Дмитрий Богемский (Михаил Савояров. Лица)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
сыгравший... не в тот... ящик...
автор : Юр.Ханон
       ( не считая внука короля )
Жестокой забытый... Король жестокой эксцентрики

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание



Дима Богемский...,« милый друг »

( или ещё одно бревно поперёк дороги )


Дима наш, не-об-хо-Димый,  
— Ну, попробуй: обойди...
[1]   
( Михаил Савояровъ )

...с другой стороны, но ведь и современная жизнь едва ли не каждый день даёт нам тысячи и миллионы примеров...
наш друг
(др.Египет, 2850 до н.э.) [2]

В
сего несколько слов в качестве предисловия... И в самом деле, нужно ли взыскать большего? Ведь все давно привыкли и не считают нужным каждый раз удивляться старому как мир человеческому обычаю: ведь не зря же (в своё время) одна очень древняя книжка указывала с настойчивостью, достойной лучшего применения: «не убий, не укради, не произнеси, не возжелай, не вырой и проч, и проч...» Но с другой стороны, ничто иное, как именно этот драгоценный артефакт доисторической жизни людей (как-никак, высшая форма органической жизни!) даёт нам сегодня судить с высокой долей вероятности, что десятки неприглядных явлений, с вящей педантичностью перечисленные на страницах ветхого писания, всё-таки имели место, если потребовалось создать столь крупное литературное произведение, целью которого было ограничить негативные проявления в среде людей. А значит, мы можем понять, что даже в те (несомненно, святые и возвышенные) времена регулярно происходили нарушения не только общественного правопорядка, но и упомянутых заповедей, когда всякий смертный (или, по крайней мере, многие из таковых) вполне могли произвести одно или несколько действий из предложенного выше списка, совершив своё «убий, укради, произнеси, возжелай, вырой и проч, и проч...» С другой стороны, и современная жизнь едва ли не каждый день даёт нам тысячи и миллионы примеров (довольно только ознакомиться с ежедневными новостями), когда начинает казаться, что и по сей день элементарные заповеди из старого списка так и не возымели своего благотворного действия. А перечисленные в скрижалях «не убий, не укради, не произнеси, не возжелай, не вырой и проч, и проч...» так и не принесли результата, несмотря на вполне достаточное, как казалось, время и проделанную работу. И по сей день едва ли не каждый семейный шкаф скрывает в своих сокровищницах по нескольку родных скелетов, а время, несмотря на благотворные качества по массовому укрыванию и стиранию, нет-нет — да выкидывает на поверхность почвы очередную зарытую собаку.

Не говоря уже о других животных, ничуть не менее выразительных.

  — Вот так и аз, грешный... Едва ли не четыре десятка лет посвятив тяжкому недоумению и попыткам постичь некую почти сюрреальную по своей странности картину тотального умолчания персоны и наследия Михаила Савоярова, я всякий раз выделял из неё отдельно стоящий вопрос о полном отсутствии — здесь и сейчас — его живого голоса. Пускай даже и в виде самых жалких остатков: заезженных рудиментов на скорости 74 оборота в минуту. И в самом деле, немой вопрос напрашивался сам собой: кáк тáк могло получиться, что самый популярный (и скандальный) «рвотный шансонье» последних лет Империи (песенки которого распевал весь Петроград),[3] знаменитый «король эксцентрики» и единственный «русский фумист» не оставил по себе ни одной граммофонной записи? Да-да, я ничуть не оговорился, именно так: ни одной...[комм. 1] И вот, разгадка пришла сама..., буквально говорю: сама, спустя годы..., когда я был занят уже совсем другими делами и вовсе не глядел в ту сторону. И вдруг, ответ обнаружился сам собой: и где!.., едва ли не под собственным носом или между пальцами рук. Точнее говоря, опять — там же, в искомом шкафу, среди сто раз читанной-перечитанной записной книжки. Когда три слова..., всего три забавных слова (ничуть не сложнее тех, что обычно пишут на заборе!) — как оказалось, скрывали под собой и ключ, и замóк, и петли, и даже самую дверь..., короче говоря, всё досье, необхо...димое и достаточное для разгадки, а также прилагаемые к ней «три источника и три составных части» обсуждаемого явления.[4] Пожалуй, эту брутальную фразочку, повторённую едва не с десяток раз, я оставлю (пока) при себе, чтобы зря не портить шкурку..., — миль пардон, я хотел сказать, — песенку и оставить на конец хотя бы малый остаток того ржавого гвоздя.

А посему, отложив мемуарную шелуху, поскорее перейду к делу, — сразу взявшись двумя руками за одно место...




  Звезда первой величины русской сцены Фёдор Шаляпин впервые записался на пластинку в 1902 году. Присутствовавшая при этом комиссия, созданная граммофонными фабрикантами, вручила артисту за каждый исполненный номер по 2000 рублей.
  Не менее популярная в те годы исполнительница Медея Фигнер за запись, длившуюся всего несколько минут, получила от одной американской компании $2000.
  Журнал «Граммофонный мир» в 1910 году провёл статистическое исследование, целью которого было выяснить, как часто артисты работали в <звукозаписывающих> студиях. На первом месте оказался г-н Богемский — он записал 805 произведений, г-н Сарматов — 425, г-н Вавич — 340, все остальные — менее 300. (Для сравнения: полная дискография Владимира Высоцкого насчитывает 360 песен). Рекорд среди артисток установила супруга г-на Богемского г-жа Эмская. В её личном каталоге — 405 записей.
  «Иметь дело с граммофонными компаниями, конечно, стоило, — вспоминал известный тенор петербургской Мариинской оперы г-н Александрович, — это и заработок неплохой, и реклама хорошая...» [5]
...заметка из газеты «Коммерсантъ» ( 1998 г. ) [комм. 2]



Д
митрий Анисимович Богéмский..., прошу прощения, я хотел сказать: Дми́трий Они́симович Берко́вич (23 марта 1878, Херсон [комм. 3] — 12 марта 1931, Ленинград) — один из самых успешных в 1910-е годы функционеров от массового и популярного искусства: автор фельетонов, рассказов и скетчей, писатель и поэт, автор-исполнитель эстрадных жанров, мелодекламатор и пародист; кроме того, издатель и главный редактор влиятельного журнала «Граммофонный мир» (1910-1917 гг.) — На всякий случай вместо завершения краткой справки приведу следующие слова, которые (даже на первый взгляд) сказал не я. Итак: мне кажется, было бы не лишним «...хотя бы коротко рассказать об этом человеке, сыгравшим заметную роль как в развитии русской грамзаписи, так и в становлении советского эстрадного искусства»...[6]

Да вот и правда... (кто бы спорил).

  Дми́трий Они́симович Берко́вич родился ранней осенью 23 марта 1878 года в стольном граде Херсо́не (Южная Малороссия, дальше нрзб.); старший сын в еврейской (совсем не бедной) семье выкрестов из большого влиятельного клана Берковичей-Берковицев,[комм. 4] распространившегося на две империи, от Херсона и Одессы — до Вены и восточно-приграничных волостей Австро-Венгрии. Эта славная фамилия, имеющая патро’нимическое происхождение от мужского имени Беер, Беэр или Бэр (по-украински Берко), за последние сто лет империи, без преувеличения, сотворила чудеса активности, предприимчивости и ассимиляции, в которых г-н Дмитрий Богемский если и не стал высшей точкой достижений, то (вне всяких сомнений) мог бы послужить превосходным примером..., чем-то вроде индикатора или поплавка, показавшего всю глубину игры — на поверхности воды. О последнем, впрочем, очень коротко, в пределах следования главной теме... и ничуть не претен’дуя на полное разследование.

...человек живой, обаятельный, общительный, темпераментный и легко сходившийся с себе подобными, он воспринимал любое обучение как ещё один удобный повод наладить связи и расширить знакомства...
наш милый друг [7]

  Через три года после рождения сына-Дмитрия семья вернулась в Одессу (один из центров малороссийской ветви Берковичей). Окончив местную гимназию, в 1895 году Дима Беркович поступил в Киевский университет св. Владимира, причём, сразу на два факультета: медицинский и юридический (и в самом деле, какие же ещё науки можно было себе выбрать... после Одессы). Впрочем, не будем попусту сомневаться: обе науки интересовали его довольно слабо (чтобы не произносить более определённого слова). Человек живой, обаятельный, общительный, темпераментный и легко сходившийся с людьми, он воспринимал любое обучение как ещё один удобный повод наладить связи и расширить знакомства. Разговорчивый, остроумный, яркий и даже эксцентричный молодой человек, прекрасно владевший собой и языком, он быстро располагал к себе и как-то незаметно (сам собой) оказывался в центре всеобщего внимания: настоящий лидер, душа общества. Несомненно, мастер слова: сначала устного, а затем и бумажного. Причём, самого широкого профиля. — Узковатый киевский мир, впрочем, очень скоро приелся: всё время хотелось чего-то большего.

  Спустя три года киевской тоски Дмитрий Беркович бросил свои университеты и подался в Москву, где пустил в ход все кондиции, вскорости обеспечив себе неплохое место на ниве печатного слова. Родственные связи кое-какие имелись..., плюс рекоммендации, необходимые письма (кому надо), завёл нужные знакомства, само собой... Затем принялся писать множество разных текстов и отсылать в разные редакции. Поначалу, впрочем, не удавалось выбрать нечто главное и сосредоточиться на чём-то одном, — плодовитый, темпераментный и работоспособный сотрудник, он стал типичным газетчиком, писал всё, что пойдёт в печать: текущие хроники, заметки, сатирические стихи, фельетоны, бытовые рассказы, характерные сценки... На регулярной основе сотрудничал в юмористических журналах «Будильник», «Шут» и даже «Осколки» (где в своё время отметился Антоша Чехонте). В основном, конечно, напирал на то, что имело спрос: лёгкие жанры, актуальные и модные темы, бытовые и юмористические фельетоны, рассказы, повести и «даже» романы, ради смеху. Первый из них, «Понедельник» (пародия на толстовское «Воскресение») имел успех и вскоре был опубликован отдельной брошюрой (о пятидесяти шести страницах).[8] А затем, когда весь тираж разошёлся среди непритязательных любителей литературных гримас, последовали ещё и два «продолжения» того же самого.[9] Уже в первом своём романе бравый херсоносец Беркович показал (выставил наружу) типический характер пересмешника, не претендующего на особую глубину (во всех смыслах этого слова).

— И в самом деле..., было бы ещё — на что́ претендовать...

  Уже в первые времена наметилась курьёзная особенность характера: нигде не публикуясь под своим настоящим именем, молодой беллетрист широкого профиля выбирал себе по всякому случаю разные псевдонимы (главное, чтобы они имели забавный вид, в той или иной степени), словно бы импровизировал, не в состоянии остановиться и выбрать что-то окончательное. Газетные заметки чаще всего выходили вовсе без подписи. А первые значительные издания появились под псевдонимом «Майор Поленов». Затем один за другим последовали пересмешные имена, часто напоминающие детские дразнилки: Максим Сладкий, ДАБ, Маркиз из Суук-Су, Граф Худой, Олег Северный и так далее (всего около двух десятков псевдо’имён).

...пожалуй, одна только разность была между ними, примерно та же, как между объёмом и плоскостью...
наш милый друг [10]

  Отдельным образом от прочих (да-да, именно так, это я произнёс: «отдельным образом»), среди десятка литературных призраков появился ещё и «Дмитрий Богемский». Далеко не сразу последний псевдоним стал первым & основным (едва ли не до последних лет оставались в ходу и прежние варианты) и, тем более, не сразу превратился в паспортную фамилию..., — вместо старорежимного Димы Берковича (чтоб о нём все позабыли). И ведь в самом деле позабыли!.., в 1920-е годы «зрелый мастер» эстрады, сорокалетний Дмитрий Богемский почти полностью вытеснил своего однофамильца..., прошу прощения, тотемного прототипа из Херсона и Одессы. А до тотальной сталинской паспортизации (и, тем более, до пламенного 1937-го) пламенный мастер слова, слава богу, не дожил, так и упокоившись на литераторских мостках (Волковского православного кладбища), — а на гранитной глыбе была выбита та же вымышленная фамилия («не богемная, а богемская»), что и на большинстве его грамм...пластинок.[11]

Впрочем, не слишком ли далеко я забежал в...перёд (почти до самого надгробия)?..

  И правда (оно как будто рядом)... Оглядываясь на зад, даже и поневоле впечатляет (вполне обычный для того времени) путь духовного у...совершенствования, пройденный молодым беллетристом: от одесского выдвиженца берковича до настоящего столичного богемского. А если говорить ещё точнее, то — почти от эсера до типичного кадета (чтобы не вспоминать всуе о Пуришкевиче).[12] Подобно легендарному герою аверченковского рассказа «левею!..»,[13] — буквально в те же годы (1905-1910) негорькому г-ну «Максиму Сладкому» удалось пройти ту же дорожку, но только — «ракоходом» (слева направо)..., так что где-то в 1907 году (по моим скромным прикидкам) они очевидно должны были встретиться — чтобы тут же распрощаться. Иванов и Беркович: одному налево (до вологодской губернии), другому — направо (в Питер, вестимо). Обычный путь «разочаровавшегося интеллигента» (миль пардон) во времена «победившей реакции». Собственно, в этом месте я мог бы и помолчать: не так уж и трудно обойтись без обычного, трижды жёваного набора слов, когда вполне довольно двух-трёх выразительных названий — из репертуара главного героя. Особенно если учесть, что всё это время он был вполне «в своём репертуаре» (чтобы не вспоминать ещё и о «праве»).[14] Итак, прошу откушать: хроника текущих событий.
1900 г. «Вне колеи»: рассказы и очерки (Майор Поленов); [15]
   1901 г. «Загубленная жизнь: рассказ из Петербургской жизни» (Максим Сладкий); [16]
    1907 г. «Сумерки: Четыре будничные картины», пьеса (Олег Северный);
     1911 г. «Прочувственное слово», мелодекламация «На смерть Столыпина» (Дмитрий Богемский);
      1916 г. «Что читать и что петь? Сборник новейших декламаций, куплетов и патриотических песен...» (Дмитрий Богемский); [17]
       1919 г. «Под красным знаменем», современный этюд в 1 действии (Олег Северный). [18]

Она из школьной клетки,
Он — бравый капитан,
И в глубине беседки
Их начался роман.
Она — в пылу экстаза,
Волшебный месяц май,
И ей открылся сразу
   Магомета рай.
 Давно уж ночь настала,
 Стомила нега, лень,
 И страшно опьяняла
 Цветущая сирень.
 Как сладко и как мило,
 — О милый, не бросай,
 Вот в этом-то вся сила,
   Магомета рай.[19]


Д.А.Богемский
«Рай Магомета» (куплеты)

  — Да..., «время», брат, оно никого не (по)щадит. Даже если и неземной кто попадётся...,[20] ненароком. Хотя, как раз этим-то добром Дмитрий Анисимович никогда не грешил. — Журналист, беллетрист, юморист, пародист, писатель, поэт, мелодекламатор, главный редактор... Весь этот джентльменский набор удивительным образом совпадает с послужным списком громадного числа мастеров на все руки, цеховых «многостаночников» пера и опахала, число которым — тьма (или «легион», на худой конец). Благо..., за примерами далеко ходить не нужно: во́т же один из них, здесь, буквально за соседним углом. Ведь (если слегка приглядеться) в точности таким же набором пожизненных добродетелей, в своё время, отличался и почётный фармацевт парижских фумистов, г-н Альфонс Алле, старший нормандский современник сразу же их всех, оптом: и Олега Северного, и Максима Сладкого, и даже Маркиза де Суук-Су.[21]:63 Пожалуй, одна только малая разность была между ними, чтобы слишком долго не говорить: примерно та же, как между объёмом и плоскостью. Или искусством и — просто так, нормальным занятием (или профессией) ради заработка и славы. Ну ведь надо же, в концов концов, чем-то заниматься и на что-то жить! — Ну, вот он и занимался, милый человек.

