Кисанька (Михаил Савояров)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Кисанька »
( не исключая всех прочих животных )
автор : Юр.Савояров     
    ( помимо того́ Савоярова )
А немец думает: « родня » Вóт чтó они наделали

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание



Belle-L.pngК и с а н ь к АBelle-R.png

( или трамплин, натурально )

...он и кота, и кошку нещадно отодрал...[1]
( М.Н.СавояровЪ )

...вот, собственно говоря, по какой причине эта серёзная диссертация начинается иллюстрацией столь яркой и непретенциозной...
радиначáла идиллiи [2]

П
рошу понапрасну не обольщаться, не ошибаться и... поскорее отойти в сторону всех тех, кто попал сюда случайно. Поскольку здесь, посреди этой страницы (а также немного ниже, чем хотелось бы видеть) находится синопсис большой научной монографии (из истории искусства начала XX века), речь в которой идёт совсем не о «котиках, кисках, лапочках» и прочих мягких игрушках для призрачных дебилов. Скорее даже напротив, эта объёмистая диссертация написана о вещах — широких, сугубо интимных и, как говорится, пригодных только для очень своих..., — и даже более того: исключительно для тех, кто имеет нужду (причём, немалую) в обсуждении вопросов в высшей степени неочевидных и внутренних. А именно: здесь я хотел бы на примере одного маленького (кошачьего) поплавка вкратце показать постепенную кристаллизацию того уникального (читай: единственного в своём роде) явления, которое называется русский фумизм. В данном случае — на эстраде, в лёгком (и почти похабном) жанре, что особенно трудно и нелепо. И к тому же — на излёте существования той цивилизации, что создаёт дополнительные трудности не только понимания, но и контакта.

— Вот, собственно, почему статья начиналась бы (и кончалась) такой милой ил’люстрацией...
...вполне на своём месте...



...итак, мадам..., мсье..., попробуем перечислить по порядку, о чём же здесь речь...

К
от и кошка.
  Кошачья серенада.
    Мартовская идиллiя.
      Роман с киской.
        Кошачий концерт.
          Весенний кот.
            Кот и киса.
              Кошачья рапсодия.
                Кисанька.
                  Кошачий роман-с.
                    Кисынька.
— Вóт..., значит..., далеко не полный перечень названий, которые (как перчатки) меняла, переодевала, носила и снова надевала эта маленькая предельно пошлая песенка, на первый взгляд, не представляющая никакого отдельного интереса. Особенно, если рассматривать её в контексте и масштабе «высокого» искусства Серебряного Века, посреди которого ей привелось истошно мяукать: столь глупо и непотребно... — И чтó за мерзкое фиглярство, и чтó за низкая савоярская придурь на потребу самым низким вкусам толпы... Не скрою, сегодня даже стыдно себе представить, окрестности какой рафинированной столицы и ушей каких ста лиц оглашала эта оглашенная кошка. Бедные, бедные, тридцать раз бедные поэты... Блок, Северянин, Кузмин, Гиппиус, Есенин, Мейерхольд, Вертинский, Баланчин..., не говоря уже о Штейнберге, Богемском, Раисовой, Вяльцевой, Тамаре и прочих местных представителях многочисленного семейства кошачьих (приматов по вере). Все они в своё время получили едва ли не смертельную дозу (дурного вкуса)..., претерпев безобразное мяуканье какого-то, с позволения сказать, дурковатого клоуна, юродивого или гаера со скрипкой и — во фраке. И не где-нибудь там (претерпели), скажем, в соседней подворотне или у себя под окном загородной дачки, а прямо оттуда, с высоких подмостков — где, казалось бы, не могло быть места подобному, с позволения сказать, непотребству.

Не могло быть..., но увы! — было. Так сказать, имелось в наличии. И в полном об’ёме.

Для самогó же автора «Кисанька» стала своеобразным полигоном и, одновременно, эталоном дурного вкуса. Именно на этой песенке, пользуясь её очевидной безобидностью для дуры цензуры и прочих дур, он «трогал» пределы допустимого & возможного на пути вниз. И не раз отодвигал их именно здесь, пользуясь безответной недееспособностью, неподсудностью (или юридической ничтожностью) животных, не способных отвечать за свои поступки. И в самом деле, какой спрос с пьяного? Или ещё того паче: с загулявшей кошки! А попробовал бы какой-нибудь мартовский господин в рединготе и гамашах поорать заполночь дурным голосом на весь околоток... — И что тогда?

...уже к 1901-1902 году «кошачий романс» вполне утвердился в савояровском репертуаре как отдельный номер-дразнилка для оживления публики...
последнееиздание...[3]
Но разумеется, так было не сразу... И далеко — не сразу.

Особенно если взять в толк, что «Кот и кошка» стала одной из первых песенок, которые совсем ещё молодой (25-летний) & мало кому известный артист Мишель Савояров выносил на концертную сцену, выступая с одним-двумя номерами в сборных программах артистов оперетты и прочего «цыганского» романса. Не могу врать с громогласным выражением лица (точно не зная имён, дат и адресов), но одно непременно верно: что с самого начала века первые робкие образцы «кисаньки» огласили окрестности питерских и московских сцен, а уже к 1901-1902 году «кошачий романс» вполне утвердился в сольном савояровском репертуаре как отдельный номер-дразнилка для контраста & оживления публики.

Собственно, в точности таков и был повод для его появления на свет. Сочинённый как пародия..., причём, вполне конкретная пародия на певицу (исполнительницу романсов),[комм. 1] с которой привелось выступать в одной программе,[4] — уже при первом исполнении кошачье блеянье Савоярова вызвало громкое гыканье и смешки в зале. В мяукающих интонациях развязного (слишком развязного!..) артиста публика без труда опознала предыдущий номер, вполне серьёзный (и даже драматический), исполненный томительного ожидания и смуглой любовной истомы. Примерно так же, как в своё время — и совсем в другом зале — номер из кошачьего концерта стал злой и неприличной пародией на «рафинированного» Михаила Кузмина (как исполнителя романсов собственного сочинения).[комм. 2] — И это, между прочим, помимо других пародий (вроде ответа на «Дитя и Розу»), сделанных лично & непосредственно под адресата. Ну и под себя — тоже, вне всяких сомнений. Отклик публики в таких случаях был мгновенным и прямым..., — собственно, только того Савоярову и было нужно. — Нарушить вялое течение концерта (по инерции), вызвать эффект «детской неожиданности», сорвать внезапный хохот и спонтанные аплодисменты. Именно к этому «король эксцентрики» был сверх’чувствителен и слаб (или силён!) с самого начала своей артистической карьеры, с тех допотопных времён, когда не был не только королём, но даже и принцем.

Собственно, публика и стала его главным учителем на шатком пути похабности и дурного вкуса.

— Чем хуже, тем лучше... Не стесняться грубостей... Переигрывать... Допускать недопустимое... Именно таким был естественный отбор средств, по которому катилась карьера савояра Савоярова,[5]:26 причём, наверх катилась. В крутую горку. И порукой тому была порода и высокая органика «низкого» артиста и поэта, силой таланта превращавшего, переплавлявшего элементарный «дурной тон» — прямиком в явление высокого искусства эстетики безобразного (не аполлонического, а «дионисийского», как любил говорить Фридрих).[6] В первое десятилетие XX века пресловутая «кисанька» проследовала в точности таким же путём, каким до неё следовали сотни славных сатиров, начиная от блаженного Диогена и кончая — Петром Шумахером, посажённым отцом савояровского искусства «отборной рвоты», не говоря уже о дышавших в затылок последователях: дадаистах, сюрреалистах и прочей «безобразной» братии. Но тем труднее был путь, избранный (из бранного) королём эксцентрики, что его искусство было — дважды низким. Во-первых, всего лишь эстрада..., презренные песенки, куплетики, кривляния, в общем, ничего серьёзного. А во-вторых, ещё и отборный «дурной тон» прямо там, на сцене и вокруг сцены (совсем как у братьев-фумистов). Как говорится, «приличный» человек себе на людях и сотой доли того не позволил бы, что отчубучивал этот сомнительный «король» — лично, неприлично, отлично, публично, прямо здесь, на сцене. И кто бы поверил, глядя на это мерзкое мяуканье, что перед ним — Высокое Искусство. Искусство с Большой Буквы «Э»... Редкая птица долетит до другой стороны такого «чёрного» моря, чернее не бывает... — Подобных были считанные единицы, почти никого. И первым среди них, прежде всего — Александр Блок.

...таково уж было правило этой странной игры в плохого мальчика: она могла действовать только, «пока никто не знал» и не догадывался о настоящей подкладке «отвязанного дурня», позволявшего себе запросто выкинуть со сцены любой шедевр, от рвоты до поноса под нос...
авто...портрет [7]
Но самое главное, что среди них был — он, Михаил Савояров собственной персоной.

