросток, юноша, наконец, поэт, очевидно велiкий поэт с неподвижным, застывшим лицом без мимики. Застывшим... Как маска. Или просто — маска. Без мимики, — сказал я. Или — почти без неё.[7]:57 Точнее говоря, не сказал, но всего лишь — повторил вслед за всеми теми <обывателями, поэтами>, кто знал, рассказывал, вспоминал о нём.

— Сначала во времена его жизни.
— А затем, — вскоре после них...

1. генезисъ

  Казалось бы, любая фотография (воспоминание) — и есть «остановившееся лицо», да ещё и маска, вдобавок. При жизни — посмертная. Оставленная намеренно в качестве образа. Впечатления. Или воспоминания... А после жизни — чужая. Почти неузнаваемая. Раз и навсегда застывшая на поверхности (лица, лицевой). В безуспешной попытке остановиться. Или даже сохранить себя... — Ну, прямо — «Блок какой-то»... Впрочем, оставим.[8]:6 Напрасные разговоры: о лице. С лица. Заподлицо...

— Конечно, можно было бы начать с наследственности (так проще всего).
— И ею же закончить (как говорится, и там уже всего с избытком).
  Дед мой — лютеранин, потомок врача царя Алексея Михайловича, выходца из Мекленбурга (прародитель — лейб-хирург Иван Блок был при Павле I возведён в российское дворянство). Женат был мой дед на дочери новгородского губернатора — Ариадне Александровне Черкасовой.[комм. 4] (А.А.Блок, Автобиография)

  И верно, поэт не соврал (хотя и сказал с’лишком скупыми словами не всё..., далеко не всё). Упомянутый десятью словами дед — Лев Александрович Блок, и впрямь был лютый лютеранин (чтобы не углубляться), немец до мозга (костей). Пожалуй, излишний педант и зануда («ganz akkurat»), настоящий чиновник-чиновник по духу и нюху: демонстративно корректный, сухой, точный. Лицо, впрочем — вылитый Блок. Вершина карьеры, предел мечтаний: вице-директор Департамента таможенных сборов. За два года до смерти Лев Блок вышел в отставку и вернулся с женой в Дрезден. Утомившись пожизненным сражением с расейским бес...порядком. И только покинув лабиринты государственного аппарата, внезапно оказался лицом к лицу с самим собой. Встреча была разрушительной. Жил в Германии (на грани мании) крайне замкнуто, почти ни с кем не общался. Стал нелюдимым. В последние два года подчёркнутая мелочная аккуратность (чисто, по службе) постепенно стала усиливаться, пока не перешла в маниакальный синдром. Всякий день непрерывно наводил в комнате порядок. Переставлял вещи. Для всех предметов (начиная с канцелярских) заказывал предохранители, чехлы, колпачки или футляры. Наконец, оказался в клинике для душевнобольных, где и умер 17 августа 1883 года.[комм. 5]

— Внуку его тогда не исполнилось ещё и трёх лет...

  Другой дед (отец матери Блока)..., чтобы не продолжать в прежнем духе, — был не чета первому (тем более, и внук совсем не походил на него). И всё же, обойти его памятным словцом было бы — дурно. Почти полная противоположность вице-директору Департамента таможенных сборов. Невольно вспоминается что-то очень печальное... из курса начальной химии:

— «уксус плюс сода»..., или «щёлочь минус кислота»...
— не говоря уже обо всём остальном...
  В своём сельце Шахматове (Клинского уезда, Московской губернии) дед мой выходил к мужикам на крыльцо, потряхивая носовым платком; совершенно по той же причине, по которой И.С.Тургенев, разговаривая со своими крепостными, смущённо отколупывал кусочки краски с подъезда, обещая отдать всё, что ни спросят, лишь бы отвязались. (А.А.Блок, Автобиография)

  Старший брат знаменитого химика Бекетова, и сам тоже, что называется, — ботаник..., причём, настоящий. Без подделок. Почти как из гербария. И профессор, и академик — тоже настоящий. Человек натуры совсем не сильной, да и характера — тоже (типично травоядный), и вообще, как и полагается большому учёному — слегка чудак..., не от мира сего. В довершение всех бед — отец трёх дочерей (почти все — «поэтессы», не к столу будь помянуты).