А уж этого-то добра у него и в самом деле было — навалом. Хоть шаландами отгружай.

  Пожалуй, ненадолго переведу дыхание и остановлю своё пламенное кайло, чтобы сознаться (как на духу)... Всё же, в своей (бес)пристрастной строгости я (был) не совсем прав к дяде-Диме Берковичу, с первого же шага отказав ему в исключительности дарований и талантов. Потому что именно здесь, глубоко между наваленной кучи отдельных слов и скрывается мрачная правда... про его громадный & не...постижимый гений, ту удивительную & щасливую способность, которой (опять же, говоря к примеру) был напрочь лишён и дядюшка-Альфонс, и Эрик, и сен-Мишель, и (наконец)податель сего. Именно так. И здесь, не сходя с этого места, мне было бы особенно у’местно сделать веский шаг назад, чтобы в очередной раз, не боясь повторить и повториться, дать слово г-ну Фридриху..., нашему трижды скорбному профессору, во времена последних лет жизни которого (не слишком ли?) успешный студент Беркович начинал учиться в Киевском университете: будущий доктор, вероятно. Или доктор права, на худой конец... Короче говоря: врач, божией милостию.

Не говоря уже обо всех остальных..., из того же списка.
  — И в самом деле, уж не является ли «безрукий Рафаэль» или «умерший в детстве Моцарт» (если понимать это расхожее выражение в самом общем смысле) не каким-то редчайшим исключением, а кошмарным правилом в случае всякого гения? Не слишком ли груб и жесток этот мир для тех, кто пришёл в него один, а не целой толпой? — Говоря иными словами, вполне возможно, что большинство гениев исчезает в безвестности, и даже самые следы их очень скоро растворяются в мутном потоке жизни без малейшего остатка. — Ведь гений, возможно, он вовсе не так редок и исключителен, как об этом принято думать, и люди исключительных способностей появляются на свет в сотни и даже тысячи раз чаще, чем мы об этом узнаём. Но у них слишком нечасто имеются в запасе те необходимые шестьсот когтистых рук, чтобы в нужную минуту успеть прижать к ногтю «счастливый момент», схватить за волосы фортуну, оттаскать судьбу за бороду и зажать в кулаке удачный случай! Увы..., так случается слишком редко — и все эти случаи мы можем буквально пересчитать по пальцам, при том постоянно путая исключительного человека и громкий успех... Именно поэтому мы снова и снова восклицаем с восторгом, показывая пальцем на счастливчика: смотрите, вон гений! — при этом одновременно продолжая отталкивать, теснить и топтать ногами десятки ему подобных...[22]:246
Ницше contra Ханон «За границей добра и зла», ( главка 274 :  «Замешательство» )

  И правда... Как оказалось, эти странные два господина (настоящая знать, в своём роде), не имевшие (при жизни) чести знать Диму Берко́вича, описали его тип с удивительной точностию попадания (прямо, пальцем в нёбо). Его удивительный и непостижимый (для нашего брата) гений состоял именно в том, чтобы в нужное время и в нужном месте иметь в запасе те необходимые шестьсот когтистых рук, чтобы успеть прижать к ногтю «счастливый момент», схватить за волосы фортуну, оттаскать судьбу за бороду и зажать в кулаке удачный случай...[22]:246 С одною только поправкой, пожалуй. Чисто: ради справедливости...

Жених с невестой тет а тет,
Поёт ей этот же куплет,
  — Я вас обожаю,
  — Я вас обожаю,
Но вдруг узнавши, что за ней,
Нет ни копейки, пишет ей:
  — Я уезжаю,
  — Я уезжаю...[23]


Д.А.Богемский
«Я обожаю» (куплеты)

  Поскольку упомянутый мною всуе «гений» всё же касался не его одного (единого и неделимого, как империя нового Рима), а целого клана, большой и сплочённой группы Берко́вичей (сразу скажу, далеко не всегда выступавших под одною фамилией), к которой молодой, плодовитый и энергичный беллетрист сумел присовокупить ещё и изрядную долю личных связей. Как говорится, ниточка к ниточке, нищему пальто...[12] А затем — второе, третье... Пятое, девятое... Потому что польт никогда много не бывает. Старым как мир путём, пальчик к пальчику, коготок за коготком: вот так понемногу и получилась необходимая для удачной жизни коллекция — из шестисот когтистых рук.[22]:246 — Браво, Дима (с позволения сказать). Невольные слёзы умиления наворачиваются на брови и глаза, созерцая этот прекрасный путь художника, усыпанный лазурными розами (и незабудками), когда едва отметивший своё тридцатилетие певец (не имевший ни своего голоса, ни музыки, ни чего-либо ещё такого, что было бы полезно иметь ради такого случая), оказался на первом месте среди блестящей плеяды артистов, выпускавших граммофонные записи, почти с двойным отрывом опередив не только жалкого Шаляпина пополам с Фигнер, но «даже» (значительно более популярных) Сарматова и Вавича...[5] Во всяком случае, примерно такая (сотрясающая душу) картина открывается умственному взору, если поверить авторитетному «журналу» Граммофонный мир, в первый же год своего существования вывалившему на свои страницы всю накопившуюся у него на тот момент гору пластинок... — Впрочем, прошу прощения..., мадам, мадмуазель. Мой глубокий реверанс... и два фуэте напоследок.

Кажется, я сызнова слишком далеко забежал в’перёд (хотя и не до самого надгробия)?..

  И правда, хотелось бы хотя немного рассмотреть окрестности железной дороги (немного умерив — для того — скорость паровоза). Ведь случалось же в этой прекрасной жизни что-то ещё (прежде тех 805 отборных шедевров, выложенных мсье Богемским — прямо туда, на грампластинки, минуя все остальные формы существования материи)...

  Большое спасибо: очень точное замечание. И ведь в самом деле, не только розы и незабудки росли около этой будки (нашего квартального). Осенью 1905 года, согласно списку неблагонадёжных лиц (составленному третьим управлением), Дмитрий Анисимович Берко́вич попал за свои «излишне развязные» фельетоны под особый надзор и вскоре был выслан из Москвы. Правда, и здесь нужные связи не подвели, ещё один родной человечек зашёл куда нужно и успел шепнуть несколько слов, среди которых, разумеется, было и то единственное..., волшебное (без которого нельзя). А в результате местом ссылки (и всего-то на год!) было назначено не Шушенское и даже не Урюпинск, а куда более тёплый и приветный Кишинёв, стольный град Бессарабии. Почти деревня — и главное, тоже совсем не чужое местечко для западных Берковичей. И старый Киев недалеко, и Одесса рядом, к тому же — и австрийская граница не за горами (совсем близко), если что — свои помогут, не дадут пропасть. Протянут руку. Есть такое тёплое словечко: родня.[12] Иной раз — слаще халвы получается... Тем более, одно другого не исключает.

...Можно сказать определённо: это была неплохая сделка. Хотя и совершенно типовая... для своего времени. Как-никак, на дворе стоял 1907 год. Начало последней императорской реакции...
и жена милого друга [24]

  Оттрубив ужасную ссылку в сибирской глуши (полный срок, день в день), Дмитрий Анисимович в полной мере «перевоспитался», а затем продемонстрировал (кому надо, где надо и как надо) свою новую благонадёжность, — настоящий конфуцианец, не иначе. Можно сказать определённо: это была неплохая сделка. Хотя и совершенно типовая... для своего времени. Как-никак, на дворе стоял 1907 год. Начало последней императорской реакции. И вот: проверка прошла, шлагбаум открылся: пожалуйте, господин. — Отныне путь Берковича-Северного-Сладкого лежал уже не в Москву, а держи выше!.. — в столицу империи. От Херсона до трона, один шаг. Изредка когда — полтора. Да ещё и не в одиночестве (шагать) теперь приходилось, что особенно приятно. Не скрывая приятного громадья новых «богемских» планов, он горел нетерпением облагодетельствовать мир (в том числе и «граммофонный», вероятно) своею новой женой (как говорится, совсем не чужая, «из наших»). И разумеется, не просто так жена (брак с хорошим расчётом), потому что — тоже артистка, настоящая певица широкого профиля (без особых возражений исполняла всё, что имело цену: от оперных арий до цыганских романсов). Забегая немного вперёд (или назад), припомню её имя: Мария «Александровна». А сверху (наподобие сливок с розочкой) ещё один шикарный псевдо’ним: «Эмская».[комм. 5] — Пожалуй, теперь можно было, не стесняясь, открывать полный семейный бизнес. Конвейер готов был работать на полную катушку. И в самом деле..., чем не пара: Богемский и Эмская? Почти готовая поэма (граммофонно-графоманная)...[12]

Разумеется, не раз (и не пять) двухфамильный казус ляжет в строку. Впрочем, об этом... ниже.

  Даже глядя издалека... и совершенно невооружённым взглядом, можно было отчётливо понять: насколько тучнее и плодороднее выглядит нива граммофонного производства. Тем более, что глаз (намётанный до блеска) у г-на Берковича никак нельзя было назвать «невооружённым». И переезд в Петербург не имел даже малого оттенка импровизации. Посадочная площадка подготовлена, пожалуйте присесть. А чем изволим заниматься? Не вопрос!.. Какая, к чёрту, журналистика!.. Ни одна газета, книжка, пьеса или концерт не годились даже в бледное сравнение с записью пластинок. — Начиная с 1907 года всё былое бумажное производство Дмитрия Берковича отодвинулось в область малоинтересного (точнее говоря, малодоходного). И в самом деле: зачем? — когда прямо здесь, посреди биографии текла позолоченная речка с кисейным бережком. Любая рукопись, минуя все рутинные этапы, могла теперь упасть прямо на сверкающую (наличностью и славой) звуковую дорожку, благо, у руля стояли «все свои» и никому ничего доказывать не требовалось... Рассказы, скетчи, куплеты, стихи, пародии, фельетоны, сценки — отныне всё это почти не требовалось исполнять на публике, пытаться распихивать по жалким газетёнкам или продавливать в издание отдельными книжками. Отныне все литературные творения могли дружной шеренгою идти — прямо туда, в шеллак, на красивый конвейер штамповки плоских и округлых изделий чёрного цвета. И не беда, что тиражи не слишком велики, зато их число (и финасовый вес) — поистине фантастические. Только подумать, восемь сотен записей за не полные три года... Кажется, молодой фельетонист не спал, не ел и даже не пытался помыться в бане: всё время было посвящено исключительно клепанию бес...смертного наследия пластинок. Прошу прощения, но я не удержусь ещё раз (при том, не последний) повторить сей беспримерный шедевр, пока оставшийся без должного освищения...

  Журнал «Граммофонный мир» в 1910 году провёл статистическое исследование, целью которого было выяснить, как часто артисты работали в <звукозаписывающих> студиях. На первом месте оказался г-н Богемский — он записал 805 произведений, г-н Сарматов — 425, г-н Вавич — 340, все остальные — менее 300. (Для сравнения: полная дискография Владимира Высоцкого насчитывает 360 песен). Рекорд среди артисток установила супруга г-на Богемского г-жа Эмская. В её личном каталоге — 405 записей.
  «Иметь дело с граммофонными компаниями, конечно, стоило, — вспоминал известный тенор петербургской Мариинской оперы г-н Александрович, — это и заработок неплохой, и реклама хорошая...»
  Немалые доходы имели и руководители компаний. Так, например, директор товарищества «Сирена-рекордъ» помимо жалованья получал <одну> копейку с каждой изданной пластинки. Если принять во внимание то, что фирма выпускала более 2 миллионов дисков в год, получалась неплохая прибавка к зарплате. Была в этом и реальная польза для фирмы — директор был кровно заинтересован в увеличении тиражей и ассортимента записей. Впрочем, у руководителей были и другие доходы. Директор российского отделения компании «Граммофонъ» американец Родкинсон за четыре года пребывания на этом посту вывез из страны 400 тыс. рублей наличными и целый вагон серебра — подарков и подношений артистов, друзей, покупателей и сотрудников.
  Остаётся добавить, что сами пластинки и граммофонные аппараты были удовольствием недешёвым: хороший проигрыватель стоил 450 рублей (как дом), а фирменный диск — 5-6 рублей...[5]
...заметка из газеты «Коммерсантъ» ( 1998 г. ) [комм. 6]

  И разумеется, ни у одного знатока вопроса..., хотя бы минимально понимающего толк в человеческом материале (скажу я очень мягко), столь изящно и всесторонне воспетом, несомненно, лучшим российским пиитом, не возникает ни малейшего недоумения при взгляде на этот странноватый список обширного «статистического исследования»... — И в самом деле, чему тут удивляться: некий молодой мелодекламатор (умеющий петь не хуже нашего медведя) и его жена, малоизвестная певица широкого профиля, записывают за три года — стократ большее число пластинок, чем самые популярные артисты и певцы своего (и не своего) времени.

 Прекрасною субреткой 
   Я увлекался
 В уборной кабарета
 В любви ей клялся.
 Вы чушь мне городите!
   Вскричала Жанна,
 Пенёнзы коль дадите,
 То — проше, пана!..[25]


Д.А.Богемский
«Проше, пана» (куплеты)

  — И верно, какие тут могут быть ещё вопросы? Это само собой разумеется, что в вопросе следования (иглы) вдоль «звуковой дорожки» какая-нибудь Вяльцева, Морфесси, Шаляпин, Вавич или Тамара даже и в подмётки не годились Энскому г-ну Богемскому. Как говорится, в таких сложных материях всё решает «вопрос компетенции», и не более того...[комм. 7] Куй железо, пока он есть..., прошу прощения. — Собственно, исходя именно отсюда, из этой отправной точки, наконец, последовал и завершающий аккорд. Потому что любое положение слишком непрочно..., это знают все. Сначала его требуется добиваться. А добившись — не зевать. А ещё лучше: занять господствующую высоту, как-то закрепив и формализовав своё подавляющее превосходство в передовой отрасли народного хозяйства. — Вот почему осенью 1909 года Дмитрий Беркович принял предложение нескольких авторитетных личностей (точнее говоря, не смог отказаться): создать «главный» среди прочих российский журнал для профессионалов и любителей в области грамзаписи. И не просто главный..., но (прежде всего) — свой. Родной. Намоленный...