Редчайший случай!.., — артист, превосходивший себя на два или три этажа искусства, (почти) всю жизнь очень ясно понимавший смысл и содержание того, чтó он делает (или выделывает) на сцене. И (почти) всю жизнь старательно скрывавший своё понимание — там, на дне сундука, вместе со своими «философскими стихами» и въедливыми рукописями. Чтобы ненароком не испортить тонкой материи успеха... — Таково уж было правило этой странной игры в плохого мальчика: она могла действовать только, «пока никто не знал» и даже не догадывался о настоящей подкладке «отвязанного дурня» (опереточного простака), позволявшего себе запросто выкинуть со сцены вот такой шедевр: «Маша-киса, Маша-киса, мяу, мяу...» — Да и не просто выкинуть, а дополнительно смазав жирной порцией такого жестокого натурализма, что даже дядюшка-Золя начинал ворочаться в своём угарном гробике.[8]:26 Впрочем, здесь я сразу оговорюсь: «жестокий натурализм» во всех доступных формах был в очень большом почёте у большой публики того времени..., как минимум, это вскоре показал прекрасный 1917-20 год (с его натуралистическими «излишествами», буквально бившими через край). А затем, как типичный «ренессанс» (двадцать лет спустя) — и кровавая отрыжка 1937-40 года. Так что по части убойного натурализма Михаил Савояров не изобретал ничего своего, но только чувствительно и тонко следовал за вкусами публики (как я уже показал выше), со всей натуральной грубостью и брутальностью, на которую только был способен. Настоящий сын своего времени,[9] опередивший его лет на сто и отставший от него — навсегда.

Вóт что могла показать всего одна низко...пробная кисанька...[комм. 3]

Dixi... Собственно, высказав всё это (наперёд и накоротке), теперь можно бы и перейти к обсуждению того сущего пустяка, который скрыл себя за (не)скромной обложкой маленькой мартовской идиллiи...

...слегка прикрыв рот рукавом фрака...




Belle-L.pngПечатнаяBelle-R.png

( или нечто поверх бумажки )

...вздыхает сын несчастный,      
клянёт судьбу отец
...[1]  
( М.Н.СавояровЪ )

...в таких случаях не стыдно и повторить, — как говорил один великий поэт, запихивая две пальца поглубже в горло...
радипродолжжения (идиллiи) [2]

К
большому сожалению..., к моему большому сожалению речь здесь вынужденно пойдёт о тех жалких огрызках, которые дошли до нас «благодаря» публичным письменным источникам, так или иначе, цензурным или под’цензурным во всех смыслах этого слова. Исполненная впервые в самом начале XX века, затем почти полтора десятка лет «Кисанька» развивалась сама собой — как трава растёт: исключительно в непечатном виде (варианте), претерпев первые публикации — только в 1914 году, в условиях двойной цензуры, обычной и военной кряду. Казалось бы, ну какая тут может быть связь: какая-то пошлейшая песенка, банальный любовный треугольник, роман’с про кошек и — военная цензура. Смех, да и только. — Вот именно! Представляя собой, по сути, пустейшую формальность, бюрократию высшей степени маразма, в годы войны цензура превратилась в громадный аппарат по широчайшему обмену связями, влиянием, прямой властью, деньгами и прочим имуществом — поверх всей артистической среды. В прямом смысле слова это была повсеместная торговля запретами и разрешениями (со всеми вытекающими последствиями). Не захочу — не дозволю. И не пикнешь, чуть что — самая ужасная угроза: «на фронт захотел, голубчик?..» Само собой, туда очень мало кто хотел (в особенности, из артистической среды). И тот же Блок, отправившийся туда чуть ли не в качестве исключительной меры воздействия, буквально говоря: в виде э(сте)тического протеста или — как самоубийца, назло всем обстоятельствам, — своим примером скорее лишний раз подтвердил правило, чем его — опроверг.

Но впрочем, оставим..., бог с ним, с Блоком...

Потому что здесь, на этой странице, говоря о разных кисаньках, не имело бы ни малейшего смысла поминать «цензуру, войну́ и мать родну́», если бы не одна мелочь: та жалкая бумажонка, которая осталась от савояровской песенки и которая (право слово!) имела и имеет к ней самое отдалённое и (сугубо) формальное отношение. И здесь (не пытаясь извиниться) я резко заступаю на ту заповедную территорию непуганых идиотов, которую уже многажды топтала моя дерзостная нога.[10]:71 Всякий раз, затевая говорить о живом (слишком живом!) творчестве своего пре’подобного деда..., а затем, словно рухнув с небес на землю, утыкаясь носом в те чахлые издания, которые остались по его уходе, мне приходится напоминать, повторять и даже долдонить одну истину..., точнее говоря, истинку, старую как мир. Она заключается в том, что савояровские концертные репризы и антрепризы существовали в виде исключительных импровизаций на заданную тему, а потому всякая попытка фиксации превращала их в жалкое подобие и отдалённый образ.[11] Или в точности наоборот.

Впрочем..., если не верите, можете выслушать ещё раз...

  « Кисанька »..., словно бы уже не раз говорил я, — это только одно из битого десятка названий (за’головков) очень популярной у публики начала XX века музыкальной и пантомимической песенки-сценки Михаила Савоярова, некоронованного «короля эксцентрики» и «первого поэта рвоты». — Запоздало изданная только в виде усечённого текста и таких же нот (издательства «Эвтерпа»),[комм. 4] а потому сохранившаяся только в неприлично сокращённом, оскоплённом и под’цензурном виде, «Кисанька» в живой савояровской редакции так и осталась похороненной где-то там, далеко в своём времени и месте. Точнее говоря, она осталась в виде исключительного достояния ушей и памяти той публики (впрочем, достаточно многочисленной), которая смогла увидеть, услышать и усвоить этот пустячок на сцене, «здесь и сейчас», — а больше — никогда. Между тем, в живом исполнении своего автора эта, на первый взгляд безобидная и беззубая сценка имела вид не только не’под’цензурный, но и глубочайшим образом — не’цензурный..., до тако́й степени всё в ней зависело от момента, настроения, публики и — свободной импровизации (проще говоря — воли и своеволия) артиста.[10]:90 К примеру, непомерное количество вариантов одного только названия (или за’головка), а также и под’за’головков и прочих загривков может дать отдалённое представление о том громадном, непомерном числе вариаций и изменений, (по случаю или даже «по случке», — как говаривал сам автор) которые претерпел сценический нумер под кодовой кличкой «кошачий роман’с». При своём ярком и запоминающемся музыкальном материале запева, словно подпрыгивающего от избытка кошкоподобных чувств-с..., и с припевом — весьма ограниченном в словах (но зато в полной мере звукоподражательном и провоцирующем), этот маленький концертный номер словно бы специально был придумал и выделан для проявления настроения и полнейшей отвязанности импровизации своего автора. Нарочито безыскусная, почти детская сценка, лишённая особенных «печатных» образов и метафор, внешне — до крайности простая, «кисанька» попросту служила субстратом или, если угодно, поводом для тотальной сценической эксцентрики: с звукоподражательным пением и фирменным савояровским инструментом, который играл здесь едва ли не первую скрипку. В непрерывном движении. В жёстком кривлянии. В активном звуке. В жёсткой интонации. В раскованных жестах. В рискованных словечках и словах. И даже — в музыке, которую он сплетал и вязал как лыко, всё в строку, как угодно, снизу вверх и слева направо... Потому что всё это — во время исполнения — буквально летело коту под хвост.

В конце концов, не будем забывать: этот автор сочинял для себя, артиста.
А этот артист исполнял исключительно для себя, автора.

Однако..., на этом патетическом месте я резко остановлю свой имитационный поток (одним указательным пальцем). — Потому что здесь..., в этой главе под названием «Печатная» — всё это, (выше)сказанное между строк и поверх слов, не имеет ни малейшего смысла. Ветхая бледная бумага. Ничего не выражающие пять линеек. Почти безличные нотные знаки. Вдобавок, чтобы не пропустить маленькую занозу: ещё и не в первозданном своём виде, а якобы — «подъ редакцiей извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго»..., дело для Савоярова — почти небывалое.[комм. 5] Как правило (и не просто правило, а — высшее правило) он не нуждался ни в чьей помощи (и даже «известнаго» сорта), чтобы подготовить (читай: оскопить) свои развязные импровизации до печатного стандарта. — Прошу отметить этот факт особо, потому что дело здесь идёт уже не о цензуре. Вернее говоря, не только о той цензуре, в которой все привыкли опознавать царско-советско-нынешних «душителей свободы», а совсем другой, о которой обычно забывают. Имя ей (оно уже прозвучало в скобках): коммерческий или печатный стандарт массовых изданий. — Пожалуй, во многих вариантах он ещё и покруче будет, чем пресловутая военная цензура или главное управление по делам печати.

...чтобы не пропустить маленькую занозу: ещё и не в первозданном своём виде, а якобы «подъ редакцiей извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго»...
не последнееиздание...[12]
Сейчас добавлю, хотя бы и в двух словах...