  «Хозяйством занималась бабушка Елизавета Григорьевна, в важных случаях вопросы решались семейным советом, а в крайне важных поручали Андрею Николаевичу выполнить роль главы — пойти «покричать». Андрей Николаевич, в своём кабинете, погружённый в книги, относившийся с полным равнодушием к материальным вопросам вообще и к хозяйственным в частности, не считал себя в праве отказываться от предоставленной ему роли главы, по призыву вставал с своего кресла, закладывая руки в карманы, нахмуривая брови, выходил на крыльцо, место самых важных объяснений, рассеянно оглядываясь, в какую сторону надо «покричать», выполнял более или менее неудачно свою роль и тотчас принимал своё обычное добродушное выражение, самодовольно улыбаясь, явно переоценивая свою заслугу, шагал обратно к своим книгам и гербариям».[9]

  Однажды дед мой, видя, что мужик несёт из лесу на плече берёзку, сказал ему: «Ты устал, дай я тебе помогу». При этом ему и в голову не пришло то очевидное обстоятельство, что берёзка <краденая> срублена в нашем лесу. (А.А.Блок, Автобиография)

  Уже после 1883 года, во времена почти без просвета, будучи смещённым с поста ректора университета, дед Блока ещё более десятка лет продолжал читать курс ботаники в Петербургском университете, — пока окончательно не потерял способность совершать поступки..., — какие бы то ни было.[комм. 6]

 Там старец шел — уже, как лунь, седой,
 Походкой бодрою, с весёлыми глазами,
 Смеялся нам, и всё манил рукой,
 И уходил знакомыми шагами.[4]


А.А.Блок, «На смерть деда»
1 июля 1902 г. с. Шахматово
— включая и самые элементарные...

  Летом 1897 года старого профессора Андрея Бекетова разбил паралич (точнее говоря, обширный инсульт), — а затем, говоря номинальным образом, он прожил ещё пять лет в кошмарном состоянии (уже) не человека и не ботаника. Лишённый возможности самостоятельно ходить, двигаться и разговаривать, он провёл последние свои годы возимым в кресле на колёсах и перекладываемым в кровать.

  Бывший ректор Императорского университета Андрей Бекетов скончался 1 июля 1902 года всё в том же Шахматове (лето), — и его ветхий труп, продолжая действовать с какой-то изуверской настойчивостью, тоже привезли хоронить в стольный град Петербург.[комм. 7] Пожалуй, среди ближних предков поэта Блока он был — самым нормальным и психически здоровым человеком. Поэзии и славы своего внука он так и не узнал, ботаник эдакий...

— впрочем, это уже — лишнее..., совсем.[10]:11
  Отец <...> был человек неуравновешенный, <...> он держал свою жену впроголодь, бил её; это послужило причиной их развода через год после свадьбы. Был в то же время выдающимся музыкантом и тонким стилистом.[11] ( Я.В.Минц, «Александр Блок», 1928 г.)

  С каждым шагом всё ближе и ближе ко времени и месту... И всё дальше — от существа и лица. Впрочем, сразу оговорюсь: не следовало бы придавать этому особого значения. Ровно таким образом происходит и сама жизнь. Ничего более. Чуть ниже, покончив с родственниками, я разберусь с этим «противоречием» по-быстрому.

  Отец Блока — особая статья расходов, похоже — имевшая окончательный вид, последний перед диагнозом. «По наружности он был высокий, очень худощавый, сутуловатый, несомненно еврейского, благородного типа мыслителя и пророка (о чём он мыслил, будет речь дальше), но к особо скорой дружбе ни внешность Блока, ни его манера говорить и относиться к собеседнику — не располагали; невольно чувствовалась огромная самостоятельность мысли и большая гордость».[12]

 Так, с жизнью счет сводя печальный,
 Презревши молодости пыл,
 Сей Фауст, когда-то радикальный,
 «Правел», слабел... и всё забыл;
 Ведь жизнь уже не жгла — чадила,
 И однозвучны стали в ней
 Слова: «свобода» и «еврей»…[4]


А.А.Блок, «Возмездие»
после 1910 г.
— так можно было сказать только издалека, со стороны...