Короче говоря, всё как полагается в лучших домах... Хер’сона.[комм. 8]

  Разумеется, подобное дело никак не могло обойтись без кое-какого сожительства..., прошу прощения, я хотел сказать — сотрудничества с властями: малыми и большими, по-малому и по-большому. Со всеми втекающими и вытекающими обстоятельствами. — Впрочем, теперь (и ниже, как видно) это не представляло для г-на Берковича большой проблемы. Кишинёвский урок событий 1905 года он усвоил «на все пять»: отныне и навсегда держать хвост по ветру. Жизнь победила смерть неизвестным науке способом.[26] Теперь никто не смог бы заподозрить Максима Сладкого в нелояльности: ни царские чиновники, ни министры Временного правительства, ни будущие красные хозяева. Пожалуй, только со сталинскими соколами ему бы не сладить, сладенькому. Да вот незадача: не дожил г-н Богемский до лучших времён, удивительно вовремя съехал по жёрдочке на тот свет, так и не познав всех прелестей «перековки» старых кадров. — Пожалуй, два лучших своих экзамена на верноподданичество он сдал двунадесятью годами раньше, славной осенью 1911 и 1914 года. Первый из них назывался «Прочувственное слово»,[27] — в едином и неделимом комплекте с мелодекламацией «на смерть П.А.Столыпина».[28] Не воздержусь привести здесь этот преславный текст, достойный всяческого тиражирования и дальнейшего употребления.[29] Разве только следовало бы менять в нём имя главного героя (сообразно конкретному случаю)... «Грянул выстрел! Свалился могучий дуб, упал кедр ливанский. Этот роковой выстрел отозвался болезненным эхом в сердцах миллионов людей и вызвал самую горячую скорбь и жуткое уныние. Ужасный, страшный кошмар печальной российской действительности! Убит статс-секретарь Столыпин, но память о нём как об исключительном государственном человеке никогда не умрёт в сердцах наших. А имя Петра Аркадьевича записано будет золотыми буквами в истории обновлённой Родины нашей. О великая Русь необъятная, не перевелись ещё колоссы, богатыри, великие борцы за идеи, которые ведут тебя к счастью, славе и с гордо поднятой головой встречают смерть за тебя и за народ. Отлетела душа такого борца к Царю Небесному. Столыпин всегда будет с нами и среди нас с его лозунгом мира, труда и любви к России. Вечная память Петру Аркадьевичу Столыпину, вечная, кристальная, народная память!..»[30]

Крупно дрожа всем телом, не решаюсь что-либо добавить к авторскому тексту...

Упал он, злодейски сражённый,
С мукой на бледном лице,
И скорбью народ поражённый
Узнал о печальном конце...[28]


Д.А.Богемский
«Памяти П.А.Столыпина»
(мелодекламация)

  Тем более, что беда не пришла одна (как она обычно предпочитает). Буквально здесь же (по соседству) расположилась и гораздо более камерная поэма (почти лирическая в своей сдержанной скорби), прочувствованно декламируемая автором под аккомпанемент рыдающего (по нотам Шопена и других всемирно-исторических страдальцев) фортепиано. Поэзия в этом торговом образце такова, что достойно откомментировать её смог бы, пожалуй, только сам творец очередного богемского бенефиса, г-н Дмитрий Богров. К сожалению, к тому моменту он уже был повешен.

  Разумеется, оба завывающих богемских творения были распроданы ещё задолго до выпуска тиража и имели громадный успех (в том числе, коммерческий), в одночасье сделавшись самыми известными пластинками недавно открытой петербургской граммофонной фабрики «Звукопись» (прямо скажем, тоже отнюдь не чужой для г-на Берковича).[комм. 9] Однако и на том автор всероссийских рыданий не остановился. Едва только пластинка была отпечатана, один из первых экземпляров Дмитрий Анисимович предусмотрительно отправил (с дарственным письмом) Ольге Борисовне Столыпиной (урождённой Нейдгарт), вдове покойного председателя совета министров. Через две недели Богемский получил ответ следующего содержания: «Душевно благодарна Д.А.Богемскому за присылку граммофонной пластинки и письмо. Очень ценю Ваше внимание. 8 февраля 1912 г.»[30] — Нет, я не прошу прощения (и не собираюсь просить, хотя мне и неловко) за этот банальный маленький этюд..., нечто вроде выписки из затёртой истории болезни. Как говорил в таких случаях Саша Скрябин, «человеческий документ»..., или ещё проще: комедия. — И даже ломаная, отчасти... И тем не менее, не удержусь припечатать ещё одной историей, где даже и не знаешь, чего больше: пены или отстоя...

  Дело идёт о первых месяцах той прекрасной войны (чуть позже получившей название «первая мировая»). Август-сентябрь сопровождались повсеместным патриотическим подъёмом, сопровождавшимся запахом угара и перегара. Судя по всем признакам, жалкой немчуре оставалось жить не больше недели..., от силы — двух. Газеты захлёбывались от собственных заголовков. Граммофонные фирмы не успевали штамповать военные марши, «Боже царя храни», а также разнообразные «Благослови оружие, господь» или «Рвёмся в бой» (до рвоты). Отставать от такого потока было недопустимо.

  Его уж нет, какой конец печальный,
  Как мысль была от смерти далека,
  А между тем уж факел погребальный
  Ему зажгла его судьбы рука.
Как ястреб, как орёл парил в выси так смело,
Бесстрашно рассекал он облаков туман,
И за воздушный флот и за святое дело
Погиб теперь отважный капитан.[31]


Д.А.Богемский
«Смерть авiатора» (мелодекламация)
— Куй железо, Дима, пока он есть...

  Сентябрьский журнал «Граммофонный мир» открылся передовой статьёй (известного авторства), призывающей объявить бойкот продукции немецких фирм: «Долой пластинки „Янус“, „Бека“, „Фаворит“, „Стелла“, „Метрополь“, „Одеон“, „Лирофон“, „Дакапо“! Да здравствует великая Россия и русские пластинки „Сирена“, „Русское акционерное общество граммофонов“ и „Экстрафон“!..» (патриотическая «звукопись» к тому моменту уже почила в бозе). И разумеется, ни слова (молчок!..) о том, что все предыдущие номера журнала ещё совсем недавно (только в июле, например) выходили с роскошной немецкой шапкой на обложке («Die Grammophon-Welt») и громадной рекламой той самой фирмы «Бека» в лице г-на И.Ф.Мюллера.[32]

  — Нет, я не открою америки (сегодня). Она проще пареной репы..., для всякого, кто понимает. — Само собой, в конкуренции хороши любые средства, особенно — которые патриотические. В первые же месяцы войны одна за другой закрывались (точнее сказать, их прибирали к рукам, да и не простым рукам, а только тем, которым нужно) самые тучные граммофонные фабрики, принадлежавшие «врагам отечества». Всё имущество «Метрополя» и «Стеллы» было конфисковано в пользу «Русского акционерного общества граммофонов». — Ну да оставим, старое поминать всуе. Война есть война (и не только на фронте, в тылу куда приятнее... воевать). Поглядим лучше немного вперёд: на трогательную рекламу пластинок «русских фирм», почётное место среди которых занимал киевский «Экстрафон». Не прошло и двух недель, как газеты сообщили трогательную новость: «...в Киеве задержан управляющий фабрикой „Экстрафон“ Я.И.Берквиц (курсив мой). Хотя он и австрийско-подданный, но сумел доказать своё славянское происхождение и был оставлен в Киеве». Всего несколько поэтических слов, оставшихся между строк скупой газетной прозы... Разумеется, австрийско-подданный Я.И.Берквиц не просто так доказал своё «славянское происхождение». Для этого понадобилось пустить в ход кое-какие средства, не раз испытанные в деле. Тем более, когда начались очевидные «перегибы» на местах... С одной стороны, последовала необходимая поддержка из столицы (две отрезвляющие телеграммы от крупного чиновника по интересующему нас вопросу). С другой стороны, и сам австрийско-подданный зря не терял времени, вложив некоторые (не слишком большие) средства в своё (несомненно!) «славянское происхождение».[12] — И наконец, последнее. Посмотрев чуть более внимательно на фамилию управляющего фабрикой „Экстрафон“, мы увидим одну её приятную особенность, которую можно было бы назвать (ради вящей важности) ассимилятивной дифракцией. Венско-будапештская империя Габсбургов, вне всяких сомнений, не слишком-то приветствовала «славянское происхождение» (как говорится, и своих-то славян девать некуда), а потому — лёгкая косметика, пара движений бровями! — и мы с облегчением видим, как «украинская» фамилия «Беркович», давно уже ставшая родной для нас всех, превращается сначала в более понятную для немецкого языка и уха «Берковиц», а затем — видимо, ради окончательности впечатления слияния с австрийским духом — убираем ещё один «лишний» звук. И получаем до боли знакомое «Я.И.Берквиц» — даже не родня, конечно.[12] Особенно если присовокупить к началу истории ещё несколько событий военного времени.

От пота и крови земля покраснела,
Врага прогнали к далёкой реке,
Только наутро нашли его тело,
Знамя сжимал он в застывшей руке...[33]


Д.А.Богемский
«Повѣсть о юномъ прапорщикѣ»
(мелодекламация)

  — Ну, например, такое... Как-то раз, случайно заметив, что граммофонные «компании инородцев» одна за другой переходят в руки русского народа, владелец киевской фирмы „Экстрафон“ (ещё один австрийско-подданный «славянского происхождения» по фамилии Г.И.Индржишек) принял мудрейшее решение: забежать вперёд паровоза, сыграть на опережение и заранее учесть специфику политического момента, сделав ставку на ура-патриотический репертуар. — Сказано-сделано. Повелевающее движение рукой, резкий разворот, и из-под прессов фабрики экстрафона хлынул чёрный поток дисков с записями гимнов союзных держав, маршей и песен на военную тематику. Впрочем, не одни только марши... Особый успех и поистине имперские овации сорвала пластинка под недвусмысленным названием «Повесть о юном прапорщике». Сюжет её был незатейлив и прост. Герой очередной военно-патриотической мелодекламации гибнет в неравном бою, спасая знамя полка. Нужно ли уточнять: кто сочинил и исполнил это очень своевременное произведение, тираж которого расходился как горячие пирожки (за три месяца было допечатано 70 тысяч экземпляров).[6] На этикетке гордо значилось: «Повѣсть о юномъ прапорщикѣ съ аккомп. оркестра въ исп. Д.А.Богемскаго».[34] Тем временем, упомянутый аккомпанирующий оркестр играл мелодию особо популярного тогда романса «Чайка» (вполне лирического содержания), а мелодекламатор не жалел красок ради создания впечатления всепроникающей и всепоглощающей патриотической правды. Оставим это печальное дело, всё-равно из него больше ничего не высосешь.[35]:6

...молодец Г.И.Индржишек, а неподражаемому Я.И.Берквицу — всякая честь и поклонение...
и опять милый друг [36]

  ...спустя ещё три месяца (в феврале 1915 года) журнал «Граммофонный мир» писал (всё с той же рекламой И.Ф.Мюллера, но уже без немецкой надписи на обложке), не скрывая своего торжества: «Раньше все смеялись над „Экстрафоном“ и даже не принимали в расчёт его конкуренцию, а теперь фирма работает блестяще благодаря своей большой патриотической записи. Молодец Г.И.Индржишек, а неподражаемому Я.И.Берквицу — всякая честь и поклонение».[37] Нужно ли и говорить, что при подобной артиллерийской поддержке наших тыловых подразделений, фабрика «Экстрафона» работала с небывалой нагрузкой, рабочих рук не хватало и Индржишеку пришлось привлечь к работе пленных австрийцев (впрочем, сразу уточню: исключительно чехов «славянского происхождения»). Если в последние месяцы до войны на фабрике функционировали шесть гидравлических прессов, то к началу 1916 года их стало уже вдвое больше, да ещё и работали они в две смены. Ну и, пожалуй, ещё два слова: напоследок. К началу 1917 года в стране ощущался острейший дефицит шеллака, главного сырья для производства пластинок. Тем не менее, в феврале 1917 года Индржишеку (не без помощи столичных покровителей) удалось купить большую партию этого товара, что позволило продолжить работу. Последнее, что известно о киевской фабрике «Экстрафон»: осенью 1917 года была выпущена пластинка, призывающая граждан подписаться на государственный «Заём Свободы», объявленный Временным правительством. На этикетке был помещен вдохновенный портрет А.Ф.Керенского, жаждущего народных денег, а текст экстренного воззвания с выражением прочитал некий «Олег Северный».[6]

И это, между прочим, краткая история только одной фирмы героя нашего романа.

  События 1918-1920 года Дима Беркович пережил очень тяжело. За пару месяцев потерял всё накопленное. «Граммофонный мир» кончился ещё в октябре 1917 — вместе со «старым миром» (от которого «отречёмся»). Метался между Киевом, Одессой, Москвой и Питером. Всюду было плохо. «По закону Ильича — мы живём без кулича»..., вне всяких сомнений, один из крупнейших богемских шедевров того времени.[38] К жестоким проблемам в стране добавились семейные неурядицы: сыграли своё и «роковые сороковые». Как-то уж совсем не ко времени случился ещё один романтический сюжет с шестнадцатилетней девчонкой, убежавшей из дома с женатым столичным типом. Первая жена (Эмская) долго не давала развода, жили вчетвером (типичный pas de quatre) в одной квартире: Богемский со своей новой, да и Эмская — тоже не осталась в долгу.[комм. 10] В 1920 году (10 апреля) в результате подобного, с позволения сказать, «сотрудничества» родился сын Георгий (или Юрий). — Всю жизнь он носил паспортную фамилию: Богемский, чтобы не вспоминать о Берковиче. Времена для конвенционального деторождения г-н куплетист выбрал далеко не самые удачные, прямо скажем. Столь тщательно выстроенный «мир Берковичей» расползся по швам. Часть клана слилась за границу, часть разбежалась по провинциям, да и делать в бывшей столице было нечего. И поневоле приходилось вертеться, искать новые связи, устраиваться среди первых лет подавляющего советского убожества.