Вероятно, многие из тех, кто хотя бы пару разу держал в руках массовые дореволюционные издания «нот в один листок» под маркой той же «Эвтерпы», «Экономик» или «Давингоф», обращали внимание на сугубое однообразие фортепианного аккомпанемента и прочей фактуры, словно бы вышедшей (из одного места) с одного конвейера. Причём, таким серийным унынием веет от сочинений буквально всех авторов, вне зависимости от пола, возраста или фамилии. Единообразный упрощённый аккомпанемент и такое же мелодическое изложение, почти всюду дублирующее голос. — Между тем, это явление носило не только тошно’творный, но и глубоко руко’творный характер, прикрываясь условной маркой «коммерческого фор’мата» для самого широкого круга любителей-потребителей (читай: покупателей, и не более того). Массовый адресат нотных листков — он имел в воображении издателей слишком чёткий портрет, чтобы им пренебречь. Тем более, что сами издатели, в сущности, мало чем от него отличались (от того же воображаемого портрета), занимаясь, в основном, коммерцией, читай: зарабатыванием денег под видом продажи маленьких нот с популярным репертуаром. Ни музыка, ни стихи, ни искусство вообще их, в сущности, не интересовало (даже и упоминать-то об этом как-то совестно). А потому и сами продажные ноты, оказавшись в узкой щели между «сциллой и харизмой», неминуемо пропитались всеми признаками и тех, и других: как своих продавцов, так и покупателей, принципиально людей статистических и (по свойству транзитивности) не блиставших ни одною из личных особенностей. — Простенькие, понятные, недорогие, доступные и удобные в пользовании, с простой фактурой и узким диапазоном всего, чего только можно, они не должны были доставлять никаких сложностей и проблем при каждом следующем знакомстве: типичная «любительская колбаса» в наихудшем варианте, замазка без определённого цвета, вкуса и запаха, кроме ожидаемого.

Именно таким «скромным обаянием» несёт от нотных листков того времени...

С одной стороны, имя им было — легион (и этим всё сказано). С другой стороны, для артиста (автора), зарабатывавшего на жизнь исключительно концертами, такие нотки были слишком важным подспорьем, чтобы плевать на них с высокой колокольни. Причём, далеко не в первую голову это был прямой доход от продаж. Прежде всего, листки (чуть не сказал: бульварные) работали на имя — как прекрасная реклама или афишка, резко повышавшая узнаваемость и, как следствие, число партикулярной публики на концертах. Тем более, это было важно для савояра Савоярова, который (в том числе, и стараниями своего старого богемского приятеля) оказался напрочь отсечён от лакомого куска грамм’записи. Ну..., тогда хоть ноты! — Как говорится, не до жиру: за первые (слишком уж поздние) предложения нотопродавцев приходилось хвататься обеими руками. Но здесь автора поджидала ещё одна противопехотная мина, оставленная (им самим) в одном заранее известном месте... Дело здесь идёт о том, что разные романсы, куплеты и песенки далеко не в одинаковой мере пригодны под оскопление в упрощённый коммерческий формат нотных листков. Едва ли не большинство авторов, говоря прямыми словами, оскоплены сами собою или природой ровно в такой степени, что какое-то дополнительное хирургическое вмешательство им уже не требуется. Уровень и жанр их сочинений полностью умещается в коммерческом формате «музы Эвтерпы». Некоторые из них, кстати, являются до такой степени «любителями», что без помощи «извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго» даже не дотягивают до высокой планки автора популярной серии. Но в иных, более редких случаях, промах эстрадных творений мимо формата представляет «извѣстнаго рода» проблему. — И это был как раз случай Савоярова, отвязанные сценические импровизации которого привносили в материал так много сложного и даже «разрушительного» (как по части текста, так и музыкально), что ради возвращения в лоно коммерческой добродетели требовались весьма значительные усилия (при помощи, поддержке или посредничестве профессионалов).[комм. 6] Собственно, в этом-то и заключалась вся функция «извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго», давшего себе труд (очень скромно, за малую толику) объяснить на пальцах неотёсанному автору, где и что ему требуется подрезать или обтесать, чтобы его ноты, наконец, уместились в популярную серию Эвтерпы. — А уж кому это было знать лучше, чем ему, «извѣстному» Александру Николаевичу Чернявскому, автору десятков романсов в жанре бульварных листков и сверх того — штатному арранжировщику на полях той самой Эвтерпы.[комм. 7]

 По тёмненькой аллейке
 Гуляет серый кот,
 Он с бантиком на шейке:
 Свою Маруську ждёт.
  А та в углу укромном,
  В беседке, под столом,
  С котом, соседским чёрным,
  Мурлыкает вдвоём.
    А серый кот напрасно
    В кустах её искал,
    Он тосковал ужасно:
    Мяукал, злился и кричал:
      Припев :
Маша-киса, Маша-киса! Мяу, мяу!
Где ты киса? Отзовися! Мяу, мяу, мяу!
Выди, выди! Жду тебя! Тебя прошу,
Иль, со злости, хвост себе я откушу!

 В беседке шепчет киса:
 „Там ходит, серый кот,
 Ты, Васька, берегися —
 Обоих нас прибьёт!“
  „О!“ — кот промолвил чёрный,
  „Вон вылетит, глупец,
  Ведь он мой сын законный,
  А я его отец!“
    А серый, под забором,
    В тоске один бродил,
    Прекраснейшим тенором,
    В ночной тиши ужасно выл.
      Припев :
Маша-киса, Маша-киса! Мяу, мяу!
Где ты киса? Отзовися! Мяу, мяу, мяу!
Выди, выди! Жду тебя! Тебя прошу,
Иль, со злости, хвост себе я откушу!

 Кот серый исхитрился,
 И парочку нашёл:
 Когтями в них вцепился!
 Ну, тут концерт пошёл!!
  С метлою из сторожки,
  К ним сторож прибежал:
  Он и котов, и кошку,
  Нещадно отодрал...
    Вздыхает „сын“ несчастный;
    Клянёт судьбу „отец“:
    — „О, как любовь прекрасна!
    Увы, печален лишь конец!“
      Припев :
Маша-киса, Маша-киса! Мяу, мяу!
Где ты киса? Отзовися! Мяу, мяу, мяу!
Выди, выди! Жду тебя! Тебя прошу,
Иль, со злости, хвост себе я откушу!..[1]


Кисанька    
(один из печатных вариантов)
Как говорится, ничего личного, ничего лишнего...

Законы жанра, законы клана и личной власти (в каждом отдельном местечке или уголке клана) диктовали всё..., или почти всё. Особенно, для чужого, пришедшего со стороны: который не имел веса и пропуска — туда, внутрь. Ему очень быстро «объясняли» (кроме шуток), каковым должно быть число куплетов,[комм. 8] их тон, тональность, стиль и стих, а также фактура аккомпанемента, простота мелодии, короче говоря, вся тотальная «серийная техника», позволяющая выполнить отработанную десятилетиями норму и попасть в коммерческий стандарт. Если автор был готов подчиниться, склонить голову перед «законами жанра» и выдержать экзамен, дальше начиналась наука о вкусах (и выкусах). Один Чернявский мог подрезать чуть больше, другой — чуть меньше, однако общего тона это уже ничуть не меняло. — Собственно, вот и всё..., ради чего мне пришлось настрочить этот длинный трактат о невероятных законах (церковной) «полифонии строгого стиля» — на почве (не)лёгкого жанра бульварных листков. Всего в две странички!.., но что за бездна удовольствия!.. — Разумеется, примерно те же нормативы и стандарты, сформированные и сформировавшие вкус потребителя (публики) своего времени, действовали и в концерте, заставляя автора соответствовать ожиданиям. Но всё же, на подмостках рамки были не столь жёсткими и даже (страшно сказать!) подвергались искривлению или раздвиганию. Особенно, в тех случаях, когда артист «имел имя», свой стиль и годами (постепенно) формировал свою публику со своими ожиданиями. Пожалуй, именно эту свою выслугу Савояров имел в виду, когда (прямо на афишах) позволял себе сократить объявленную программу своего выступления всего до трёх слов: «в своём репертуаре». — Но увы, на издателей и коллег («известных комозиторов») такие ск(о)ромные номера речевого жанра не слишком-то действовали. А потому и приходилось (как в старой сказке) довольствоваться двумя разными Савояровыми: печатным и непечатным. Два клоуна с одним и тем же лицом, словно в шизоидной картине мира: один из них был мёртвым, а другой — живым. Один на бумаге, а другой — на сцене. Один был мумией, приготовленной по старинному рецепту, а другой — не подчинялся никаких правилам. Но «зато» аудитория живого клоуна вырастала в сотни раз благодаря его бледной бумажной тени на двух страничках бульварного листка под названием «Кисанька». И ещё: поверх всего оставалась надежда, что не...многие из’бранные, имевшие счастье лицезреть странного клоуна живьём, да ещё и «в своём репертуаре», впоследствии смогут (скажем, взяв в руки мёртвые нотки) воссоздать по высушенному скелету — тот оригинал, с которого была скроена мумия.

К сожалению, все присутствующие ныне и присно лишены этой возможности.