  «...Отец поэта, блестящий юрист и музыкант, был клиническим садистом, мучившим двух жён и окончившим свои дни одиноким неопрятным душевнобольным. О том, что значило быть сыном Демона, писалось «Возмездие»...[13]:72

— фраза следует за фразой. Как минимум.

  Между тем, не станем напрасно вспоминать и морщить остатки лица: никакого отца у Блока не было. Не было, прежде всего, как предмета. И напротив того, он был — как тяжкое отсутствие. Пустое место, отшибленное в детстве. Некроз... Всего лишь тяжёлая кровь, пожизненная травма и такой же раздражающий фактор. Особенно, если глядеть изнутри. Причём, с любой стороны..., от каждого из них.

— редкий случай взаимности...

  Сын и отец? Как бы не так!.. Первую половину жизни они почти не общались и не сообщались (да и вторую, собственно — почти так же). Всё сказанное Блоком об отце сквозит крайним несочувствием, почти открытой (полостной!) брезгливостью и, одновременно, жгучим желанием скрыть свои «дурные» чувства: за краткостью, за фразой, за рифмой или ритмом. Положа руку на сердце: лучше бы его вовсе не было на свете, этого мерзавца..., пардон, отвратного человека. — Больше десяти лет Блок пытался закончить поэму, (отчасти) посвящённую смерти отца. «Возмездие», она называлась (не слишком ли красноречиво). — Нечто вроде попытки самоанализа. Так и не доведённая до законченного состояния. Полностью лишённая диалога. Изданная спустя... полгода после смерти автора (зачем?) трафаретными доброхотами и некрофилами.

...я встречался с ним мало, но помню его кровно...
а немец думает: родня [14]
— вскрытие..., почти трепанация...

  — Но даже в «нормальной», почти канцелярской автобиографии, едва речь заходит об этом отце, каждая строчка Блока-младшего отмечена отстранённостью, отчуждением, попыткой сказать просто и нейтрально. Достигнув, наконец, драгоценного эффекта отсутствия.[комм. 8] — «Я встречался с ним мало, но помню его кровно. Детство моё прошло в семье матери»... — Почти сразу после рождения сына мать Блока разорвала отношения с мужем и впредь старалась о нём не говорить. Несомненно, это была громадная неудача, сделавшая из жизни остаток.

— или нечто иное, о чём ещё придётся сказать...

  Пожалуй, вполне довольно было бы и того одного с них обоих, что..., едва узнав о «поэтическом баловстве» Александра Блока-младшего, этот отец настрого запретил ему подписывать стихи так, чтобы они допускали хотя бы какое-то двойное толкование и «могли опозорить его имя» (ведь он «тоже» был Александром). Собстственно, после этой беседы отца против сына и появилась тавтологическая подпись, знакомая с детства..., навязшая как штамп..., немного странная на ощупь... И на взгляд. Даже на первый. «А.А.Блок» — казалось бы, почему? Зачем? Что за странное «А.А.»? — Да потому и затем только, чтобы не «А.Л.» Кажется, они оба одинаково не хотели перепутаться... Между собой.

 Отец лежит в «Аллее роз»,
 Уже с усталостью не споря,
 А сына поезд мчит в мороз
 От берегов родного моря…[4]


А.А.Блок, «Возмездие»
— не слишком ли забавно, после всего?..[15]:511

  И стеснялись, и старались забыть, и брезговали они друг другом — пожизненно. А затем — и посмертно. Стеснялись. — Да... И не желали знать. Словно шелудивого братца. Или срамной болезни. Один — поэта и позора своего (в первом браке) стеснялся, другой — варшавского еврея и партикулярного ничтожества, мелкого человека, отвратного чудака со «странностями». Незаконченного профессора и такого же садиста. Не дай-то бог, чтобы принёс родственничка. Тем более — отца. Такого, о котором — как о покойнике. Или очень тихо. Или совсем... молча. Пустые старания: скрыть. Опустить... Всё равно — другие поднимут и скажут. Всё что умолчано. А забыть такое можно только через беспамятство (амнезию). И даже «возмездие» не поможет.[16]

— а также искупление, может быть?