 Но вот уж Наденька большая,
 Слезам уняться нету сил,
 Шутник какой-то, с ней играя,
 Неосторожно пошутил.
Как кстати нянюшку позвать бы,
Чтоб эту ранку залечить,
Но Надя знает, что до свадьбы
Уж этой ранке не зажить...[39]


Д.А.Богемский
«Наденька» (куплеты)

  Используя свою былую известность (и немногих оставшихся или уцелевших знакомых), Дмитрий Богемский попытался кое-как притереться к новой номенклатуре: было дело, возглавлял эстрадную секцию Драмсоюза, в конце 1920-х даже стал председателем Всероскомдрама, последнего предшественника сталинского Союза композиторов и писателей. Пробовал браться за старое: писал сатирические миниатюры и куплеты для советских артистов (Гурко, Айдарова, Гущинского), играл вместе с одесситом Утёсовым в «Свободном театре» — одну из второстепенных ролей еврейской пьесы «Мендель Маранц», много выступал как эстрадный конферансье. Разумеется, и в этом деле ни вкус, ни мера ему по-прежнему не изменяли. И даже более того: он до того преуспел в последнем своём «амплуа», что даже лёг (вместе с Жоржем Радальским) в основание знаменитого конферансье Бенгальского или «господина-соврамши», которому альбигойский кот-Бегемот (по приказу Воланда) открутил голову. Отдельно напомню, что ассистировал им в этом деле — рыцарь фиолетового образа (в клетчатых брюках).[40] Пожалуй, последний цирковой трюк (на арене московского Мюзик-Холла) и сделался настоящей вершиной биографии Дмитрия Богемского, достойно увенчав все его прошлые творческие прорывы: от «Загубленной жизни» до очередной «Повести о юном прапорщике»... — «Под красным знаменем».

Не исключая, между прочим, и тех, которые пока ещё остались за границами безвестности.
...еврей, образование высшее, беспартийный, должность — консультант Инюрколлегии, расстрелян 15 сентября 1938 года на полигоне Коммунарка московской области...
...и брат друга [41]
Пожалуй, пора кончать эту волынку...      

  Его смерть, совсем уж какая-то беззубая и беспросветная, вполне в духе его же лучших эстрадных антреприз, случилась такой же ранней осенью 12 марта 1931 года. Не дожив (меньше полугода) до своих кровных 53 лет, он отправился вослед за своим юным прапорщиком, сжимая знамя в остывшей руке... Похоронили бывшего гения в каком-то совсем уже чужом и незнакомом городе «Ленинграде», на Волковском право’славном кладбище, в восточной части «Литераторских мостков», — под серой гранитной глыбой, на которой чуть ниже нахлобученной каменной шляпы значилось (уже окончательное и бес...поворотное): «Дмитрий Анисимович Богемский». И — ни единого грамма Берковича. И голову ему тоже не открутили, после всего.[42]:649 Надо так понимать, что просто... не успели. — Видимо, она всё-таки очень вовремя случилась, эта «безвременная» смерть. Почти незаметная.

Так..., между прочим, словно бы случайно задела, проходя мимо...
А всё остальное, о чём можно было бы сказать — случилось после...

  — Семён Анисимович Беркович, младший брат Дмитрия, родившийся на десять лет позже (уже в Одессе)..., еврей, образование высшее, беспартийный, должность — консультант Ин’юр’коллегии, место проживания: Москва, ул. Воровского, дом 52, кв. 10 был арестован 11 июля 1937 года, обвинён в участии в контрреволюционной террористической организации. Якобы приговор якобы Военной коллегии Верховного суда СССР был вынесен якобы 15 сентября 1938 года. Якобы в тот же день Семён Анисимович Беркович был расстрелян — как и полагалось в таких случаях, на полигоне Коммунарка Московской области. Якобы реабилитирован посмертно спустя двадцать лет (в мае 1958), той же Военной коллегией Верховного суда того же СССР.[43]

— Ах, что за мерзость..., кажется, я опять немного — не туда попал...
со своим традиционным репертуаром.






Belle-L.pngБогемия  и  СавойяBelle-R.png

( или запоздалое объяснение )


Что ж ты, Дима, снова мимо,  
Дима наш, не-об-хо-Димый,  
— Ну, попробуй: обойти...
[1]   
( Михаил Савояровъ )

...пожалуй, последний цирковой трюк и сделался настоящей вершиной биографии Дмитрия Богемского, достойно увенчав все его прошлые творческие прорывы: от «Загубленной жизни» до очередной «Повести о юном прапорщике»...
наш старый друг [44]

К
то услышал, тот уже понял... всё, ну а кто не услышал, так и впредь останется без него..., без понимания, — я хотел сказать. Или — без короля (в голове). А для всех остальных... (не)присутствующих я только хотел напомнить (в двух словах), что так уж устроен по своей природе человеческий стайный мир, что только в соотношении разных лиц (действующих, без’действующих или противо’действующих) рождается та равнодействующая, которую мы, спустя годы или века, видим в качестве якобы реальной картины того времени и места, наивно называя её — оскоплённым дважды жёваным словом: культура эпохи. Когда на самом деле это — всего лишь большая куча мусора и органических остатков, обычно называемая «слоем» или «пластом». — Археологи меня легко поймут, вооружившись лопаткой и двумя щётками...

Собственно, как раз этими двумя инструментами и писана основная часть богемского эссе...
« Дима наш, не-об-хо-Димый... »

  Разумеется, спустя сто с лишним лет (и каких лет!) многие детали столь мелкого сора уже настолько истлели и рассеялись среди прочих отходов, что просачиваются сквозь пальцы и обращаются в пыль при первой же попытке извлечь их из толщи прошедшего места и времени. И всё же, кое-что Главное: органическое и человеческое, — остаётся сиять нетленными буквами, невзирая ни на какие войны, бомбёжки, погромы, перевороты и расстрелы. Именно ради них, ради этих малых крупиц я и затеял свой дурковатый труд, малую часть которого можно отцедить прямо здесь, между зубов и на полях шляпы...

Желательно, не отходя слишком далеко от её края...

  Говоря без лишних слов, история колких & колючих отношений Богемского и Савоярова имеет показательный вид басни или комедии нравов своего времени. Вполне пригодная (при иных обстоятельствах) лечь в основание отдельной энциклопедической страницы за рамками Хано́графа, тем не менее, она рисковала остаться неизвестной навсегда. Именно это и показалось мне неправильным. — Особенно если учесть, что отношения эти были отнюдь не только частными, как следствие, оставив глубокий след не только на савояровской биографии, но и в истории российской грамзаписи. Чуть более подробно об этом говорит уходящая книга «Внук короля». А потому оставлю здесь несколько небрежных слов..., в дополнение к девственной пустоте предмета.

  Савояров и Беркович познакомились ещё в московскую свою бытность: в 1901 году,[комм. 11] когда первый из них только временами наезжал в город своего детства, а другой, напротив, только недавно приехал туда из Киева. И это (тонкое различие), пожалуй, составляло самую важную деталь их отношений: один из них был уже отъехавшим, а другой — совсем напротив. Хотя оба они были неприлично молоды. Почти подростки. С некоторой оттяжкой их отношения можно было (бы) назвать дружбой двух «студентов» (провинциала и столичного), ещё не вполне определивших свою жизнь. Михаил Савояров был на полтора года старше своего визави, но и ему в те поры было всего двадцать пять. Причём, я не зря называю его именно «Савояровым» (а не Соловьёвым): потому что с самого начала Дима Беркович узнал его под этой фамилией (одновременно артистической и материнской).

...не тогда, конечно, но чуть позже..., и тем не менее, именно Савояров силой своего примера привлёк внимание Димы Берковича к куплетному жанру...
будущий певец рвоты [45]

  — А уж дальше..., прошу прощения, дальше началась мильон раз известная история о влиянии — и ответе. И прежде всего, именно Савояров силой своего примера привлёк внимание Димы Берковича к куплетному жанру и, говоря шире — сцене, эстраде. В те времена почти всё савояровское творчество имело своей целью (освоить) именно этот, низкий жанр. Свои стихи после смерти старого учителя он почти никому не показывал, да и сомневаюсь, чтобы на Берковича они могли произвести впечатление. Он ведь и сам был изрядным писателем: пускай не Горьким (но Сладким), пускай не графом Толстым (но Худым)... Как говорится, «это мы и без вас умеем». А вот музыку он — любил и даже (по-первости) смотрел на музыкантов с придыханием. В том числе, как на существ, свободно владеющих чем-то (ему) недоступным, далёким и прекрасным. Музыкальной грамоты он не разумел, сердешный (как говорится, херсонские родители вовремя не позаботились). Петь не мог (с детства медведь истоптал все уши, не говоря уже о горлах и носах).[комм. 12] В общем, не конкурент. — И ещё что увлекло его в савояровском примере — его крайняя живость и злободневность, почти журналистская. Он был не тем (рафинированным, тонким) музыкантом, искусство которого как заоблачная ворона: парит в небе и только молиться на неё остаётся. Прежде всего, Савояров, что бы он ни делал, повсюду оставался живым и не’посредственным во всех смыслах слова. Каждый раз поражал его абсолютный «комплекс присутствия»: всегда и всюду этот артист находился здесь и сейчас вместе со своими куплетами. И публика отвечала ему таким же живым присутствием и выходом (из себя). Пожалуй, именно эта деталь и зацепила Диму Берковича больше всего. Внезапно (как открытие), он увидел перед собой не какого-то очередного актёра оперетты и не серую газетную бумагу, а живую жизнь, непосредственный контакт. Искру. Прямой диалог с публикой. Удивительное умение ловить желания, предугадывать настроение и управлять вниманием (Савояров этим отличался с самого начала). — Аплодисменты, крики из зала (часто, грубые), и тут же — преодоление, успех, слава, цветы, деньги, женщины... Фрак, бабочка, трость... Ресторан, коляска, дорогие меблированные комнаты... Всё то, к чему природный киник Савояров относился с иронией и прохладцей, как к необходимому или даже неизбежному злу (а потому, временами, желанному)..., его приятель сразу принял за чистую монету: так, словно бы это и есть основная цель артиста. Да и не просто принял, а ещё и принялся расставлять свои акценты: на первое место — деньги, а всё остальное — ради первого, вестимо. Ridendo dicere severum,[22]:559не так ли, мой дорогой Фридрих?.. — Но увы, именно такой (одномерный) выбор с самого начала сделал для себя провинциал Беркович. Человек, изначально сделанный из той же (сатиновой) материи, что и Савояров: острый и остроумный, живой и оживлённый, по существу, такой же пересмешник и пародист. Но притом — бесконечно далёкий от искусства..., или, говоря точнее, от того, чтобы называться настоящим Артистом (в том, старом смысле этого слова), прежде всего, в силу своей плоскости, утилитарного здравомыслия и нацеленности на самые будничные проявления успеха. Настоящий человек клана, винтик системы..., в отличие от природного индивидуалиста Савоярова, постепенно превратившегося в хронического анархиста на почве перманентного пускания дыма.

Деньги у кого, знает жизни сладость,
А без денег? Фу, какая гадость!
Нам же всё равно, знает целый свет:
   Деньги есть иль нет.
 Деньги у кого, ездит на автомобиле,
 А без денег? Так гуляет в пыли.
 Нам же всё равно, знает целый свет:
   Деньги есть иль нет...[46]


Д.А.Богемский  
«Финансовый вопрос» (дуэт)
Не говоря уже обо всём прочем..., «о чём и вспоминать-то грешно»...[комм. 13]

  Впрочем, и здесь не обошлось без вездесущей «обыкновенной истории».[47] В первые годы было у них нечто такое, что очевидно скрадывало непримиримое различие между двумя этими натурами, позволяя им сойтись близко и даже — почти дружить, прости господи... Пожалуй, проще всего было бы назвать это нечто — словом «молодость», в том его смысле, который автоматически несёт за собой недостаток обыденного здравомыслия и избыток темперамента. Все здравые, банальные, бытовые..., в конечном счёте, нормальные черты (даже у Димы Берковича) попросту не накопили ещё достаточных поводов для проявления и (хотя бы во время диалога) уходили на второй план. В бледное будущее. Или напротив — пошлое прошлое. Два почти подростка (23-25 лет), по существу, им ещё нечего было делить и не за что упрекать друг друга. Почти всё — находилось спереди... или впереди. И кроме того, их политические взгляды в те поры (в силу тех же причин) были очень близки. Беркович — почти эсер по своим демократическим взглядам. Савояров — несистемный анархист-одиночка, в личном порядке относившийся с брезгливостью и презрением к винтикам системы и любому механизму подавления. Слово «чиновник» для него всегда оставалось едва ли не худшим ругательством... В те поры они с Димой вполне могли договориться..., до полного полевения.[13] Да ведь и в самом деле договорились..., один был избит жандармскими бандитами — что только чудом остался жив. А второй — отъехал по следам камер-юнкера Пушкина — в годовалую кишинёвскую ссылку.

...глубокую и точную науку отца и учителя сапожной поэзии Дима Берковиц усвоил, что называется, через вторые руки (как ученик ученика)...
и бывший учитель говна [48]
На том, как говорится, и покончили... Каждый по-своему.

  После первого знакомства с Михаилом Савояровым и его номерами (концертными и не очень) — Дима Беркович не только впервые попробовал рифмовать (куплеты), укладывая их на знакомые мотивы из водевилей или уличных песенок (к его почти детскому восторгу, это дело оказалось совсем не сложным, — «и я так тоже могу!»)..[комм. 14] Тем более, что Савояров не жалел слов, пытаясь донести до своего приятеля основные правила, усвоенные им ещё от старого Учителя, первого сапожника русской поэзии. Кстати сказать, в точности из этой точки (вы)росли ноги у золотого правила «рефрэна» или навязчивой словесной формулы (название, сюжет и припев), которая становилась причиной и основанием сочинения куплетов. Дима Беркович отлично усвоил шумахеровскую науку на всю жизнь.[комм. 15] — Но прежде всего, он обратил внимание на концертную и артистическую среду, словно бы примеряя на себя: сгодится или не сгодится? Впору или великовато?.. И в скором времени, продолжая в прежнем духе передразнивать всё, что попадалось под руку (Максим Сладкий-Горький, граф Толстой-Худой), в дополнение к прочим псевдонимам, возник ещё и «Дмитрий Богемский», — например, как подпись под куплетами. Или ещё лучше, крупными буквами поперёк афиши: прекрасная идея. Прямо, настоящий Пуччини. И корень — что надо, точно впору. Не сразу и разберёшь: что за игрушка. То ли богема, то ли Богемия... Как говорится, в нашем деле всё сгодится, лишь бы имело вид. — К слову говоря, если кто позабыл или вовсе не знает (по крайней молодости), могу напомнить в трёх словах: что собой представляли Богемия и Савойя тогда, к началу XX века. Две прижжённые (хронически спорные) точки на карте Европы, регулярно всплывавшие в газетах среди пены политических (или даже военных) новостей. Сопоставление было — что надо, говорящее. Первым номером: не слишком далёкая (от России) Богемия, входящая в империю Габсбургов (австро-венгерская метрополия многих Берковичей, между прочим) горная область десятивекового переталкивания чехов и немцев. С другой стороны — Савойя, куда более дальняя и отдалённая от Москвы — старинное горное государство (вроде Швейцарии), когда-то боевое (часть легендарного королевства Арагон), наследовавшее завоевательный дух альпийских горцев, и только в последний век существовавшее как «прокладка» или самый западный буфер между той же Австро-Венгрией и постоянно булькавшим французским бульоном.