Таким образом, происходил некий кульбит или подмена, когда глубоко оскоплённый и вторичный источник (всего лишь бумажный костыль, намёк или шпаргалка) в процессе постепенного физического выбывания артиста и свидетелей — занимал вовсе не подобающее ему главное место. И теперь, спустя сто лет, изумлённо глядя на эти жалкие нотки и стишки, и впрямь можно сделать такой вывод, будто они в самом деле представляли собой Нечто. Например, произведение. Результат работы сочинителя. Или даже первоисточник, по которому автор «готовился» к концерту и затем выходил на сцену. — Так вот имейте в виду: это типичные дудки!.. (не говоря уже об инструментах более выразительных). На самом деле жёлтые нотные листки, будь то «Эвтерпа», «Экономик» или какой-то ещё десятый хрен на киселе, представляли собою боковую ветку (притом, далеко не зелёную). Этот побочный продукт, совершенно отдельный от основного произведения, производился методом частичного оскопления и преследовал свои цели, весьма узко очерченные рамками одного листа (причём, с очевидными купюрами, указанными прямо а обложке). А популярность автора, а также занятность музычки и стишков выполняла исключительно вспомогательную функцию: «чего изволите, барин?» — «Благодарю покорно!» — Собственно, потому я и взял в качестве рабочего примера для анализа предельно контрастный текст, читая который трудно вдумать в него нечто мало-мальски серьёзное. — Не более, чем кошачий пустяк! Безделушка и шуточка. Чушь собачья, наконец. — И всё же, не так. Совсем не так. Поскольку именно на таком контрастном примере особенно рельефно становится видна «докудова разница» между высокой эксцентрикой настоящего искусства, будь то шумахеровское говно,[13]:251 фантазия Пруткова,[14] фумистические выходки Алле или дадаистская бессмыслица «Спектакль отменяется».[15]:616 Продиктованная исключительно контекстом и целью бытования, любая абсурдистская или сюрреальная выходка мгновенно гаснет, опускается и превращается просто в шутку, едва попав на галдящую базарную площадь, где толпа, лузгающая семечки, сплёвывает мелкие гроши в футляр из-под медной скрипки. — В итоге, как справедливо сетовал Эрик, время решает всё. «Родившись слишком молодым во времена слишком старые»,[15]:283 трудно рассчитывать на что-то путное, кроме «ужасной мерзости» бульварных листков и развлекательных песенок кафе-концерта.[комм. 9]

Что и не требовалось доказать... (совсем как в страшном сне).

Таким образом, теперь становится (хотя бы немного) понятно: каким образом следует читать ноты (которых здесь нет) и стихи трёх куплетов, помещённые здесь исключительно ради смягчения нравов (с правой стороны листа). В чистом виде школьное упражнение по выполнению учебного минимума, тема: норматив бульварных куплетов. Плюс, ещё одна стоическая попытка свести живое искусство — к неживой коммерции, отвязанную импровизацию — к жёсткому нотному стану в пять линеек, а полный спектр артистических приёмов — к скудному набору «искусства для бедных».[комм. 10] Пожалуй, это и есть всё или почти всё, что можно сказать о данном предмете... — Вóт ради чего я и затеял своё про...странное разсуждение о нормативах (сугубо) коммерческой торговли на ниве эстрады и шлягеров начала XX века. Собственно, совсем недалеко от них ушли и сегодняшние артисты (в тесной связке с «известными комозиторами Чернявскими»), практикующие в том же скотопромышленном жанре.[8]:171 А если говорить точнее, то они и вовсе остались «на одном месте», куда их с безошибочной точностью пришпилила собственная природа. — И здесь содержится вовсе не игра слов или пустая шутка, но скорее — трижды мрачная правда. Потому что один только тот, кто каким-то известным чудом промахнулся мимо своего места, способен создать нечто самоценное среди броуновского единообразия человеческих кланов.[16] Именно так, и это единственный вариант: отдельно от всех, вне контекста, помимо линеек или поперёк струн. Всё остальное у этого социального животного делается исключительно по инерции, в традиции или по течению, выдавая «на горá» в качестве результата жестяные вёдра гомогенной жвачки третьего ректификата или очередные штабеля клановых шедевров в жанре «вторые руки».

Остановимся на секунду, чтобы взять (второе) дыхание... Итак, киса:

Не всё стриги, что растёт..., словно бы в отчаянии призывал скептический поэт.[17] И не зря (призывал), потому что клану вечно мало своего гомогенного содержимого, и он вечно пытается причесать и выстричь (оскопить) всё, до чего только дотягиваются его волосатые лапы. Сократим всё лишнее. Обрежем всё ненужное. Все в строй, все в шеренгу. Равнение налево. Таким образом, прошу любить и жаловать!.. — Вóт она, уже здесь, в полный рост: зачёсанная, наглухо выстриженная и оскоплённая «Кисынька». Браво!.., браво-во-во!.. (со всеми вытекающими последствиями). Конечно, в этом месте можно было бы сделать эффектную пазу, отточие..., и завершить патетическим восклицанием «на воздух»: ах, ну как же напрасно король эксцентрики изменил своим эксцентрическим принципам и прогнулся перед мелочным «кланом Эвтерпы». Ведь тем самым он позволил низвести собственные экстремальные кунштюки — до уровня дешёвого барахла, тем самым, превратив свой фанфаронский фумизм (единственный и неповторимый на русской почве) в бульварную безделшку, по сути — профанацию. Ай-яй-яй, дорогой дядя-Миша. Не надо было так поступать... В конце концов, вот (прямо здесь) прекрасный пример: твой собственный внук. Он (бы) никогда не позволил учинить над собою подобного стандартизующего насилия. — И воистину ведь не позволил (налицо и герметический результат, однако). А главное: значит, так можно?.. — Кто бы спорил: разумеется, можно. И даже — легко. Короче говоря, ничего сверх’естественного. Ну разве что... с одною только поправкой..., ведь в таком случае «для сравнения» от хвалёного савояровского фумизма не осталось бы даже намёка. Вообще ни-че-го. — Пластинок с «живыми» записями ни одной (спасибо, об этом вовремя позаботилась богемская богема). Нот, значит, тоже никаких. Даже бульварных. А слушатели (вечно врущие свидетели) — постепенно бы вымерли естественных ходом, стократ ускоренным благодаря неисчислимым благодеяниям XX века в лице Ильича, Сосо и Адольфа. В итоге — как всегда — благотворная пустота.

Совсем слегка унавоженная эффектом личного присутствия (моего и Блока, например).

Конечно, за идиотически расчёсанным фасадом «Миши-кисы» (с бантиком на шейке) совсем не просто распознать звериный оскал эстрадного «тигра-дадаиста». Точнее говоря, почти невозможно... — не обладая соответствующим аппаратом (мелко’скоп называется) и внутренним материалом. Скажу даже больше: эти савояровские ноты, первые из тех, с которыми я свёл знакомство ещё в детские годы, даже для меня первые три десятка лет оставались — в полной мере закрытыми. Слегка забавная вещица, не то шуточка, не то просто развлекательная сценка, довольно яркая по музыке и дурковатая по тону. Безделушка, да и только. Ну..., быть может, чуть-чуть выделяющаяся на общем фоне своей странноватой натуралистической откровенностью, да и то: если очень пристально в неё всматриваться. — И только спустя годы, подобрав (гаечный) ключ к «кошачьему шифру», наконец, я увидел за ним цепочку мелких следов-знаков, уводящую — вдаль, прочь по тёмненькой аллейке, о которой вообще отдельный разговор. Да и то, говоря всё это с важным видом, навряд ли подобрал бы я сам этот ключ, если бы не крошечные подсказки и зёрна вариантов, рассыпанные по савояровским черновикам. И тогда..., «оскоплённая кисанька» внезапно заиграла всеми цветами радуги... Для начала, показав звериный оскал авангарда, а затем ещё и толстую задницу дурного тона. — Ничуть не оскоплённого, между прочим... Пожалуй, в этих словах и заключается всё, за что можно было бы поблагодарить стерильную Эвтерпу с её чернявской цензурой, которая всё же донесла до единственного палеонтолога будущего (меня) скелет доисторической киски, по которому, словно в уравнении с пятью неизвестными, всё-таки удалось воссоздать чучело исполинского кошачьего бронтозавра, жившего на территории современной России в период 1900-1930 годов...

Разумеется, я не (вы)скажу здесь даже и десятой доли. Но кое-что..., непременно проскользнёт между пальцев.

Как в той старой (не)доброй сказке — с обрывками бантика на шейке.