  «...Он плевал на её крест, бросал на пол её Евангелие и, разумеется, злился, когда она молилась. Но какую нужно иметь утончённую жестокость, чтобы бить по лицу, как он это часто делал, нежную, любящую жену, очень молодую, почти ребёнка. Между прочим, он бил её обручальным кольцом.[комм. 9] <...> Когда я узнала, как обращается Александр Львович с женой, его вид стал внушать мне ужас. Да, в этом человеке было что-то страшное, поистине дьявольское. <...> Он был слишком отвлечённый человек и совсем не знал, как нужно обращаться с детьми, он не умел ни приласкать Сашу, ни позабавить, ни говорить с ним на его детском языке, применяясь к его понятиям, ни подарить ему какую-нибудь игрушку или лакомство. Ребёнок, очевидно, чувствовал в нём что-то страшное и глубоко чужое. Дети вообще очень чутки, а маленький Блок был особенно чуток. В этом чужом человеке, который иногда откуда-то являлся и как будто чего-то ждал от него, не было ничего милого и ничего того, к чему ребёнок привык от всех, кто его окружал».[17]

 Отец в гробу был сух и прям.
 Был нос прямой — а стал орлиный.
 Был жалок этот смятый одр,
 И в комнате, чужой и тесной,
 Мертвец, собравшийся на смотр,
 Спокойный, жёлтый, бессловесный.[4]


А.А.Блок, «Возмездие»
— впрочем, это уже лишнее..., не более, чем подробности.[10]:11

  Пожалуй, больше всех отличился в этом деле рассеянный профессор Бекетов, удивительно цельная натура (довольно одного взгляда на его лицо..., для тех, кто понимает). Каким-то чудом (вероятно, православным) он сумел не только помочь мужичку донести срубленную берёзку до дома, но и попутно выдать свою девятнадцатилетнюю дочь за вполне заурядного приват-доцента, ни с одной стороны не представлявшего собой мало-мальски серьёзной «партии». Тем более курьёзно, что дело шло о вполне нормальном, традиционном браке, в результате которого могли родиться дети..., — и не только дети, прошу прощения, но и ещё кое-что поверх...[комм. 10] Во всяком случае, сегодня, — спустя более сотни лет, — это заметно с особенной выпуклостью.

— на том месте, где должно быть углубление.
  Письма Ал. Льв. к жене, писанные вскоре после разрыва, к сожалению, погибли при пожаре Шахматовского дома. В них любовь Ал. Льв. выражается с великой силой и глубиной. Он каялся в своих ошибках, называл ее мадонной и мученицей, но надо всё-таки понимать, что и вторая его жена, женщина далеко не избалованная жизнью и с самыми твёрдыми правилами, тоже ушла от него после четырёх лет брака, ушла обманом, увезя с собой трёхлетнюю девочку. Очевидно, Ал. Льв. был непригоден к семейной жизни по какой-то атавистической, ненормальной жестокости, вероятно, унаследованной им от предков со стороны его матери, урождённой Черкасовой.[17] ( М.Бекетова, «Воспоминания о Блоке» )

  Впрочем, оставим пустые разговоры об отцах и детях. Сказанного и так более достаточно, — для небольшого наброска головы, — впрочем, имеющего вид окончательный. Наконец, несколько слов, так сказать, о носительнице или матери, — этой «нежной, любящей жены, очень молодой, почти ребёнка», — ни характер, ни натура которой не могла составить ни малейшего противодействи или хотя бы конкуренции пресловутому «Ал. Льв. Бл.»

— ни в один из необходимых моментов биографии...

  Само собой, столь яркие & ярые начальные впечатления не проходят даром. Точнее говоря, они попросту не проходят... и стóят дорого. Иногда — очень дорого. Фрагментарно описанное здесь приключение, с которого (в возрасте девятнадцати лет) столь ярко началась семейная & взрослая жизнь, не могло не оставить отпечаток и на матери Блока. Тем более, что и с самого детства она не отличалась особенным здоровьем. Нармальностью. Или хотя бы уравновешенностью, на худой конец. И здесь проще всего снова судить с голоса её сестры... «В детстве Александра Андреевна была очень нервная, истеричная девочка, капризная и непокорная. Нередко находили на неё припадки беспричинной злобы, которые быстро проходили, сменяясь такой милой, горячей ласковостью, такой шаловливой, заразительной весёлостью, что все забывали неприятные проявления её характера. Она была резва, откровенна, в высшей степени непосредственна. Во всем складе её, даже физическом, было что-то бурное и буйное. Её детские болезни всегда проявлялись резко: сильным жаром, бредом, беспамятством, острыми болями. Ни у кого из её сестер не было такой сильной скарлатины и кори, как у неё. Последствием скарлатины, по приговору докторов, и явился тот порок сердца, которым она начала страдать лет с шестнадцати».[17]

— со всеми вытекающими последствиями...