  На льду каталась дама,
  И вдруг упала так,
  Что даже показала,
  Чулочки и башмак...
И ещё кое-что, ещё кое-что,
Чего сказать нельзя...
И ещё кое-что, ещё кое-что,
Чего сказать нельзя...
  Луиза гувернантка,
  Прекрасная у нас,
  Даёт уроки танцев,
  А иногда, подчас,
Ещё кое-что, ещё кое-что,
Чего сказать нельзя...
И ещё кое-что, ещё кое-что,
Чего сказать нельзя...[49]


Д.А.Богемский  
«Ещё кое-что» (куплеты)
— Ты богемский, я савойский, бал закончен, спать пора...[50]

  Пожалуй, и довольно бы растекаться мысью по древу... Allez, Anton. Тем более, что теперь (ради короткости слога) было бы совсем не трудно подбить чёрную бухгалтерию за первые четыре года пунктирного общения Савоярова и Берковича. Влияние первого на последнего оказалось не только сильным, но и очень долгим. И даже более того, каковы бы ни были в будущем их отношения, сам Богемский постоянно возобновлял в себе и даже словно бы культивировал небескорыстный интерес к своему прежнему другу московской молодости, никогда не выпуская его из виду. Хотя бы одним тем уже, что исподволь, используя разные способы, следил за его творчеством и никогда не ленился «извлекать» из новинок что-то для себя полезное. Включая, между прочим, и прямые заимствования (проще говоря, мелкие стибривания), о которых сам Савояров не раз упоминал в своих записках, пометках, помётках или подмётках, как публичных, так и совсем наобо’рот...[51] Но главным, всё же, было не карманное воровство,[комм. 16] но — постоянная тайная потребность (наподобие детского греха) подпитываться от первоисточника, — и чем сильнее проявляла себя эта потребность, тем с большей тщательностью друг-Дима пытался её скрыть. Желательно, вместе с тем (скрыть), от кого он учился. Чтобы его больше никто не видел, не слышал и не знал. И не имел возможности сравнить: оригинал с копией.

«...и чтоб никто не догадался...»[52]

  Чёртов 1905 год и для этих двоих положил жёсткую поперечную черту. Один отъехал в Кишинёв, а другой — только чудом на этом свете остался чудить. Встретившись после двух’годовалой разлуки, прежние приятели поначалу обрадовались, но очень скоро радость испарилась, до такой степени они «не узнали» друг друга. — Можно было бы сказать: «чёрная кошка пробежала». Но ведь и в самом деле: очень даже было чего не узнать. — И если один из них совершил разворот на месте, показав прекрасный тыл там, где только что был фасад; то второй — только уверился (и даже как-будто ожесточился) в своём прежнем пути, двинувшись по нему с удвоенным рвением. И без того далёкая Савойя всё дальше отплывала от прежней Богемии. Особенно если учесть одну немаловажную деталь: за время политической разлуки Дима Беркович не только образумился, исправился, повзрослел и «даже» женился (всё «как следует»), но и нашёл, наконец, отличное вложение для своих талантов. Разумеется, я имею в виду те клановые связи, которые позволили ему, минуя всякие концертно-публичные пустяки, клепать в студийной тиши шеллаковые изделия как на конвейере, одновременно убивая трёх ушастых зайцев: признание, славу и деньги... При том, что ему ни разу не приходилось протискиваться через узкие ячейки жестокого фильтра граммофонной трубы...

Причём, ни туда, ни обратно..., — что было особенно приятно, вероятно...[53]:106

  Когда-то в Москве приезжих купцов кормили до отвала, гуляли с ними на Ходынке, водили в баню, а потом покупали у них товар вдвое дешевле. Так же обстояло дело и в музыкальном бизнесе — для того чтобы подписать договор на запись пластинки с известным исполнителем, издатели шли на всевозможные ухищрения.
  В марте 1912 года в суде Санкт-Петербурга слушалось дело по обвинению бывшего доверенного граммофонной фирмы «Пате» в растрате 11 тысяч рублей. (Сумма по тем временам значительная: двухэтажный дом стоил 450 рублей). В своё оправдание подсудимый поведал присяжным целую историю о том, что эти деньги он израсходовал на угощение артистов. По его словам, «для того, чтобы некоторые исполнительницы соглашались петь дешевле, им приходилось подносить цветы, бенефисные подарки и даже приглашать ужинать в отдельный кабинет». Другой граммофонной компанией — «Сирена-рекордъ» — был специально приобретён спортивный автомобиль, чтобы возить артистов из ресторана в студию и обратно. На записи со звёздами нянчились, как с малыми детьми, и ухаживали, как за самыми капризными красотками. <...>
  Немалые доходы имели и руководители компаний. Так, например, директор товарищества «Сирена-рекордъ» помимо жалованья получал копейку с каждой изданной пластинки. Если принять во внимание то, что фирма выпускала более 2 миллионов дисков в год, получалась неплохая прибавка к зарплате. Была в этом и реальная польза для фирмы — директор был кровно заинтересован в увеличении тиражей и ассортимента записей. Впрочем, у руководителей были и другие доходы. Директор российского отделения компании «Граммофонъ» американец Родкинсон за четыре года пребывания на этом посту вывез из страны 400 тыс. рублей наличными и целый вагон серебра — подарков и подношений артистов, друзей, покупателей и сотрудников...[5]
...заметка из газеты «Коммерсантъ» ( 1998 г. ) [комм. 17]

  Проще говоря, г-н Богемский (в отличие от своего савойского визави) очевидным образом — осел (нет, это не опечатка), ассимилировался, вступил в сотрудничество, одним словом: наконец, нашёл своё место. Да, именно так: нашёл своё хлебное место посреди их мира, прежде «чужого, несовершенного и неприемлемого». За несколько лет однолетнего «отсутствия» с ним случилась очередная «обыкновенная история» превращения: мало кому хочется жить плохо, но зато почти всем — «на оборот», словно в мире оборотней. Почти все, так или иначе, но попадаются на этот фокус (гримаса обезьяны), простой и старый как их мир. Почти все..., это верно (разве только кроме тех невозвращенцев, у кого попросту нет выбора..., кто попросту не умеет, не способен иначе).[54] — И тем более трудно удержаться, когда оно само (это ни с чем не сравнимое благо: сделаться одним из них), — буквально: само плывёт в руки. Бери — не хочу.

Муж любил в сметане зайца
И на сладкое компот,
Ненавидел страшно яйца,
А вот жена — наоборот.
 Муж с проектами носился,
 Ездил в Ялту каждый год,
 И на девок всегда ложился,
 А вот жена — наоборот...[55]


Д.А.Богемский  
«Жена на оборот» (куплеты)
Кто ж тут откажется? — Дураков нет..., на первый взгляд.

  Примерно таким образом, танцуя всё дальше из этой отправной точки, — г-н Беркович без особого сожаления поменял все свои прежние (протестантские) «взгляды», а затем и пуще того: обуржуазился (как можно было бы сказать ради маленькой глупости). Конечно же, вовсе не кишинёвское наказание перевоспитало его, но только лишний раз деликатно подтолкнуло коленом (под одно место) — назад, в тот мягкий и пушистый клан, который, наконец, принял его в свои обширные объятия. Хотя..., — и это уже лично я говорю это странное слово, — хотя... вовсе не в том состояла главная беда херсонско-богемского характера новоиспечённого куплетиста, записавшего за первых три года своей карьеры (с места в карьер) больше восьми сотен пластинок. Паче всего прочего, был означенный г-н Беркович — вельми злопамятен и неблагодарен. Смесь, прямо скажем, рвотная. Или зубодробительная. Особенно же он серчал, когда дело касалось того припухшего вопроса, который (с детства) наступил ему разом на ухо и на больную мозоль. Словно двумя ногами. — Самолюбие. Самолюбование. Самовлюблённость. Три ступени к самому себе, всю жизнь: как святая троица нимбом поверх головы. — Любое средство годилось: ради избавления от надсадного комплекса неполноценности, ради достижения желанного равновесия.

Это если посмотреть на всё богемское богатство, так сказать, изнутри...

  Что же касается до наружной истории отношений и событий, то в этой области картинка (как всегда) выглядела значительно примитивнее и проще. Обычная, сто раз навязшая между зубов история ссоры (не)старосветских помещиков.[56] Слово за слово. Дело за дело (чтобы не изрекать, словно в священном писании: зуб за зуб, нога за ногу)...[57] Шаг за шагом, пятясь всё дальше — в лес по дрова. И в самом деле, может ли быть что-нибудь прочнее старой (почти подростковой) дружбы, плавно переходящей в желчную и мстительную вражду? Тем более, одностороннюю. — Для начала, первая встреча бывших друзей (после возвращения и исправления) вышла каким-то комом. То ли в горле, то ли поперёк течения. Прежнего понимания не было, скорее — напротив. Оба испытали лёгкое разочарование и даже раздражение. Затем, случайно столкнувшись, Савояров позволил себе — маленькую вольность. И вроде бы пустяк, мелочь — всего лишь взгляд, брошенный словно бы невзначай, со стороны. Но увы, Дима Беркович слишком хорошо знал: что́ это за взгляд — почти смертельное средство из арсенала савояровского прадеда.[50] Ему, в своё время, один такой короткий «Augenblick», брошенный на «коротышку», стоил жизни. Разок сморгнул — и всё, нет её.[комм. 18]

 Промычал бык Эмский: 
 Я теперь Богемский.
 Значит, без сомнения,
 Есть быки в Богемии...[50]


Михаил Савояров
«Бык-Эмский»
Словно и не было никогда. — Без...условно.

  Пожалуй, одного такого обмена взглядами (молча) было бы вполне достаточно, чтобы роли прежних приятелей (и без того с полуслова понимавших друг друга) совершенно поменялись. На противоположные. С одним только отличием: Савояров был исключительно открыт и прям. Пожизненно. И всё своё (не)лицеприятное он выносил — прямо на фасад своего визави, чаще всего в виде колкостей или обидных острот. Реже — всерьёз, в виде «прекрасной прямоты». Но совсем не так себя вёл г-н Беркович. Типичный человек клана, он не прочь был и острить, и пикироваться, и даже ругаться, но затем — ничего не забывая — переносил главный фронт действий далеко за спину своего противника: за угол, за кулисы, ну... и так далее. Тем более, что первая дуэль говорящими взглядами отнюдь не исчерпала сюжета. Не так скоро, но случилось и нечто более горяченькое, при встрече (благо, что они бывали не так часто). Первый обмен прямыми уколами между двумя конкуррентами, или, скажем точнее, первый инцидент курьёзной «войны между Богемией и Савойей» случился ещё в 1911 году, задолго до начала Первой Мировой. А затем, временами затухая и разгораясь, кое-как докатился до февраля & октября 1917-го. Само собой, в духоподъёмной обстановке всероссийской катастрофы этим двоим было уже не до личной вражды (и возраст, и контекст уже явно не располагал к «прекрасной склоке»). Тем не менее, хотя и в значительно более вялотекущей форме — старорежимные контры кое-как доковыляли до самой смерти Богемского в 1931 году и — последнего отъезда Савоярова в Москву. Бывшие друзья отправились на тот свет с разницей в десять лет (с небольшой добавкой).

Пожалуй, это и есть — (почти) всё, что можно было бы сказать по данному вопросу.

  Если попытаться воссоздать кривую (и вдобавок, изрядно пунктирную) линию событий и текстов, а затем взглянуть на неё без увеличительного стекла, то картина окажется откровенно бедноватой. В сухом остатке вся история выстраивается в обоюдный обмен более или менее удачными колкостями и эпиграммами, временами обострявшийся — до личных стычек (почти зуботычек, скажем мягко). Но если всё же говорить по существу..., то через малую пуническую войну Богемии против Савойи проявил себя типовой личный конфликт двух путей, более чем обычных для любых времён. На первый взгляд, два индивидуалиста-конкурента, два самолюбивых фрондёра, смотревшие друг на друга с ревностью и вызовом, а один — ещё и немножко свысока. Но на самом деле, их отношения никогда не были горизонтальными. Один отдавал — другой пользовался себе во благо. Один всю жизнь шёл с открытым забралом по пути отщепенца, анархиста, артиста-одиночки, а другой — вечно сосал двух маток, всякий раз приспосабливая своё «творчество» к обстановке и заказу. Как следствие, произошло типичное столкновение пристрастного учителя с неблагородным и неблагодарным учеником, в очередной раз осветившее старый как мир «принцип пророка»: а ты видал, как течёт река?..[58] По форме — приглаженное лицемерие, а по существу — подлость, конечно. Впрочем, и здесь ничего нового: не в первый и не в последний раз. Как говорится, против природы не попрёшь (мало кому удавалось).

Тем более, что дело осложнилось (не могло не осложниться) характером «учителя»...

  И здесь поневоле я снова вспомню краткую характеристику, данную неврастеником Франсисом Пикабиа — причём, совсем не Савоярову. Характеристику чужую..., и тем не менее, почти с иголочки (как тот фрак!) сидящую поверх артистического цилиндра короля эксцентрики. Всего за полтора года до смерти своего приятеля, Пикабиа писал о нём: «...случай Сати экстраординарный. В своих поступках он исходит из своей велiкой дружбы. Это старый художник, хитрый и продувной. По крайней мере, он сам так думает про себя; я же понимаю совершенно обратное! Это человек очень ранимый, надменный, настоящий грустный ребёнок, которого алкоголь в редкие минуты делает жизнерадостным...»[42]:645 — Именно так... Исходя из своей «великой дружбы», король оказывал милость. Он даровал (щедро кредитовал) своего друга теми богатствами, которые у него были. Но отдавая со своего плеча, он никак не рассчитывал на предательство или, тем более, месть. Эти два качества не только обезоруживали его, превращая в «грустного ребёнка», но и заставляли давать отпор: последним он всегда тяготился, ибо «не царское это дело — работать экзекутором». Но всё же, приходилось. Ибо «зло не должно было остаться безнаказанным» — ещё один маленький детский идеализм.

 Бог убог богемы эN-ской, —
 Не богемный, а — богемский, 
 И жена его богемская,
 Не богемная, а эМ-ская...[50]


Михаил Савояров
«Бог-Эмский»
А в результате это была классическая игра..., игра в одни ворота.