Belle-L.pngнеПечатнаяBelle-R.png

( или нечто из-под бумажки )

...но если жизнь прекрасна,      
зачем у ней такой конец?
..[4]  
( М.Н.СавояровЪ )

...и тогда..., «оскоплённая кисанька» внезапно заиграла всеми цветами радуги... Для начала, показав звериный оскал авангарда, а затем ещё и толстую задницу дурного тона...
ради завершения...[18]

К
большому сожалению..., к моему большому сожалению, эта маленькая ди’этическая история уже слишком давно закончилась (причём, решительно и бесповоротно), чтобы теперь сохранить ещё малую надежду смастерить из неё хотя бы что-то мало-мальски путное. f’Actum est, — как говорил (при жизни) один шутник, странный шутник. Причём, не просто ф...«актум эст», а — самым всеобъемлющим образом и без остатка. От начала и до конца, без малейшей перспективы на восстановление: и даже глупых куплетов из неё не получится. Не более чем ещё одно напоминание, пояснение или — дряблый комментарий к тому, чего нет и больше не будет, несмотря ни на какие усилия. И всё же, остановлю свои запоздалые слова..., — грех жаловаться. Потому что в точности таковой и была главная цель этого бес...цельного эссе или, если угодно, вырванной... главы из сожжённой книги.[19]

Для тех же, кто хотел бы всё знать заранее (не читая), скажу сразу: дальше остались одни мелочи или, точнее говоря, те конкретные детали & условия, ск(о)ромное присутствие которых позволяло артисту превратить бульварную безделушку (банальную историю любовного треугольника промеж трёх кошек) — в произведение авангардного и даже деструктивного искусства. Например, в парадоксальную сатиру. Или загадочную бессмыслицу. Или срамной водевиль. А то и откровенный пасквиль — с растопыренными пальцами. Причём, я не случайно употребил глагол настоящего времени: именно «превратить», а не «вернуть» или «восстановить». И здесь (по случаю) содержится двойная правда. Во-первых, вполне ещё скованная «Кот и кошка» 1900 года отнюдь не была равна отвязанной «Кисаньке» 1916-го: артист, поэт и автор, неуклонно отрываясь от жёсткой сетки общепринятых стандартов искусства развлечения, в течение многих лет неуклонно дрейфовал всё дальше в открытое море, иной раз — совсем «без руля и без ветрил».[20] Но и кроме того (говоря во-вторых), тотальная импровизационность савояровской манеры приводила к тому, что он «превращал» (занимался превращением) оной кисаньки каждый раз заново, не воспроизводя (как музыкант-исполнитель по пресловутым нотам) какой-то фиксированный заранее известный текст, а создавая наново отдельную версию по некоей общей канве. Причём, в процессе (в конкретном месте и времени) он руководствовался не только актёрским наитием или духом (несвятым), но и вообще всей обстановкой, начиная от собственного самочувствия пополам с настроением и кончая — реакцией публики и погодой за стенами концертного зала. — Потому что..., его королевское искусство эксцентрики, оно было не просто искусством, но в высшей степени — живым и живущим, выпускающим вокруг себя струйки дыма (не говоря уже о других струйках), а временами даже язычки огня. Всегда здесь и сейчас, в самый момент создания: оно было высшим искусством (фумизма), не сказуемым и не подлежащим пришпиливанию на бумагу стандартного формата и образца.

Где оно попросту переставало быть самим собой, превращаясь в всего лишь — в намёк.


Музыка( непечатная )



...между ними можно было провести (жирную) разделительную черту банального различия между художником, артистом своего дела и — обычным подмастерьем, ремесленником, выучившим нотную грамоту или игру «на пианинах»...
аккомпаниатор...[21]

  ...начнём с неё, как самого простого, безобидного & понятного (как это ни странно).

1. Аккомпанемент. Читай: фортепиано, рояль, пианино. И поверх него — пианист(ка). Тапёр. Аккомпаниатор(ша). — Для начала, конечно, придётся сказать о нём, о ней, о них, составляющих нижний фундамент всего, первое и общее впечатление от музыкального задника. — По возможности не переходя на личности аккомпаниаторов (начиная от общего стандартного концерт’мейстера, одного на всех артистов в концерте и кончая своими «жёнами»), Михаил Савояров, как мог, добивался от всех того «джентльменского минимума», который отличал настоящего аккомпаниатора (наподобие Михаила Таскина у Вяльцевой, Бориса Мандруса у Юровской или Михаила Брохеса при Вертинском) от обычного ремесленника-тапёра.[комм. 11] Именно чтó: отличал. Очень правильное слово. Собственно, отличие здесь было всего одно, но зато радикальное и, сверх того, простейшее (такое же, как в случае самогó артиста, прошу прощения за банальность). — Один из «этих двоих» был видимо-свободен за инструментом, всякий раз импровизируя и гибко следуя за певцом, а другой — как положено, играл выученную по нотам несложную партию в стандартной фактуре («ум-ца») бульварных листков.[комм. 12] Короче говоря, между ними можно было провести (жирную) разделительную черту банального различия между художником, артистом своего дела и — обычным подмастерьем, ремесленником, выучившим нотную грамоту или игру «на пианинах». Первых в каждом деле — считанные единицы, а вторых — нерасчленимая общая масса. Именно для неё, этой последней, значит, и упражнялись со своими стандартными нотками многочисленные фирмы бульварной мадам-Эвтерпы, старательно выскопляя из статуи Микеля Анджело «всё лишнее», способное неоправданно усложнить процесс музицирования и, как следствие, сузить круг потенциальных покупателей.

Ничего личного, обычная коммерция: деньги-товар-деньги.

Итак, если вкратце подытожить фортепианную подкладку (не только) «Кисаньки» (но и всех прочих савояровских кунштюков), в сухом остатке останется «всего лишь» взыскание свободы..., при том, что сам автор отнюдь не был идеалистом и вполне реально смотрел на перспективы этой эфемерной материи. Говоря простым языком вежливости, свобода фортепианного исполнения, бесконечно далёкая от суконных нот многотиражной эвтерпы, была бы весьма желательна. Особенно, в рамках единства стиля (автор, артист, сопровождение). — Однако, на «нет» и суда «нет»: если что, биться в истерике не станем. На худой конец, аккомпаниатор (или, тем более, аккопаниаторша) вполне может сгодиться и для иных целей.[10]:26 А вечно недостающую (с удивительным постоянством временно отсутствующую) свободу — при соответствующем состоянии и возможности — мы и сами как-нибудь восполним. Со своей начищенной физиономией, такой же скрипкой, голосом, — ну..., и так далее, вниз по списку.[комм. 13]

Пожалуй, довольно про аккомпанемент. Не пора ли перейти к матери(ям) — более зернистым?
...«кисанька» — сугубо домашнее животное, как широко известно. Она напрямую выросла из ежедневных упражнений (кривляний) подростка-Савоярова, которому раз и навсегда опостылело капризничать над каприсами Паганелли...
нет, не Савояров...[22]


2. Скрипочка. Читай: будто бы речь идёт о ещё одном аккомпанементе (явная ошибка). А на самом деле: о сопровождении пения (говоря нейтральным языком). Скрипка в руке артиста. Петь не мешает. Гримасничать и показывать пантомиму — тоже. Ещё один прибор из малого инструментария фигляра. Дополнительный комментарий и музыкальная клоунада от автора. Пожалуй, здесь трудно переоценить каждый из компонентов. И тем более трудно ошибиться в суждении, ибо «кисанька» — сугубо домашнее животное, как широко известно. Она напрямую выросла из ежедневных упражнений (кривляний) подростка-Савоярова, которому раз и навсегда опостылело играть гаммы или терции с квартами, часами капризничая над каприсами Паганелли. Приметив в какой-то момент (например, в досаде), что скрипка очень недурственно имитирует (выдразнивает) разные звуки, равно человеческие и нечеловеческие, поначалу ученик гримасничал только для себя, в гордом одиночестве. Затем, застигнутый за этим делом — поделился с домашними или приятелями. Наконец, постепенно смелея, начал выносить свои скоромные опыты — на сцену, с каждым годом отвязываясь всё более нагло и натурально. И прежде всего, конечно, звукоподражание — как самое простое и очевидное, дешёвое и сердитое. Трудно себе представить ручной инструмент, более подходящий для изображения разнообразного кошачьего репертуара: мурлыканья, мяуканья, выпускания искр, шипения и даже истошных мартовских воплей. Конечно, «кисанька» была изначально задумана как «скрипичная фантазия», повод показать «товар лицом». Немало времени и сил Савояров посвятил изобретению новых звуковых трюков и фокусов, каждый из которых должен был «разбудить мёртвых» — всё ради прямого действия на спящую публику. Само собой, в ход шло всё. Ни один дешёвый эффект не оставался без внимания. И ничто на этом пути не могло быть признано слишком примитивным, если имело эффект: хохот, довольное гыканье, аплодисменты, вопли или топот ног в зале. Чем зубо’дробительнее, тем лучше. — Правда, со временем (примерно, к 1910-1912 году) экспериментальные поиски в области скрипичного скрипа закончились, и отобранные средства более-менее устоялись.

К тридцати пяти годам артист отработал свой стиль, приёмы и штампы. Всё как полагается...