  Впрочем, не будем преувеличивать мелочи: само по себе «сердце — не порок», конечно. Куда слабее и порочнее было всё то, что находилось вокруг него.

Эй, вы куда!?.. — статья ещё не закончена!..






Ком’ ...ментарии

...комментарии задним числом, как всегда...
задним числом...[18]


  1. В качестве маленького отступления (под Москвой), чтобы самому не городить сотню лишних слов, обращусь напрямую — к свидетелю Иеговы..., вернее говоря, его родной тётке. — Мария Бекетова (и не она одна) более чем внятно рассказывала о том же вопросе в своих «Воспоминаниях о Блоке» (которые я ещё не раз упомяну здесь..., и всякий раз всуе):
    «В ту же зиму на Лахтинской <улице> нарисован был Константином Сомовым портрет Александра Александровича, заказанный художнику «Золотым Руном». Сеансы происходили <дома> у Блоков. В эти часы захаживал часто Кузмин и другие литераторы. Художник тщательно оберегал портрет от посторонних взглядов и показал его только тогда, когда он был вполне закончен. Прежде всего он пожелал узнать мнение матери. Она подошла, и сердце у неё упало: такое тяжёлое впечатление произвёл на неё портрет: сходство только в чертах. Выражение рта и глаз неприятное и нехарактерное для Блока, освещённое художником субъективно. Вместо мягких кудрей на портрете тусклые шерстяные волосы.
    — Мне не нравится, — сказала мать.
    — Вы совершенно правы, мне тоже не нравится, — грустно промолвил художник.
    К сожалению, этот портрет довольно распространён, а между тем он даёт превратное понятие о Блоке»... — На этом месте прерву цитату, и без того исчепавшую тему до самого донышка. — Оставим пустые разговоры. Итак, первое слово сказано: кто прочитал, тот увидел. В конце концов, не такая ли судьба постигла — один за другим — все рукотворные портреты Блока? Или, говоря шире (в общем), все рукотворные рисунки за последние две тысячи лет, пытающиеся «изобразить неизобразимое», слепить руками «образ нерукотворный». Причём, всякий раз рисуя снаружи нечто, подавляющим образом существующее только изнутри... Разумеется, каждую из таких попыток ожидал очередной невидный провал. Ибо все они (как один) изображали не образ, а его — подобие. В известном согласии с самим собой. Но — не с ним (ибо не ведали, что творят, только рисовали)... — Пожалуй, совершу и я (днесь) свою попытку, начавши дело совсем с другой стороны. И совсем с другими намерениями...
  2. ...в отличие, скажем, от того же Алексашки Пушкина, нашего патентованного «№1» русской литературы, который при жизни, мил человек, носил при себе совсем не то лицо (или образ), которое пристало бы иметь «гению словесности» или «светочу поэзии». Вследствие чего, говоря к примеру, просвещённые современники Александра... Сергеича, и прекрасно...душные друзья-коллеги не слишком-то высоко его ставили. Потому что не таким, — ох, совсем не таким должен быть «настоящий поэт». Что уж тут поделаешь!.. — ошибка природы. Или насмешка (её же). Не будем закрывать глаза на очевидное: изрядно потрудиться над её выправлением пришлось уже потомкам, в поте и крови лица ваяя и вываивая в гипсе, мраморе, бронзе, граните или масле (поверх холста) тот истинный облик, которым, по нашей приматской природе понятий, непременно должен был иметь «велiкий пиит», чтобы соответствовать своему высокому (на)званию.
      Фасад и начинка... Кошмарная проблема всех времён...
      — Совсем не по-пушкински обстояло дело с Александром Блоком, нашим «№2» по части номенклатуры русской поэзии. Глядя на него, сердешного, кажется, и комар носа не подточит. Находясь «пред лицем» его фотографий (не портретов и не бронзовых статýй!..), иной раз, сразу и не разберёшь, чтó здесь «более» веет велiчием: его изображение или всё-таки — поэзия, после всего. — Разумеется, мне скажут: зачем же делить, они обои вместе. И конечно же, я отвечу: а шли бы вы, друзья мои...
  3. К слову сказать, небрежно упомянутая тут «отроческая безволосость лица» — ещё один из мягких признаков высокой инвалидности, пожизненного изъяна, перенесённого из наследственности и раннего детства. Как маленькая печать (или знак, — точнее говоря, целая серия столь любимых Блоком знаков, символов), оставленных болезнью на лице. — Для тех, кто умеет читать... Или хотя бы видеть...