  Кажется, я случайно произнёс (ещё одно) сорное слово: «в результате». Сразу и в точку! — поскольку именно «в результате» мы, приоткрыв рот от избытка восторга, получили его — полное отсутствие. Раз и навсегда счёт остался нулевым, а игра шла в одни ворота: один-ноль, десять-ноль, сто-ноль, тысяча-ноль... Исключительно благодаря (ещё одно сорное слово) ему, лепшему другу Богемскому..., — благодаря его (сначала) тихому неучастию, а затем — такому же тихому — но уже участию. — «Раз, два, три, ёлочка — умри». И прежде всего, потому, что в его кровных интересах (как он их понимал) было: утаить, скрыть, умолчать савояровские открытия, — так, словно бы их и не было. В том числе (и прежде всего), те открытия, плодами которых северный г-н Богемский пользовался — всю жизнь. И если первые три года богемской звукозаписи выставить ему в вину можно было только бездействие, скажем: формальное неучастие или отсутствие дружеского содействия, то начиная с того 1911 года — в дело вступил режим «наибольшего благо’препятствования» (и чем дальше — чем больше), слава богу, к тому моменту связи в «граммофонном мире» у гения Берковича накопились весьма обширные. И тогда повсюду, где только мог показаться конкуррент-Савояров, заранее создавался негативный фон.[50] В таком деле ничто не могло быть излишним и любое испытанное веками средство шло в ход: сплетни,[59] клевета, ехидные остроты, всякое дурное мнение и «даже» высказанная в доверительной беседе просьба впредь «не связываться с человеком, столь ненадёжным, некрасиво поступившим, оскорбившим..., подставившим...» — Как итог: искомое в начале уравнения отсутствие савояровских грампластинок — особенно выпукло заметное на фоне богемского (рога) изобилия. Так было в течение пяти срединных лет (1911-1915). И наконец, последним торжествующим аккордом в этой симфонии умолчания стал (уже упомянутый выше) — военно-политический дефицит шеллака, разразившийся в последние два года империи. Один из прекрасных итогов той войны.[комм. 19] Как говорится, ковать надо было, пока сырьё не кончилось. — Кто успел, тот и с’ел. А кого не пустили, о том, значит, больше и разговору нету... Баста!

  Журнал «Граммофонный мир» в 1910 году провёл статистическое исследование,[комм. 20] целью которого было выяснить, как часто артисты работали в <звукозаписывающих> студиях. На первом месте оказался г-н Богемский — он записал 805 произведений, г-н Сарматов — 425, г-н Вавич — 340, все остальные — менее 300. (Для сравнения: полная дискография Владимира Высоцкого насчитывает 360 песен). Рекорд среди артисток установила супруга г-на Богемского г-жа Эмская. В её личном каталоге — 405 записей...[5]
...заметка из газеты «Коммерсантъ» ( 1998 г. ) [комм. 21]


  Как следствие «непримиримых различий» между характерами и свойствами натуры, с самого начала отношения двух бывших приятелей были тотально неравными, по всем статьям, егориям и категориям. Причём, я даже не хочу здесь лишний раз повторять, кто из них был учителем, а кто — учеником (дурным, нерадивым и неблагодарным); кто донором, а кто — пользовался от щедрот. Мои слова сейчас цепляются исключительно за ступеньки нижнего этажа, где нет ни творчества, ни искусства, ни куплетов, ни омлетов, но только обычное повседневное поведение, свойственное в равной мере и обывателю, и художнику.

 От херсона до мажора,
 И архангельского хора,
 Дуб столетний,
      всадник конный,
 У меня вопрос резонный,
 Что ж ты, Дима, бригадир,
 До воронки граммофонной,
 Сузил весь остатний мир?..[50]


Михаил Савояров
«Ворон-ка»

  И вот здесь-то, кроме шуток и слов, разница становится видна особенно выпукло: словно в области таза (малого) или груди (на худой конец). Скажем просто и сухо: как себя вели оба персонажа, находясь в этой области... И если богемский г-н Беркович в соответствии со своими желаниями регулярно совершал поступки в полной мере хер’сонские (причём, совершенно безвестные, сидя где-то за кулисами или в суфлёрской будке), то Савояров — только изредка отвечал ему совершенно в савойском духе: личными фумистическими выпадами или уколами, причём, всегда прямо, упрямо и напрямую, при встрече или заочно (и чаще всего — в устной форме). Один плёл интриги и делал гадости, а другой, время от времени, наткнувшись на очередную «мину», удивлённо отвечал ему: «да неужто ты подлец, Дима?..» — Понятное дело: если дела первого были призрачны и невидимы, то второй, напротив, почти всё высказывал прямо на воздух, да ещё и с открытым забралом. Как следствие, для стороннего глаза вырисовывалась хрестоматийная картинка из букваря, на которой наивный красавчик Богемский «ничего такого не сделал», а против него едет большая телега, запряжённая отборной херсонской свининой, да ещё и постреливает в небо. — Слово за́ слово, колкость за колкость, эпиграмма за эпиграммой, так постепенно и свилась ещё одна верёвочка, добавившая кое-каких отрубей в свинью-копилку скандальной репутации нерукопожатного «короля эксцентрики».[50] И только сегодня, спустя (смешно сказать!) сто лет мне сызнова выпала сомнительная честь: сделать тайное явным и в который раз выудить первозданное человеческое дерьмо из нижнего... & исподнего. К сожалению, не имея в виду сейчас бельё (или отсутствие оного)..., но — вещи куда более тяжёлые и злокачественные (из арсенала серых медведей).

Не слишком вдаваясь в подробности и не слишком углубляясь в детали...

  Надеюсь, я (никому) не открою большой тайны, если напомню, что любая жизнь происходит исключительно «здесь и сейчас», в конкретном месте и во времена до неприличия краткие: и моргнуть не успеешь, как всё кончилось... И если сегодня, поглядывая из своего «прекрасного далёка», мы видим почти девственно чистую от мусора равнину начала XIX века, среди которой..., на почти почтительном отдалении друг от друга возвышаются (словно поганки после дождя) величественные фигуры Бетховена, Давида или Гёте, — то нельзя не понимать, что тогда (на месте и во время) всё имело совершенно иной вид. Точно так же, как и сегодня. — И прежде всего потому, что любой человек, каков бы ни был его умозрительный масштаб (будущий, внутренний или ретроспективный), пока он жив, неминуемо погружён в окружающую его среду, существуя с ней «на равных» или (что случается неизмеримо чаще) даже «на неравных», понимая последнее обстоятельство как уязвимость и неприспособленность более тонкой натуры к повседневной грубой реальности процесса. И дело здесь даже не в той пресловутой (не)способности иметь в запасе необходимые шестьсот когтистых рук, чтобы в нужную минуту успеть прижать к ногтю «счастливый момент», схватить за волосы фортуну, оттаскать судьбу за бороду и зажать в кулаке удачный случай...[22]:246 Моя речь значительно проще..., потому что любой Художник или Артист с большой буквы (со всеми его странностями и слабостями характера) вынужден существовать в мире (среде), органически созданной не им и не для него. Не по его натуре и не для его возможностей. Несоответствие — штука жёсткая, оно не терпит чужих и не даёт поблажки. И едва очередной Гений (Инвалид божьей милостию) не справляется с давлением (напором) обыденного человеческого осмоса, как оно тут же (пробкой!) выплёвывает его на обочину их общежития, превращая номинального Гения — в неудачника, маргинала, чудака, сумасшедшего или в прямом смысле: отверженного, парию, чандалу...

У меня вопрос простой:
Савояров, кто такой?
Но от молодого и до старого
Никто не знает Савоярова...[50]


Д.А.Богемский  
«В ответ» (эпиграмма)

  По счастливому стечению обстоятельств (внутренних и внешних), Михаилу Савоярову (при всём своём «королевском» статусе) кое-как удалось удержаться в пред’последнем шаге от придорожной канавы. Однако трафаретной расплатой за невыполнение «социального минимума» стало тотальное умолчание сливок общества, «высших» культурных кланов, не желавших не только о нём говорить, но и даже знать. Эта дружная, хотя и не обсуждаемая зона умолчания, которая намертво прилипла к нему при жизни (как до 1917 года, так и, тем более, после) — и не оставляла после безвестной (почти безымянной) смерти в 1941 году, нарушена только сегодня. Усилиями его внука, всю жизнь поступавшего вне правил, ходившего поперёк дороги и писавшего мимо строк. Прежде других в ряду подобных «вечных протестантов» оказался Александр Блок, для которого Савояров в 1915-1918 годах внезапно сделался светом в окошке;[60] а вослед за ним — Виктор Шкловский, всего лишь повторивший два слова о поэме «12»;[61] Жорж Баланчин, не забывший о своей питерской молодости... и Соломон Волков, единожды собравший их всех вместе.[62] — Все же остальные, от Северянина до Галича и от Менакера до Рязанова — молчали как пробки.[21]:369 Между прочим, в ряду этих пробок, поначалу только молчавших, но затем — ещё и активно замалчивающих (и даже противо’действующих), оказался и пресловутый дядя-Дима. Ещё один верный ублюдок клана (не имея в виду под этим словом ругательства, но только констатацию факта), маленький богемный подлец, в течение десяти лет стрелявший по «королю эксцентрики» из единственного оружия, которое у него было всегда под рукой. Можно бы назвать это оружие «граммофонной трубой», конечно. Так будет забавно... Но всё же вернее будет сказать прямо: «твоё дело — труба, Дима...» Причём, совсем не граммофонная.

Чтобы ещё раз не умножать скорбь, и без того расплодившуюся усилиями их кланов...

  И совсем не зря (скажу я напоследок менторским голосом су’мрачного идиота)..., да..., и совсем не случайно жизнь богемского Берковича имела после 1931 года столь тяжкий вид серой гранитной глыбы (на право...славном волковском кладбище), поставленной поверх того места, где только недавно была черепная коробка бравого конферансье Бенгальского.[40] Первая граммофонная жена (Эмская) умерла раньше него, ещё в 1925 году. — В те времена тотального вычищения генофонда нации умирали все, кто не способен был выжить в первобытной среде очередной имперской катастрофы. Спустя шесть лет медицинские последствия «революции» настигли и куплетиста-Диму. Но тем дело не кончилось. Тяжкая длань пролетарского возмездия продолжала крушить всё инородное, что попадалось на пути. Первая тяжкая расплата последовала от собственного сына, а затем и его дочери, как это ни странно. Выглядит тем более причудисто, что все они (как один) носили эпигонскую (для нас, Савояровых) фамилию «Богемские», дружно пренебрегая старорежимным Берковичем. Трудно сказать, может ли быть больший налог, чем непонимание и брезгливость со стороны близких..., в том числе и кровных. — Как выразилась (спустя чуть не восемь десятков лет) благая внучка дяди-Димы Бенгальского (её звали Ксюша), всю жизнь она с неловкостью «думала, что дедушка еврей, и я на четверть еврейка», но, слава богу, это оказалось не совсем так. К её громадному облегчению внезапно вскрылось, что мать её дедушки была немкой (видимо, этот вывод последовал исключительно из её имени: Анна, как будет видно чуть-чуть н и ж е). Так что, слава богу, «я только на одну восьмушку еврей<ка>, зато ещё и чуть-чуть немец». Правда, эстрадно-куплетная ипостась дедушки её не слишком огорчала, чего никак нельзя сказать о его сыне, Георгии (Юрии) Богемском. И вот что пишет об этом предмете та же Ксения Богемская: «Вместе со своей первой женой Марией Александровной Эмской он записывал граммофонные пластинки с песенками фривольного содержания. Папа, который учился в Анненшуле в Ленинграде, рассказывал, что в детстве он очень стеснялся этих пластинок, которые были еще многим известны, а сейчас, их конечно, можно найти только у коллекционеров».[63] Совсем не трудно представить себе эту куплетно-мелодекламационную неловкость, стеснение... и даже страх молодого человека (напомню дату его рождения: 10 апреля 1920 года), которому в 1937 году, посреди стаи сталинских соколов было семнадцать, и он мечтал сделать (блестящую) карьеру советского дипломата... И тем не менее, оторопь берёт при одном беглом взгляде на этих родственников... — Бедный Дима... Беркович. Северный. Богемский. Сладкий. Граф Худой... Единственый человек из всей семьи, который хоть как-то торчал из общего подшёрстка. Не успокаивался на банке консервов. Хоть что-то пытался сделать, как-то сочинял, творил, выделывался, выделялся..., хотя бы чего-то стоил...

 Посреди долины ровной,
 Между Питером и Ковной,
 Как бревно промеж дороги,
 Как канава на пути,
 Что ж ты, Дима, снова мимо,
 Дима наш, не-об-хо-Димый,
  — Ну, попробуй: обойти...[50]


Михаил Савояров
«Дурак ты, Дима...»
И — вот такой финал. Опять об Гоголя...
Снова и снова, время выравнивало все неровности грунта...[20]

  Он..., столько сил потративший на то, чтобы умолчать, подавить славу своего учителя и друга молодости, сам — уже в первом поколении — превратился в предмет сокрытия, неловкости, стыда и даже страха своего сына: ничто, нежелательное последствие, компост времени. Как всегда, они сами..., без нашего малейшего участия, справились друг с другом. Одним лёгким движением: разом уравновесив, обнулив и нейтрализовав всё, что было, хотя бы немного выделяясь над общим уровнем почвы.

Пожалуй, достаточно. Dixi. Allez, дорогой дядюшка... Антон. Дорога как всегда свободна.

  И вот, можете полюбоваться напоследок на глянцевую картинку культурно-исторического триумфа. Потому что вчера, сегодня и завтра... уже я (внук короля, как и мой дед) могу предъявить финальный счёт вдогонку исчезнувшему мсье Богемскому за его пассивно-посильную роль ещё одного мелкого беса в царстве Вселенской Пустоты. — За то, что он (выступая фактически в роли координатора и почти монополиста при доходном деле) издавал на «своих» заводах грампластинок всякую дрянь (свою и эм-скую), так и не сделав ни одной пластинки своего ближайшего коллеги и непримиримого друга, чтобы не сказать в точности напротив: ввёл, как мог, режим «благопрепятствования» на его звукозапись. А что в результате?..., — этот херсонский культурный «трегер от бороздки» своими (волосатыми) ручонками растворил в воздухе совершенно отдельный, уникальный пласт российской эстрады Серебряного века и, одновременно, дерзкого сценического авангарда, не имевшего ни прецедента, ни аналогий и, как следствие, оставшегося без живого звука. Россия 1910-х осталась без своего (едва ли не) единственного фумиста.

  — В общем, дурак ты, Дима..., раз и навсегда: дурак..., — закончу я равнодушно словами своего деда, ещё одного «внука короля»...

Короля..., — как всегда, посреди пляшущей стаи богемских олухов...
— Впрочем, пустое..., оставим...,    
не будем поминать..., после всего.