Говоря занудливым языком немца, скрипичные ритурнели можно было разделить на дважды два типа — по своему характеру и объёму (местоположению). Бухгалтерия здесь проста. Не так-то просто было играть и петь одновременно, а потому скрипка в большинстве случаев «встревала» между отдельных фраз, кратко комментируя или выдразнивая их (разумеется, в зависимости от мгновенной реакции публики любую скрипичную реплику можно было удлиннить, развить или повторить, прервав выразительной паузой-ферматой). С другой стороны, более пространные скрипичные «каденции» нашли своё место в естественных резервациях между запевом и припевом,[комм. 14] а также — в меж’куплетных дырках (либо вторгаясь в сольном режиме, либо под тот же фортепианный аккомпанемент). Само собой, любой трюк следовал в режиме ad libitum, степень его агрессивности и дления полностью зависела от настроения артиста, а также реакции (причём, не только слушателей в зале, но и вообще кого угодно, включая аккомпаниатора или внезапно захохотавшего администратора зала). Всё ради прямого действия и дешёвого эффекта. — Конечно, самыми безотказными были звукоподражательные эффекты. Казалось, целая стая кошек орала дурными голосами прямо из корпуса скрипки, вне всяких законов приличия или хотя бы музыки, выжимая из публики почти физиологический хохот (эффект Чаплина). Но были выходки и потоньше, так сказать, более деликатного оттенка. Условно их можно было бы назвать «интеллектуальными гримасами» в форме комментария (не без лишней канифоли, конечно). Как правило, они выскакивали (как болванчики) в виде музыкальных мотивчиков, цитат или ярких (дразнящих) речевых интонаций: иногда злободневных, иногда — напротив, из области «прекрасного». Но так или иначе — всегда относившихся к последней, только что прозвучавшей фразе, слову, намёку (и не в последнюю очередь — политическому, как это ни странно услышать в кошачьем контексте).[комм. 15] Этот савояровский приём оживления и усложнения изначально примитивной (почти физиологической) музыкальной ткани напомнил мне состоявшийся десятью годами позже «Relâche‏‎» месье Эрика Сати. Написанная и поставленная в конце 1924 года, эта его последняя (жёстко-дадаистическая, между прочим) партитура под названием «Спектакль отменяется» носила (присвоенный самим автором) жанровый подзаголовок «обсценный балет».[15]:616 Причина обсценности была в точности той же, что и у мсье Савоярова. Оркестр поминутно гримасничал (разве только политональности почти не встречалось), регулярно выплёвывая в публику разбитные мотивчики из самых неприличных парижских песенок того времени, для которых в каждом случае имелись и свои «нехорошие» выражения. Иной раз, даже очень нехорошие...

Примерно те же, к слову сказать, которые остались на этот счёт и у меня.
...между ними можно было провести (жирную) разделительную черту банального различия между художником, артистом своего дела и — обычным подмастерьем, ремесленником, выучившим нотную грамоту или игру «на пианинах»...
лицо музыки...[23]


3. Сопровождение. Или, проще говоря, то общее впечатление (жёсткий импрессион!..), которое (по замыслу автора) должна была создавать эта «Кисанька», взятая двумя пальцами за шкирку и с усилием выброшенная со сцены — прямо в зал, на первые или вторые кресла. И здесь, говоря между прочим, совсем не случайно возник предсмертный призрак поручика Мусоргского (после вчерашнего и перед очередным). Потому что, действуя сугубо спекулятивным образом, кошачьи куплеты Михаила Савоярова вполне можно было бы причислить к числу недописанных «картинок с выставки». Во всяком случае, именно таков был подавляющий замысел автора, не получивший ни малейшего отражения в трижды-оскоплённых нотах бульварной «Эвтерпы». Многократно (поверх бумаги): на полях куплетных черновиков, в записных книжках, наконец, размашистым п(р)очерком поперёк одного из печатных экземпляров «кисыньки» можно прочитать недвусмысленные императивы (временами, переходящие в инвективы) почти одного содержания. «Драть скрипку когтями». «Смычок как смычка». «Кошачий концерт». «Вопить, а не петь». «Какофония и сутолока на сцене». «Орать хуже драного кота». «Играть как в курятнике». «Переполох среди индюков». «Чушь собачья, а не кошачья».[4] Иными словами, в идеальном (внутреннем) представлении автора «кисанька» рисовалась совсем не в том шуточно-мещанском виде (причёсанная и «с бантиком на шейке»), как её представил «извѣстный композитор А.Н.Чернявский». Правда, здесь нужно бы слегка уточнить(ся). — Хотя и не с самого начала куплетов (и тем более, не с самого начала их существования), но примерно к их (золотой) середине — на сцене должен был воцариться самый настоящий «сумбур вместо музыки» (или кошачий театр в «миниатюре»).[24] Для этой цели, когда была такая возможность, Савояров привлекал дополнительные «кадры» (работавшие чаще всего за сценой или вне зоны видимости), прежде всего, жену-Ариадну, конечно. Разумеется, задача не ограничивалась примитивным мяуканьем или шипением. Приветствовалось всё, так или иначе, создававшее ощущение беспорядка или толчеи. Шум, топот, нечленораздельные возгласы, удары в склянки, стук, кидание подручных предметов и прочая неразборчивая суета. Всё это приветствовалось и создавало тот необходимо-сутолочный фон, на котором «кисанька» превращалась в некое полу’фантастическое животное, способное на несколько минут создать в зале маленький (быть может, даже карманный?) хаос «тёмненькой аллейки» (о которой, впрочем, речь особо). — Ночь на лысой горе пополам с балетом невылупившихся птенцов. Скрипка, пение, пантомима, политональность, кошачий припев с непотребной имитацией мяуканья, наконец, иногда на сцену выкидывали какие-нибудь тряпки, верёвки или даже соответствующее случаю животное (в комплекте со шваброй, вероятно). Ради поставленной цели годилась любая подручная ерунда, лишь бы создать соответствующий случаю характер звука. Результат в таких случаях зависел исключительно от мгновенной импровизации автора (и аккомпаниатора, если повезёт).

Беспорядок превыше всего. Нет, эти куплеты совсем не походили на беззубую шутку Эвтерпы.

И здесь нет ровно ничего неожиданного, если хотя бы немного представлять: о чём (или о ком) здесь идёт речь. А иначе, откуда бы у Савоярова взялась нерукопожатная репутация «артиста низкого стиля», «слишком грубого куплетиста» или,[25] наконец, «короля эксцентрики» (но никак не юмора или шутки). Разумеется, Савояров был эстрадным автором и таким же артистом, главной задачей которого (по службе) оставалось: развлечение публики. «Согласно должностному расписанию», он не имел права на скуку или, напротив, дебош. И тем не менее, ему удалось перейти поставленную черту жанра, покинув территорию классической эстрады. Тонкая грань, отделяющая развлечение от фумизма, буйного искусства пускать дым в лицо — она тем и хороша, что в каждый отдельный момент можно пересекать её в любом направлении. «Потому что туда и обратно — хоть и глупо, но всё же приятно...», перемещаясь по произволу или в качестве мгновенной реакции на изменение настроения публики (чтобы не пережать, не переборщить, не передавить). И всё же, маневрирование во время выступления нисколько не меняет (сути) дела, потому что единожды — раз и навсегда — Савояров пересёк эту черту, превратившись из обычного артиста эстрады в «клоуна-убийцу», способного (как и всякий авангард) не только развлекать, по простоте душевной, но и — разрушать (причём, не только искусством, но и само искусство, изнутри и снаружи)... — Казалось бы, всего лишь «кисанька», пустяковые куплеты о банальном любовном треугольнике в среде дворовых животных. И тем не менее, даже они без малейшей скидки годились в качестве материала для решения совершенно непустяковых задач (формальных, психологических и фумистических). — В большом деле мелочей не бывает..., или (как в своё время сказал мсье Фражероль): все искусства должны стать дымом или вылететь в трубу...[26]:XVIII Собственно, и чем не труба (ещё одна): даром что всего лишь «кисанька». Отличный повод для очередного упражнения в стиле малого фонфоризма... (для тех, кто понимает).