  4. Впрочем, и здесь получилось не всё так гладко. Как писала Мария Бекетова в своих воспоминаниях о Блоке, «прадед поэта, Александр Львович Черкасов, судя по скудным сведениям, дошедшим до нашего времени, слыл человеком из ряда вон деспотичным и жестоким». — Между прочим, замечу, что Александр Львович Черкасов приходился, в свою очередь, дедом — Александру Львовичу Блоку (отцу поэта), человеку жестокому, жёсткому, который бил свою жену (в течение года совместной жизни) и, как врут очевидцы, держал её впроголодь.
  5. Согласно аккуратно хранимому (в специальной папочке) завещанию, труп Льва Александровича Блока (не без осложнений, конечно..., — благо, дело было летом, не слишком прохладным) перевезли в специальном чехле из дрезденской клиники обратно — к месту службы, в Санкт-Петербург и там похоронили на Волковском (лютеранском) кладбище. В футляре, разумеется.
  6. Не вызывает ни малейшего сомнения, что именно он, владелец усадьбы Шахматово ботаник Бекетов со своей тотальной рассеянностью, рассеянием и недержанием всяческой мочи выступил в роли главного провокатора и причины, — о чём ещё будет речь (ниже). Если бы не его тотальное неучастие, невидение и неведение мира вокруг себя (за исключением, разве что, хербария), никогда не появился бы на свет этот А.А.Блок. Не говоря уже о его дочери (Ал. Андр.), которая имела бы совсем иную биографию и никогда не вышла бы замуж за этого выморочного доцента «правоведения». — Впрочем, оставим запоздалые разговоры, — как говорил один мой старый приятель, — пустое дело, всё равно из этой дырки больше ничего не вытекает.
  7. Конечно, путь от Шахматова до Петербурга не сравнить с длинной дорогой от Дрездена, которую проделал труп другого деда. Между прочим, на Николаевском вокзале в Питере гроб с телом Андрея Николаевича встречал его старинный друг Дмитрий Менделеев (ему осталось жить четыре с половиной года), отец будущей «жены» Блока. — Пожалуй, на этом можно было бы остановиться, если бы не одно обстоятельство...
  8. Потрясающие по своей выразительности сыновние комплексы & комплекты Блока немедленно вызывают воспоминание о допотопном (ф) Ёдоре Достоевском, ненавидевшем своего отца до дрожи в последних поджилках и — испытавшим потрясающий приступ эйфории, когда его, наконец, прирезали взбунтовавшиеся крестьяне. Собственно, результатом этой грандиозной эйфории стали «Братья Карамазовы», громадная сточная канава, целиком посвящённая тайной радости отцеубийства. — До блоковского «Возмездия» громадное расстояние. Или всего два шага (в зависимости от направления, само собой).
  9. Само собой, речь здесь идёт и может идти только об отце Блока. От начала и до конца, это спектакль одного актёра, так сказать, милый бенефис, вся слава за который нераздельно принадлежит ему. Подобное агрессивное поведение имеет причину и корень исключительно в жёстко-параноидальной природе его психической патологии, причём, не компенсированной ни внутренней работой, ни соответствующим лечением. — Между тем, в натуре его «нежной, любящей жены, очень молодой, почти ребёнка» (вдобавок, слегка беременной, — добавлю от себя, немного понизив голос), несомненно, имелся целый букет качеств, провоцирующих этого невысокого инвалида на пароксизмальный ответ.
  10. Пожалуй здесь я вынужден поставить отточие..., поскольку для меня существо проблемы выглядит особенно выпукло, как для стороннего... и даже более того — постороннего наблюдателя. Ни разу за свою жизнь не отличившись трафаретным людоедским поведением, составляющим общее место человеческой популяции, — временами, с ужасом почти мистическим я вынужден наблюдать, как деторождение, — дело, по их собственному мнению, исключительной важности, сплошь и рядом поручается совершенно случайным людям, степень внутреннего или внешнего уродства которых находится далеко за пределами допустимости продолжения рода. Проще говоря, сплошь и рядом имеет место репликация или размножение сущего дерьма, которому и в одном-то экземпляре существовать не имепет никакого резона. — Как следствие, нарастающая инвалидность популяции, которую я, конечно, не могу не приветствовать (издалека), но и приветствовать тоже как-то странно. — Не говоря уже о вероятностном рождении Блоков. Иногда даже — полных.