Ком’ ментарии  ( богемские )

...какой король — ну, значит, такая и эксцентрика...
тот самый король [64]

  1. Не раз и не два я пытался найти ответ (или решение) этого вопроса в разных, иногда даже самых неожиданных и отдалённых местах. Перечислять их теперь не стану (из соображений гигиенического характера). Но... довольно будет только намекнуть, что даже моё знакомство с небезызвестным Псоем Короленко началось именно отсюда, из этой нулевой точки, когда в одном из его интервью я с удивлением прочитал о «каких-то савояровских записях, которые он изучает». — Как и следовало ожидать, сенсация оказалась мыльным пузырём. Всего лишь небрежность стиля, не слишком гладкая формулировка интервьюера, с которого (проезжая мимо станции) нечаянно слетела шляпа. Причём, не одна (как видно), не исключая «казнить нельзя помиловать». — Ну что же, отрицательный опыт куда лучше, чем просто «ничего». Заранее не надеясь на обнаружение шикарного «короленковского» (королевского) клада, тем не менее, я получил ещё одно яркое подтверждение: да, всё по-прежнему. Зона за столетней стеной умолчания действует и работает по сию пору. И только я один имею достаточные карты на руках (и ломик), чтобы постепенно (раз заразом, шаг зашагом) пробивать в ней всё новые дыры. И вот, полюбуйтесь: ещё один маленький сквозняк..., в виде этой (не)скромной страницы.
  2. Точно так же и эта маленькая & (не)скромная заметка из газеты «Коммерсантъ», вполне соответствующая своему содержанию (пока) останется без моих комментариев. Прежде всего потому, что вся эта страница — без малейшего выключения — представляет собою развёрнутый (до неприличия) комментарий к ней. Да и не только к ней, впрочем...
  3. Необычайно трогательно (почти до слёз) читать, когда внучка «поэта» (Ксения Георгиевна Б.), видимо, унаследовавшая от своего деда большинство лучших черт характера, пишет: Дмитрий Богемский, родился 23 мар 1878, место рождения — Херсонес (разве только не дописано «Таврический»). И правда, разве ж мог человек по фамилии «Богемский» родиться в каком-то Хер...соне? — Конечно, нет. Только в Херсонесе (божьей милостию), посреди развалин, весь в кирпичах и штукатурке (ах, бедная мама-Анна). И что за дело нам до того, что эти города находятся немного того..., в разных местах?.. — Сущая ерунда. Чушь. А вот Дима Беркович — это уже совсем другое дело. Тот, разумеется, не только мог родиться, но и вполне реально родился в Херсоне. Правда, помер он уже не в Хер’соне (как виднеется строчкой ниже). Но это, согласитесь, уже детали..., не правда ли, дорогая Xenia?.. Из Богемии.
  4. Отца звали Онисим Беркович, а мать звалася Анной. Пожалуй, в целом — это всё, что можно было бы высосать из незаданного вопроса о родителях херсонского Димы Богемского.
  5. Хотя сведений о первой жене Берковича сохранилось не так уж и много, можно утверждать наверное, что «Эмская» — не фамилия, а псевдоним, носящий (на своей поверхности) отчётливо рекламный характер «чёрной маски», неизвестного героя или «мистера Икс» (вылезшего, по существу, из того же места). При том, как мне кажется, немецкий городок Эмс или Эмс-Бад (популярные воды, где частенько лечились русские помещики) тут ни при чём. Даже при том, что расстояние до Богемии до Эмса не такое уж и большое. Всё же, чисто русский (не рурский) Эмск читается здесь куда отчётливее... — Конечно, гораздо большей известностью среди туристов, зевак и фланёров (если судить хотя бы по въедливым письмам дедушки Салтыкова-Щедрина) пользуется «город Энск», не говоря уже о Глупове. Однако, не будем напрасно пренебрегать: ведь и соседний «Эмск» от него совсем недалеко ушёл, буквально сосед!.. — имея в виду примерно такое же географическое размещение, а также сходную экономику и структуру местного населения. — А что в итоге? Результат прозрачен до неприличия: посредством своего псевдонима, певица «широкого профиля» Мария Эмская во всеуслышание скрывала своё происхождение (читай: «не скажу, из какого местечка я приехала в столицу») — попросту объявляя, что она Некая приезжая, Пиковая Дама, Незнакомка..., а может быть, даже Настасья Филипповна (чтобы не употре...блять более точных выражений). И в самом деле, сопредельное сходство было на...лицо. Не говоря уже о несомненном «влиянии» мужа, разместившего свою инвективную инвестицию наивыгоднейшим образом. Полагаю, если бы не вездесущие господа Берко́вичи, не записать бы госпоже Эмской ни одной грампластинки. Не говоря уже обо всём остальном великолепии, глядевшем на изумлённое население со страниц журнала «Граммофонный мир». — Значит, всё-таки «мир»?.. Очень точное название, после всего.
  6. И снова скажу, погрозив пальцем: эта маленькая & (не)скромная заметка из газеты «Коммерсантъ», вполне соответствующая своему содержанию и представляющая собою только вершину некоего неопознанного айсберга, так и останется сиротой: без моих комментариев. И прежде всего потому, что вся эта страница — без малейшего выключения — не более чем (ещё один) развёрнутый комментарий к ней. И не только к ней, впрочем. И не только комментарий...
  7. Иногда субъекты излишне учёные и обременённые высшим экономическим образованием, называют этот «вопрос компетенции» — личной унией. Впрочем, данное определение (в отношении г-на Богемского) я оставляю всецело на их совести.
  8. Ну да, — именно это я и хотел сказать: херра Берковича & К° (его херсонского сона). Старая-добрая (как весь их мир) фирма Херр и сыновья, сокращённо: хер’сон (1878-1931).
  9. Организованная на теневых началах ещё одним из ближних питерских «Берковичей», эта фирма сидела в основном на обширных связях «редакции» журнала «Граммофонный мир» и просуществовала меньше трёх лет, не выдержав конкуренции со столичными мастодонтами пластиночного рынка. К сожалению, ей не удалось дотянуть даже до начала войны. А то, вероятно, её дальнейшая судьба имела бы более забавный вид.
  10. Она всегда выглядела значительно старше своих лет, и рядом со своим мужем смотрелась этакой «тётенькой», настоящая певица по внешнему виду: сценичная, эффектая, крупная женщина. Не зря её голову, производившую впечатление какой-то богини патефона или бюста Афины-Паллады, Дима Беркович поместил в качестве эмблемы (талисмана) на обложку своего журнала «Графоманный мир». Мария Эмская (это я про неё говорю), в итоге, очень дурно перенесла голод, холод и полнейшую разруху после 1917 года, и умерла 4 мая 1925 года. Ей не исполнилось ещё и 44 года. Но глядя на неё, всерьёз могло по...казаться, что ей уже под шестьдесят. Не говоря уже о семидесяти.
  11. Знакомство, к слову говоря, и состоялось на одном из савояровских ранних выступлений. Несколько концертных номеров в каком-то небольшом зальчике, между другими артистами водевильного жанра. Казалось бы, поначалу ничего неожиданного. Остальные исполняли, как всегда, чужие номера, дуэты или арии (под рояль) — и только один из них вылез с куплетами собственного сочинения, да ещё и со скрипкой на шее, да ещё и вёл себя развязно (не как полагается), кривлялся как чёрт, всё время обращаясь прямо к публике. В тот вечер Савояров был на сцене, а Беркович — сидел в зале. Один был артистом, а другой — изображал публику. Видимо, у него было поручение от какой-нибудь редакции написать рецензию. Или, может быть, очередной фельетон. — Кажется, у них получилось. На всю жизнь хватило...
  12. К слову сказать, в одних своих куплетах («Я обожаю...») Богемский даже обыграл свою кошмарную неспособность к какому бы то ни было пению. Главные слова этого шедевра, не только вынесенные в заголовок, но и поставленные по «принципу Шумахера» в припев, он завывал не только мимо любых нот, но и нарочито мерзким голосом «мещанина». Но и здесь, несмотря на эксцентрический посыл, увы, результат не получился хорош. Потому что (тысячу раз пардон и ещё пардон, не говоря уже о прочих созвучиях) Богемского сызнова подвело его главное «артистическое» качество — полное отсутствие непосредственности. Или ещё короче: тотальная посредственность, которая у него царила во всём (как и полагается всякому гению, он был тотален). И в куплетах, и в мелодекламациях, и в патриотических агитках. Собственно, обратная сторона того самого «гения шестисот волосатых рук», которым (по ницшеанской задумке) в полной мере обладал г-н Беркович. Что поделаешь: очевидно, игра стоила свеч.
  13. Ну..., почему же «грешно»? Вовсе нет. И даже напротив... — К примеру, совсем не грешно вспомнить, какое огромное количество ассимиляционного упорства пришлось положить (на алтарь отечества) Диме Берковичу, занявшись живым исполнением своих куплетов и мелодекламаций. Попросту говоря, ему пришлось ещё раз переродиться. И если херсонский херр Беркович вполне мог позволить себе иметь лёгкую картавость (а ля Тася Шлёцер), этакий французский шарм в голосе, обнаруживающий его утончённую европейскую культуру, то Дмитрий Богемский уже не имел права на подобные отступления от магистральной линии (великорусского пошива). Тем более — при записи пластинок. Тем более — патриотических. Со знаменем прапорщика и авиационным пропеллером в одном месте. Живой и упрямый, Дима Беркович решил эту проблему: быстро и превосходно. Настолько, впрочем, превосходно, что она осталась заметна до конца его дней..., — примерно так же заметна, как свежая заплатка на потёртых панталонах. Святее римского папы. — О..., что за бес’подобное русское «р-р-р-р» вылетало в нужный момент из его приоткрытой пасти! — Глядя на этот блестящий предмет, у меня каждый раз зализываются уши (как сказал бы в таком случае преподобный Эрик).
  14. Кстати сказать, и здесь в полной мере подействовало «Правило Шумахера», которое он сам применял к своим «публичным стишкам» (импровизациям для своих поэтических концертов). Это правило звучало очень просто (и оттого не сразу понятно): «чем хуже, тем лучше» — причём, в самом прямом, утилитарном смысле «лутше», ради успеха, на потребу публике. Савояров в течение тридцати лет своей карьеры использовал это правило во всех его возможных вариантах. Сравнить хотя бы его скрытые (избранные) стихи и — срамоватые «вирши» его куплетов. Там видно всё, причём, без увеличительного стекла. — Что же касается Димы Берковича, то ему прививать «правило Шумахера» не пришлось. Оно и так сидело на нём: точно впору. Как башмак (на голове).
  15. Довольно только посмотреть на припевы (и заголовки) его куплетов. Самые яркие из них всегда плясали именно оттуда, от навязчивого словесного шаблона, сделанного в точности по правилу психологического «рефрэна» Шумахера: «ещё кое-что», «жена наоборот», «до свадьбы заживёт», «проше, пана» и особенно наглядный «рахат-лукум» (почти точная калька с фирменного шумахеровского «халат-халаты»). Сопоставление тем более наглядное, что у Савоярова мы видим тот же долбящий закон, но только выраженный в более ярких (почти ярых) штампах: «всё мало, мало, мало», «благодарю покорно», «осади на тротуар», «кое-чего лишнего», «возжа под хвост попала», «недостаёт чего-то», «из-за дам», «вот вам наша культура»... Список можно продолжать до упора (если он случайно попадётся). — Важно другое. Не раз и не десять раз савояровские находки становились достаточным материалом для очередной пластинки с очередными пластиночными шед’еврами берковича: «вчера в куплете, сегодня в котлете». Хотя, к слову сказать, как раз того хрена (которого столь у’порно взыскали два его учителя) при богемской котлете вечно недоставало...
  16. Разумеется, карманное воровство — не главное. Куда важнее — сила примера и сам по себе принцип следования (поначалу — передразнивания, как было в случае Максима Сладкого и графа Худого), временами ложившийся в основание всей богемской деятельности. Иной раз казалось, что Савояров попросту стал для Берковича источником вдохновения (впрочем, чисто коммерческого). Пожалуй, приведу только один курьёзный пример подобного рода. — В конце сентября 1910 года погиб капитан Мациевич, авиатор, разбившийся на глазах у сотен зрителей во время Всероссийского праздника воздухоплавания (в Петербурге, неподалёку от приснопамятной Чёрной Речки). На несколько месяцев это событие сделалось главной новостью и повсеместным газетным гвоздём. Едва узнав об этакой оказии, Михаил Савояров сочинил (почти сымпровизировал на ходу и на коленке) какую-то изуверски прочувствованную мелодекламацию, которую в тот же вечер исполнил на своём очередном концерте под аккомпанемент неизменной скрипочки, совершенно убитой горем («рваные струны», как говорил Саша Скрябин). Не трудно догадаться: номер имел грандиозный успех, публика истерически рыдала, слушая эксцентрические (до рвоты) завывания артиста: и только на очень проницательный взгляд было не очень понятно, издевается он, пародирует или в самом деле дошёл до каких-то заоблачно-авиационных пределов трагической высоты (вослед за разбившимся авиатором и дружно камлающей вокруг его останков прессы). Короче говоря, под видом «злободневного номера» Савояров откровенно «ломал мелодраму» (причём, ломал буквально «об колено», до состояния полнейшего выламывания). — От себя, впрочем, замечу, что с точки зрения литературного текста мелодекламация «Смерть авиатора», изданная спустя какой-то месяц (без нот, отдельным разворотом), почти не дешифруется, напоминая одно из трафаретных произведений в подобном духе. Вне авторской версии исполнения оно попросту не имеет отдельного «лица», превращаясь в какой-то странный и слабый текст, совершенно не характерный для савояровского стиля (тех лет). Однако прошу прощения, снова я не о том. — Едва заслышав об успехе очередного «номера» своего бывшего приятеля (ещё раз повторю, что савояровскую выходку почти все приняли за чистую монетку), Дмитрий Богемский, не вдаваясь в подробности жанра, немедленно слепил свою мелодекламацию под тем же названием «Смерть авиатора» (...Его ужъ нѣт, любимца славы) — под аккомпанемент траурного фортепиано и той же скрипки, жалостно пиликающей на высотах последней струны попурри из самых слезливых оперетт Баха, Шопена, Бетховена... и ещё, кого бог пошлёт. Скроенная под грифом «совершенно серьёзно», эта вещь начиналась вступлением столь сногсшибательного стиля, что даже с г-на Чехова, проезжая мимо станции, каждый раз слетала его шляпа. — «...В самый разгар праздника русской авиации в Петербурге, во время полётов на рекорд высоты, аэроплан отважного лётчика капитана Мациевича вдруг накренился как раненая птица и авиатор, потеряв равновесие, упал вниз с высоты более шестисот метров. Холодные объятия земли приняли уже труп героя, погибшего во славу нашего воздушного флота, нашего общего родного дела. Да будет тебе земля так легка, как была легка поднебесная высь!..» — Очередная пластинка была записана фирмой «Зонофон» спустя всего неделю (14 октября 1910 года), как всегда, минуя всякие там «лишние упражнения» в виде выступлений перед публикой или публикации нот. Разумеется, тираж был расхватан как горячие пирожки. — А что же савояровская пластинка? Несмотря на «колоссальный успех» номера, ну-ка, подите-сыщите её. А когда найдёте — возвращайтесь обратно.
  17. И ещё раз напоминаю: эта маленькая & (не)скромная заметка из газеты «Коммерсантъ», вполне соответствующая своему содержанию, так и останется без моих спасительных комментариев. В первую голову потому, что вся эта страница — в полном объёме — представляет собою комментарий к ней. Чтобы не произносить более грубого слова.
  18. И всякий раз, когда я снова произношу это волшебное имя: «да неужто ты подлец, Дима», — да..., всякий раз не покидает меня смутное ощущение какой-то травестии, почти анекдотической. Или дежавю, на худой конец. — И прежде всего потому (не покидает), что ведь и у меня, спустя почти сотню лет после дяди-Миши, тоже имелся свой облигатный Дима..., ничем не хуже того. А может быть, даже и лучше, в определённом смысле... — Да ещё, к тому же, и не один, — имелся... И даже не два (не счесть алмазов в каменных пещерах). — Пожалуй, не стоило бы и преувеличивать: ведь ни один из них, перечисленных по своему небрежению и причинённому злу не дотягивал бы до богемского Берковича, но если сложить всех дим вместе, пожалуй, они ещё и померились бы: кто кого. — Вот уж в самом деле: «как бревно промеж дороги, как канава на пути...» — ну, и так далее по тексту.
  19. Собственно, если выпустить из виду любезное противодействие друга-Димы, сохранявшее безусловную силу до середины 1910-х, тогда «среди долины ровныя» остаётся именно он, только что упомянутый «дефицит шеллака», который и стал следующей (предпоследней) причиной фатального отсутствия савояровских пластинок. Период высочайшей популярности «экс’короля экс’центрики» (1916-1917 год) совпал с теми временами, когда не только конкуренция, но и самое производство на рынке звукозаписи плавно съехало почти до нулевой температуры. И в самом деле, о чём тут говорить!.. Страна в опасности. Драгоценного шеллака не хватало даже на пропагандистские пластинки, не говоря уже обо всякой прочей ерунде (на почве фумизма, например). А что в итоге? — именно тогда, в последние два-три года, когда никакой Беркович уже не смог бы вставить палки в колёса савояровской вертушке (которая и без всяких патефонов разогналась до скорости 78 оборотов), записывать пластинки стало попросту негде. И даже знаменитая «Луна-пьяна», которую к 1917 году распевал весь Петроград, осталась без своего прессованного шеллака.
  20. Курьёзно (в который раз) читать один и тот же торжественный зачин: «такой-то журнал провёл статистическое исследование», в результате которого выяснилось, что «на первом месте оказался г-н Богемский, записавший 805 произведений». Читая эту фразу, впору бы и прослезиться от сугубого умиления. И тем не менее, анекдотическая тавтология ситуации оттого не становится менее выпуклой. Если отсечь (от журнальной статуи) все лишние слова, приходится констатировать забавное положение вещей, при котором лично г-н Богемский публикует свои собственные подсчёты, а также полученные от доверенных лиц разных фирм (закулисные) сведения, согласно которым он сам и его жена Эмская с большим отрывом занимают первое место по штамповке грампластинок. Благодарю покорно...
  21. И в последний раз повторяю, потому что опять эта маленькая & (не)скромная заметка из газеты «Коммерсантъ», в полном соответствии своему содержанию останется без моих комментариев. Прежде всего потому, что вся эта история — в полном объёме и тяжести — представляет собою тотальный (до неприличия) комментарий к ней. Не говоря уже обо всём остальном, о чём вполне можно было бы и умолчать...