А тем, кто не понимает, оставалось — всё остальное, чего здесь было, прямо скажем, в избытке.
...фотография Савоярова, опубликованная на всех тиражах «Кисанек» издательства «Эвтерпа»...
лицо и голос...[27]


4. Голос. Или : ещё раз о том авторском стиле (и такой же манере), который и назывался «савояровской эксцентрикой» (грубоватой или грубой, в зависимости от лица). Собственно, кошачий номер не представлял собою ничего кардинально отличного от прочих, хотя и было в нём кое-что особенное. Но с другой стороны, было бы слишком зловредно не повторить (хотя бы тезисно) основные приёмы работы со словом и звуком. Без них (как без рук) общая картина «игры в кисаньку» осталась бы недорисованной. Между тем, фумистическое гаерство савояра Савоярова (с непременным оттенком фирменной фонфористики) имело свои черты, сделанные автором и, в свою очередь, сделавшие — его. Начиная от интерпретации его репутации и кончая — многочисленными последствиями в форме непоследовательных учеников и последующих последователей (от Райкина и Менакера — до Миронова и Шнурова).[28] Во главе угла савояровской голосовой манеры стояла преувеличенная выразительность его голоса: сюрреалистически-жёсткая, одновременно природная и культивируемая. Дикция, интонация, имитация, скорость речевых реакций и точность интонирования, — пожалуй, здесь имеет смысл ограничить краткий список зубодробительных эффектов. Само собой, вполне такой же была резко усиленная мимика и пластика артиста (создавая эффект в тесной связке и резонансе с голосом). Итак: начнём краткую пробежку — с преувеличенной дикции, совсем не оперной и даже не оперетточной. Донесение текста в авторском виде было основной задачей, чтобы у слушателя не возникало ни малейших затруднений. Выполняя чисто служебную функцию, ни при каких случаях текст не должен был мешать (затемнять) восприятие целого. В том числе, имея в виду многочисленные & богатые «дефекты дикции», которые вообще были савояровским коньком, «сделав» большинство его шлягеров. Бесконечные имитации детского, пьяного, шепелявого, шутовского, иностранного (с множеством разных «акцентов»), базарного, чиновного, уголовного (босяцкого) и ещё доброго десятка характерно утрированных говоров приводили к тому, что публика в большинстве своём вообще не имела понятия, какой же «натурально» голос у самогó Савоярова. Притом, и здесь имелись свои градации: некоторые куплеты были целиком построены на одном образе-способе подачи текста (как, например, знаменитая «Луна» от лица пьяного франта), но большинство — строилось как чередование «сценок» или мнимых диалогов с разными лицами (акцентами). К последнему типу, несомненно, относилась и «кисанька», умещавшая в себя не только людей, но и животных небольшого размера. — Идём далее, как говорил поэт (по возможности, ускоряя шаг)... — Пожалуй, соединю в одном стакане интонацию с имитацией, несмотря на их разную природу и цели. По определению: ни одна (музыкальная) фраза в исполнении Савоярова не могла вылететь у него изо рта без предельно усиленной (обострённой, утрированной, доведённой до абсурда) интонации. Причём, любой: как естественно-речевой, органически свойственной для этой фразы, так и в точности наобо’рот: взятой совершенно из другой оперы, контрастной и даже не родственной. И здесь, пожалуй, начиналась уже область чисто-фумистической имитации (пускания в глаза не только дыма), на которой «король эксцентрики» построил главный успех (и последующее умолчание) всей своей артистической карьеры.[комм. 16] Потому что она (эта имитация), сделанная им по своему образу и подобию, в свою очередь, сделала и — его самогó (совсем как их ветхозаветный господь бог).[11] Со своим отвязанным натурализмом (под музыку) и «низкой» физиологической эксцентрикой. Как облупленного...

Причём, в прямом смысле слова. И спасибо ещё, что кожу живьём не содрали.

Вóт, значит, на чём была (в первую голову) настояна савояровская кошачья эссенция, непереводимая не только на бумагу (не только Эвтерпы, но и Талии), но и даже на русский язык. Крайний натурализм (лакомая мишень для всякого фумиста). «Отвратный» кошкодёр Эмиль Золя, троекратно имитированный и высмеянный Альфонсом.[29]:108 И конечно же, Савояров не останавливался на «сусальной» (мещанской) имитации миленького кошачьего мяуканья или мурлыканья (хотя зачин всегда бывал вполне пристойным... и не каждый раз дело кончалось зверским дебошем). Но если обстановка (в зале и внутри тела) позволяла..., или, тем более, располагала... — Тогда нечего и говорить. Подогреваемый скотскими воплями своей же мартовской скрипки, автор-артист всё больше отвязывался, распоясывался, пока, наконец, не представлял в каденциях, припевах и эпилоге окончательный (тупиковый) вариант «зверинской улицы». Между прочим, и на этот счёт «муза Эвтерпа» попустила один маленький артефакт, который далеко не сразу бросается в глаза (если глядеть в ноты, а не на Савоярова). Речь идёт о припеве, где после первой фразы: «Маша-киса, Маша-киса, мя-у, мя-у» и глаз, и ухо (и даже мозг) ожидает точного повтора в следующем ответе. И только очень цепкий (кошачий) взгляд замечает, что его (повтора) не последует. Вторая фраза организована с жёстким усилением ритма: «Где ты киса? Отзовися! Мяу, мяу, мяу!» Казалось бы, сущая мелочь (пропущенная и попущенная благодаря «редакцiи извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго»). Но сколь много она говорит (нескромным намёком) о той отвязанной импровизации (имитации), которую позволял себе в (кафе)-концерте герр Савояров, действуя свободно и безо всякой «извѣстной чернявой редакцiи»,[комм. 17] висевшей над головой наподобие сигарной гильотины... — Остальное, впрочем, оставим на волю «хвантазии» (автора, читателя и прочих «посторонних»)...[14] Пожалуй, пора кончать (кисаньку). И в самом деле, не слишком ли много слов сказано (об одной только музыке..., не так ли?), для начала. Дикция, интонация, имитация, скорость речевых реакций и точность интонирования... И это всё всерьёз? Невероятно, попросту говоря, в голове не укладывается (ни вдоль, ни поперёк, ни даже в штабелях). — Итого: подводя двойную жирную черту под непомерным савояровским изобилием, можно ограничиться всего одной фразой: «под конец на этой кисаньке не было живого места». И точно... Вопила она как резаная (и не одна, к тому же). Но... не следовало бы и слишком сужать (собственное понимание). Ибо... далеко не одним только (физиологическим) натурализмом исчерпывались савояровские имитации. Не стану (под занавес(ку) утомлять (себя) напрасным перечислением. Поскольку в качестве материала для имитации (или импровизации) годилось всё, буквально всё, любой подручный (или заплечный) материал, лишь бы только он физически годился, был доступен для имитирования. А в качестве механизма «естественного отбора», как всегда, выступали подопытные кролики (не кошки), точнее говоря, публика (кафе-концерта), о вкусах которой в те времена можно было говорить только как о покойнике: либо хорошо, либо — никак.

Второй вариант я здесь и выбираю, как несравненно более приятный и пристойный...


Слова( непечатные )


...ноты двойного формата (в печатный лист размером, примерно 30 см.) — единственные, к слову говоря, на которых не значилось сакраментальной отметины: «под редакцiей извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго»...
не последнееиздание...[30]

  ...закончим ими, как самым простым, безобидным & наглядным (как это ни странно).

5. Куплеты. Или, проще говоря, несколько слов о тех словах (как печатных, так и непечатных, не говоря уже о вне’печатных), которые не могли попасть (и, как следствие, конечно же, не попали) в нормативное издание бульварной музы «Эвтерпы». А затем, не попав в печатные нотки, они резонным образом испарились в воздухе, — не сохранившись (для потомков) в полном, фиксированном & общедоступном виде. И только редчайшие ренегаты (исключительно в моём лице), пользуясь семейственностью и своим родственным положением, могли себе позволить хотя бы фрагментарное знакомство с не...печатным материалом. Источника как всегда было два, крайне неровных и неравных на всём своём протяжении: с одной стороны, записные книжки, пометки и черновики Савоярова...,[4] и, с другой стороны, устные свидетельства его вдовы (сопровождаемые посредственным напеванием и игрой на домашнем пианино «Красный октябрь»).[10]:26 При всей своей несравненной несравнимости (по внутренней содержательности и содержанию), я всякий раз ставлю их в строку, следом, поскольку они соотносятся как причина и по...следствие: без второго попросту не было бы первого. Итак, повторю как аксиому (не требующую не только доказательств, но и пояснений): печатный вариант (в три куплета), многократно опубликованный изд(ев)ательством «Эвтерпа» и принципиально носивший оскоплённый (галантерейно-оперетточный) характер, имел только самое отдалённое отношение к той взъерошенной подмоченной «Кисыньке» с растопыренными лапами, которую артист Савояров вытаскивал на сцену под довольный гогот публики...[комм. 18] Чаще всего — за шкирку. И разумеется, такая подача сразу рождала и соответствующий текст: всегда по-случаю, только сегодня, «здесь и сейчас», на злобу дня и ночи. Как всегда, Савояров — «в своём репертуаре». Пока не попадёт на бумагу, в руки извѣстных ценсоров и редакторов, старательно выскопляющих всё лишнее, всё торчащее, всё живое. И прежде всего, фирменной савояровской интонации прямого диалога или обращения — нет, да и не могло быть в стандартных эвтерповских нотках, продаваемых вчера, завтра и через год «никакому» (обезличенному) покупателю с обобщённым (опосредованным) лицом. И здесь уж нет особой разницы: о словах ли, о музыке ли идёт речь. Равным образом, отовсюду тщательно вычищался любой экспромт, имитация или импровизация, всё прямое и непосредственное, не подлежащее впихиванию в стандарт. Как результат, из живого (и даже животного) музыкального скетча пришпиленная к бумаге кисанька мутировала — прямым ходом — до состояния гербария: засушенной арии из популярной оперетты «случай на Зверинской». Причём, вся эта чистка не носила ни малейшего признака зловредности (мой Бог, чистейшая правда), скорее напротив, — главной присказкой (почти молитвой) была исключительно коммерческая забота о «благе публики» (читай: покупателя): кабы ничем не омрачить его чело и не усложнить восприятие очередной трижды жёваной песенки. — Автор-юморист, уж если он «взялся» за дело народного развлечения, не должен позволять себе «кое-чего лишнего».[31]:11 Руки по швам. Улыбочка как положено, без тени сомнения. Над средним уровнем (почвы) не должно было ничего торчать, высовываться или, тем более, колоть глаз. Всё гладко, всё ровно: без единого сучка или задоринки.