Ис’ ...сточники

...источников может быть много, но исток — всегда один...
кроме источников


  1. Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  2. Иллюстрация.Михаил Савояров, «внук короля» — в костюме и в образе савояра, паяца, гаера (с галстуком висельника на шее), (не) любимая фотография Михаила Савоярова. С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (С-Петербург). Эту фотографию чаще других Савояров дарил со своей подписью, подарил он её и Александру Блоку (в 1916 году они обменялись своими фотокарточками).
  3. Данте Алигьери. «Божественная комедия» (перевод М.Лозинского). — Мосва: Правда, 1982 г. — («Ад», песнь третья).
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 А.Блок. Собрание сочинений в восьми томах. — Мосва: ГИХЛ, 1960-1963 гг.
  5. «Блок без глянца» (составители П.Фокин, С.Полякова). — СПб.: «Амфора», 2008 г., 432 стр.
  6. ИллюстрацияАлександр II, посмертная маска — снятая в день его убийства и смерти: 1 марта 1881 года
  7. Орлов В.Н. «Жизнь Блока» («Гамаюн, птица вещая»). — Моква: «Центрполиграф», 2001 г., 618 стр.
  8. Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без права переписки. — Сан-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  9. А.И.Менделеева. «Менделеев в жизни». Записи прошлого. Воспоминания и письма. — Мосва: Издание М. и С. Сабашниковых, 1928 г.
  10. 10,0 10,1 М.Н.Савояров, 2-й сборник сочинений автора-юмориста. Песни, Куплеты, Пародии, Дуэты. Петроград, 1915 г. — «Это уже лишнее!» (комические куплеты).
  11. Минц Я.В. Александр Блок (Патографический очерк). — Клинический архив гениальности и одаренности (эвропатологии). 1928 г. Вып. 3. Том 4. Стр.45-54.
  12. Е.А.Бобров. «Воспоминания о Блоке», в книге: «Блок без глянца» (составители П.Фокин, С.Полякова). — СПб.: «Амфора», 2008 г., стр.98.
  13. Эткинд А.М. «Содом и Психея» : Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. — Мосва: ИЦ-Гарант, 1996 г. – 413 с.
  14. Иллюстрация — папа Александр Львович Блок (1852, Псков — 1909, Варшава) — правовед, профессор Варшавского университета, отец Александра Блока (~ начало 1900-х).
  15. Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
  16. А.А.Блок. «Возмездие». — Петербург: Алконост, 1922 г.
  17. 17,0 17,1 17,2 Бекетова М.А. «Воспоминания об Александре Блоке». — Мосва: Правда, 1990 г.
  18. ИллюстрацияПоль Гаварни, «A cavalry trumpeter on horseback». Courtesy of the British Museum (London). Итальяно-савойская акварель: «трубач в отъезде туда» — (вид с тыла на фасад, задним числом): 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.




Лит’ература   ( без блока, вероятно )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф: Портал
EE.png




см. дальше




Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только один автор.
— Всяк имеющий странное желание что-то поменять в этом тексте, —
может внести в него свою лепту: малую или боль’шую...

* * * Статья публи’куется в...первые : текст, редактура и оформлениеЮр.Савояров, esc.

«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»