Ис’ сточники  ( тоже хрестьянские )

Ханóграф : Портал
MuPo.png

  1. 1,0 1,1 Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Наброски и отброски»: «В обход...» (1915)'.
  2. Иллюстрация — Египет (около 2850 г. до нашей эры) статуэтка собаки (3 × 6,5 × 2,1 см). Анонимный автор. Художественный музей Уолтерса. — Dog Game Piece Abydos (present-day El Balyana, Egypt). Acquired by Henry Walters, 1913.
  3. «Энциклопедия Эстрада России». XX век. Лексикон (под ред. проф. Е.Д.Уваровой). — М.: РОСПЭН, 2000 г. — тир.10000
  4. В.И.Ленин. «Три источника и три составных части марксизма». — Полное собрание сочинений, том 23.
  5. 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 Александр Ъ-Тихонов. «Шоу-бизнес в начале века: доходы исчислялись вагонами», рубрика Граммофон. — Мосва: газета «Коммерсантъ» №005 от 17 января 1998 г.
  6. 6,0 6,1 6,2 А.И.Железный. «Наш друг — грампластинка: Записки коллекционера». — Киев: Музична Україна, 1989 г. — 279 с.
  7. Иллюстрация — Yi Am, Korean, 1499-1566 (Puppy Playing with a Pheasant Feather). 16th century; Joseon Dynasty (1392-1910). Ink and color on silk; mounted as a hanging scroll. Philadelphia Museum of Art.
  8. Майор Поленов. «Понедельник: Новый роман». — М.: Типография газеты «Театральные известия», 1899 г. — 56 стр.
  9. Майор Поленов. «Понедельник: Новый роман» (в трёх частях). — М.: изд. журнала «Развлечение», 1899-1900 г.
  10. Иллюстрация — Дмитрий Анисимович Беркович (Поленов, Северный, Худой, Сладкий, Богемский). — С.Петербург, 1910-1912 г.
  11. Центр Генеалогических Исследований (ЦГИ) RosGenea.ru. Волковское кладбище: Богемский Дмитрий Анисимович.
  12. 12,0 12,1 12,2 12,3 12,4 12,5 М.Н.Савояров, «Помётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (сказ’ка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  13. 13,0 13,1 А.Т.Аверченко. Собрание сочинений в шести томах, том 1 (сборник Весёлые устрицы, рассказ «История болезни Иванова». — Мосва: Терра, Республика, 1999 г.
  14. М.Н.Савояров, 2-й сборник сочинений автора-юмориста. Песни, Куплеты, Пародии, Дуэты. — Петроград: типография В.С.Борозина, 1915 г.
  15. Майор Поленов. «Вне колеи», разсказы и очерки. — Мосва: изд. журнала «Развлечение», 1900 г. — 132 стр.
  16. Максим Сладкий. Рассказы и очерки из жизни погибших людей. — Мосва: Н.А.Мозалёв, 1901 г. — 117 стр.
  17. Д.А.Богемский. «Что читать и что петь?» Сборник новейших деклараций, куплетов и патриотических песен, исполняемых с громадным успехом известными артистами театров и киноминиатюр. — Петроград: Электропечатня Я.Кровицкого, 1916 г. — 48 стр.
  18. Олег Северный. «Под красным знаменем». Современный этюд в 1 действии. — Киев: Политическое управление Народного комиссариата по военным делам Украины, 1919 г. — 16 стр.
  19. «Рай Магомета» (Магометов рай), куплеты съ оркестромъ, исп. изв. артистъ Д.А.Богемскій. — Pressed in Germany, Омокордъ №4216, матрица №2268-А, 3 июня 1908 г.
  20. 20,0 20,1 Юр.Ханон. «Чернеющий на срезе» (трудная ещё повесть). — Л.: Центр Средней Музыки, 1986 г.
  21. 21,0 21,1 Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр., ISBN 978-5-87417-421-7.
  22. 22,0 22,1 22,2 22,3 22,4 «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  23. «Я обожаю», куплеты съ аккомп. орк. испъ. изв. артистъ Д.А.Богемскій. — Pressed in Germany, Омокордъ №4210, матрица №16108-А, 8 июня 1908 г.
  24. Иллюстрация — Мария «Александровна Эмская» (1881 — 4 мая 1925), певица широкого профиля, лицо журнала «Граммофонный мир» и (по совместительству) первая жена Дмитрия Богемского.
  25. «Проше, пана», комич. куплеты, исп. Д.А.Богемскiй изв.юмористъ и разсказчикъ. — С-Петербургъ, Гномъ Коцертъ Рекордъ №18013, 1909 г.
  26. Даниил Хармс. «Случаи, рассказы, анекдоты» (миниатюрное издание). — Мосва: Анима, 2002 г.
  27. Дмитрий Анисимович Богемский, хор, дирижёр А.А.Архангельский: «Памяти П.А.Столыпина», мелодекламация. — СПб.: «Звукопись» №5060, 1911 г.
  28. 28,0 28,1 Дмитрий Анисимович Богемский, акк. фортепиано: «На смерть П.А. Столыпина», мелодекламация с похоронным маршем. — СПб.: «Звукопись» №5061, 1911 г.
  29. П.В.Шумахер «Для всякого употребления». — Сана-Перебург: 1872 г. (издание запрещено цензурой, весь тираж уничтожен кроме одного экземпляра, чудом уцелевшего в архиве автора)
  30. 30,0 30,1 Анатолий Железный. «Пластинка, посвящённая памяти Столыпина». — Киiв: Газета «2000» от 29.09.–5.10.2006 г., блок «С», Аспекты». Мелодекламация Д.Богемского по поводу гибели в Киеве Председателя Совета министров России Петра Аркадьевича Столыпина.
  31. «Смерть авiатора», рассказ, исп. Д.А.Богемскiй (с акк. скрипки). — С.Петербургъ: Сирена Грандъ Рекордъ, № 10474, 1911 г.
  32. Журнал «Граммофонный мiръ» («Die Grammophon-Welt»). — СПб.: пятый год издания (№1-10 за 1914 г.), все с одинаковой рекламой фирмы И.Ф.Мюллера во всю обложку.
  33. «Повѣсть о юномъ прапорщикѣ» съ аккомп. оркестра въ исп. Д.А.Богемскаго. — Киев: Экстрафон №23388, 1914 г.
  34. Д.А.Богемский. «Повѣсть о юномъ прапорщикѣ» съ аккомп. оркестра (въ исп. Д.А.Богемскаго). — Киев: Экстрафон №23388, 1914 г. На обратной стороне: «Прощанiе ратника» (сценка съ акк. оркестра) въ исп. Д.А.Богемскаго №23387.
  35. Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  36. Иллюстрация — Дмитрий Анисимович Беркович (уже в основном — Богемский и Северный). — С.Перебург, 1914-1915 г.
  37. Журнал «Граммофонный мiръ». — СПб.: шестой год издания (№2 от 1 февраля 1915 г.), и опять с рекламой во всю обложку фирмы И.Ф.Мюллера, предлагающей русские балалайки и мандолины.
  38. Ксения Георгиевна Богемская. «90 лет со дня рождения моего отца, Георгия Дмитриевича Богемского...» (запись в живом журнале от 10 апреля 2010 г.)
  39. «Наденька», комич. куплеты, исп. Д.А.Богемскiй, изв. юмористъ и разсказчикъ. — С.Петербург: Гномъ Коцертъ Рекордъ №18012, 1909 г.
  40. 40,0 40,1 М.А.Булгаков. «Мастер и Маргарита» (серия: мировые шедевры). — Мосва: АСТ, 2011 г.
  41. Иллюстрация — Семён Беркович (Долин-Беркович), младший брат Дмитрия Богемского, фотография незадолго до ареста. — Мосва, 1936-37 г.
  42. 42,0 42,1 Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
  43. Семён Анисимович Долин-Беркович. — Москва, расстрельные списки полигона Коммунарка за 1938 г.
  44. Ил’люстрацияТатьяна Савоярова ( & Юр.Ханон ). — «Дух Демократии» (фрагмент картины: масло, холст, 2014-2015 год). — Tatiana Savoyarova. «The Soul of demokration» (fragment).
  45. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и в образе савояра, паяца, гаера (с галстуком висельника на шее), (не) любимая фотография Михаила Савоярова. С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (С-Петербург).
  46. «Финансовый вопросъ», Комическій дуэтъ, исп. М.А.Эмская и Д.А.Богемскiй съ ак. рояля. — С.Петербург: Русское Акцiонерное О-во Граммовоновъ №1087, 1910 г.
  47. Иван Гончаров. «Обыкновенная история». Полное собрания сочинений И.А.Гончарова. Том первый. — СПб.: 1886 г.
  48. Иллюстрация — стилизованный рисунок лица Петра Шумахера в медальоне, сделанный с фотографии ~ конца 1870-х — начала 1880-х годов (московского ателье Шерер).
  49. «Ещё кое-что», комическiй куплетъ, Д.А.Богемскiй, известный юмористъ. — С.Петербург: Интернациональ Экстра Рекордъ №41720, 1908 г.
  50. 50,0 50,1 50,2 50,3 50,4 50,5 50,6 50,7 50,8 М.Н.Савояров, «Подмётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (сказ’ка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  51. М.Н.Савояров, обращение от автора куплетов на обороте обложки второго сборника сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1915 г.
  52. Г.Ф.Пономаренко, слова: М.К.Агашина «А где мне взять такую песню...» — Волгоград, 1971 г.
  53. Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  54. Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
  55. «Жена на оборот», куплеты съ аккомп. орк., исп. изв. артистъ Д.А. Богемскій. — Pressed in Germany: Омокордъ №4212, 5 июня 1908 г.
  56. Н.В.Гоголь. Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем (из сборника «Миргород»). — СПб.: альманах «Новоселье», 1834 г.
  57. Библия (синодальный перевод). 1876 год. — Второзаконие : Пятая книга Моисеева. Глава 19: 21.
  58. Андре Моруа. Новеллы. — Мосва: АСТ, Астрель, 2011 г. — «Рождение знаменитости» (А ты видал когда-нибудь, как течет река?..)
  59. М.Н.Савояров. «Сплетни ... или Говорят-поговаривают : злободневные шаржи» в книге: Дуэты. Новые шансонетки. Новые куплеты. 3-й сборник сочинений. — Петроград: 1915 г., стр.22-25
  60. А.А.Блок. Собрание сочинений в шести томах. — Ленинград: «Художественная литература», 1982 г. — том 5, стр.247
  61. В.Б.Шкловский. «Письменный стол», «Гамбургский счёт: Статьи — воспоминания — эссе» (1914—1933). — Мосва: Советский писатель, 1990 г. — стр.175
  62. С.М.Волков. «История культуры Санкт-Петербурга» (издание второе). — Мосва: «Эксмо», 2008 г., 572 стр. — стр.305-306
  63. К.Г.Богемская. «...мой дедушка Дмитрий Онисимович Богемский», эссе по-малому.
  64. ИллюстрацияМихаил Савояров, король и «внук короля» — в костюме светского фланёра, франта. С почтовой фото-открытки конца 1900-х годов (С-Петербург).




Лит’ература  ( для обращения )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png




См. тако’же  ( слегка искоса )

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф: Портал
EE.png




см. дальше




Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может улучшать или ухудшать только один автор.
— Все желающие исправить или дополнить кое-что в этом деле, — могут сделать несложный поступок...
* * * обнародуется впервые : текст, редактура и оформлениеЮрий Ханон, esc.

«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»