 Давай скорее, киса,
 Наследника родим,
 Мы этот акт, гордися!
 Отчизне посвятим.
  Свои Он акты тоже
  Отчизне посвятит,
  И милосердный Боже,
  Кайлом нас осенит.
    А мы, забот не зная,
    В кустах и под кустом
    Хвостами подмахая
    Свистели не о том...
      Припев : [комм. 19]
Киса-лиса, киса-лиса! Мя-у, мя-у!
Где ты киса? Покажися! Мяу, мяу, мяу!
Сделай ручкой, сделай ножкой, я прошу,
Иль, со злости, манифест я подпишу! [4]


Кисанька    
(один из
непечатных вариантов)
Как говорится, ничего лишнего, ничего личного: чисто, «законы жанра».[комм. 20]

Чуть выше я уже приводил пример лёгкой мутации текста (в порядке авторской импровизации или «ответа» во время концерта), когда припев внезапно переадресовывался к «Мише» Кузмину (вот уж, право слово, «настоящая киса», безо всяких скидок на эпоху). Вряд ли стоило бы загромождать страницу подобными примерами живой реакции (тем более, что их в полном виде почти не сохранилось — по основному их свойству), если бы не их шершавая поверхность, между задирами которой, иной раз, можно обнаружить немало деталей и обстоятелств «времени и месте действия». Иной раз даже один такой трюк позволяет увидеть много больше, чем любое увеличительное стекло. Тем более, что в своё импровизационном свойстве кошачья идиллiя не стала ни уникумом, ни исключением. Почти все темы, пригодные для освежения (оживления & озлобления) «бесконечных куплетов», находили своё место и здесь. Всё как в потаённых (ч)ерновых с(о)борниках савояровской поэзии. «Сатиры и сатирки» (включая «большую» политику), «наброски и отброски» (скабрезности), «стихи я» (психология и физиология), «вариации диабелли» (на поповскую тему), «оды и пароды» (на коллег по литературному и соседним цехам), «кризы и репризы» (сценические наезды и отъезды) ну... и так далее.[10]:110 — И в первую очередь, кисанька не избежала анархических (анти’монархических) впрысков со стороны своего неупрвляемого автора, в течение двунадесяти лет относившегося к царьку Николаю II как к своему первейшему династическому противнику и конкурренту (не только «дурному», но и нечестному, сверх нормы). Даже не заикаясь об элементарной сохранности текста, сегодня очень трудно не только восстановить, но и понять злобо’дневные строчки савояровских куплетов. Полные ядовитых (очень актуальных) намёков на толстые обстоятельства (сегодня они кажутся «тонкими», но это чистая видимость, скраденная временем), несомненно, они в полной мере страдают синдромом «эзопова языка».[32]:7 Но в условиях публичного концерта иначе и не могло быть. Конечно, Савояров пользовался совершенно «посторонней темой» беззубой юморески про любовную историю трёх котов, где никто не мог ожидать намёков на жирные обстоятельства. И глядя теперь на странный припев «Киса-лиса», пожалуй, только с очень большим растяжением воображения можно догадаться, что речь (могла идти) — про жену царя (Алису, Аликс). Тем более, что тут явно не хватает авторской интонации (можно произнести с подствольным ударением «кис-Алиса», отчего намёк станет значительно прозрачнее). Куда меньше возможностей для толкования оставляет многократно отработанное четверостишие: «Однако, ты распутен, И князя не боясь, Успел дойти до сути, Что весь из грязи князь...» — причём, появившийся во второй строке неясный «князь» подменил собой всего лишь «кота-папу» (царствующего, но не вдовствующего). — Авторские импровизации, не слишком согласуясь с главной темой (якобы) заявленной в заголовке кисаньки, могли заходить как угодно далеко, временами теряя связь не только с первоначальной «кошачьей идиллiей», но и с простейшим сюжетом, — превращаясь в уходящую вдаль цепочку следов дадаистической игры в ассоциации. Единственным критерием при этом (повторяю) была только реакция публики: хохот, топот и подбадривающие крики. Как только зрители утихали, утомившись от слишком крутых виражей, сюжет (как ни в чём не бывало) возвращался на прежние рельсы.

И кошачья дрезина, погромыхивая на стыках рельсов, кое-как доезжала до конечной станции.
...поэт, «пай-мальчик» и певец говна с открытки московского фотоателье мадам Шерер...
отличиеналицо...[33]

6. Словарь. Разумеется, непечатный, который кардинальным образом отличал концертные версии «Кисаньки» от опубликованной в «Эвтерпе» жвачки. И здесь не остаётся ни малейшего места для заблуждений: наивный оперетточный стиль бульварных нот был столь же далёк от живой савояровской импровизации, как, скажем, зачёсанная на пробор фотография «пай-мальчика» Шумахера ателье Шерера отличалась от его зубодробительной «Оды Говну» или относительно скромной «Родни». — Кстати о птичках, отработанная годами застольных спичей сценическая метóда «деды-Пети» (единственного прижизненного учителя Савоярова) почти в точности повторяла всё то, что проделывал его нескромный ученик — только тремя десятилетиями позже. Правда, Шумахер не скрипел на скрипке и «даже» (почти) не пел, — это были «чисто-поэтические» выступления (иногда под аккомпанемент немецкого цитриста)..., но всё остальное в его импровизациях проявлялось в полной мере. Затеянные исключительно «чтобы кое-как заработать на пропитание», тем не менее, концерты эти проходили на громадном подъёме. Один из шумахеровских поклонников тех времён вспоминал спустя годы о шум(ахер)ном успехе этих артистически раскованных, эксцентричных (временами, смачных) декламаций, когда колоритный кинический поэт «под гром аплодисментов читал собственные злободневные куплеты, всегда свежие и остроумные»...[13]:146 Не раз и не два (и даже не четыре) прос’какивали в азарте импровизации любимые шумахеровские кислобздёжные словечки из области исключительной дерьмографии и говнолирики, вплоть до отдельных бесценно-обсценных акцентов, прекрасно оттенявших высокий слог политической сатиры или деревенских «постаралей». — Правда, основу публики Шумахера составляли столичные студенты..., вследствие чего в скором времени у поэта возобновились проблемы и с местной полицией. Савояровские кафе-концерты (как и он сам) находились куда дальше от постоянной зоны интересов, к тому же, нравы начала XX века всё же не шли ни в какое сравнение с прекрасной обстановкой махровой реакции начала 1870-х... К тому же, савояровскую судьбу облегчали его частые гастроли по стране, отсутствие (политической) судимости и — репутация клоуна, музыканта, не предлагающего публике ничего настоящего, ничего серьёзного, ничего всерьёз. А потому мелкие шалости (тем более, от лица пьяницы, босяка или кошки) проходили без последствий. — Само собой, савоярский словарь не был выстроен целиком на жаргоне и прочей сниженной лексике, но присутствие соответствующих выражений даже в одной строке из десяти резко меняло всю «стилистику» куплетов, оскоплённых «чернявой Эвтерпой» под свои малые нужды.[комм. 21] — Особенной же смачности сниженной лексике, как мне надысь привиделось, добавляли деревенские акценты, прекрасно рифмующиеся (& сочетающиеся) со словом «киса» (или «кися»). Настойчиво отработанный на печатном варианте припева («отзовися»), этот приём позволял превратить любой возвратный глагол — в самобытный поэтический комплект (с лёгким гомерическим комплектом). К примеру, мою крайнюю благосклонность вызвал странный вариант, нацарапанный на обочине эвтерповских ноток: «Вася-кися, от’*бися, мяу! мяу! мяу!..» — Мне кажется, его одного уже было (бы) вполне достаточно для совершения маленького бескровного переворота...[комм. 22]

Как говорится в таких случаях, подробности излишни. От них только тошнит (кошек)...
...в таких случаях не стыдно и закончить, — как говорил ещё один великий поэт, идиллiчески запихивая две пальца поглубже в горло...
радиокончания (идиллiи) [2]

Кстати, напоследок позволю себе ещё пару слов о сакраментальной тошноте и её многочисленных творческих аналогах... Разумеется, и эта тема (ещё в самом начале 1900-х годов объявленная краеугольной для эпатажной части всего савояровского творчества) не избежала всестороннего развития (причём, в рамках «кошачьей едiллии», что выглядит особенно трогательным).[10]:108 Само собой, в этом разделе я принципиально говорю только о поэтическом тексте, что же касается артистического изображения процесса (импровизации или имитации), то о них и без того уже было довольно сказано. Пожалуй, ради вящей порядочности её следовало бы сразу разделить на две (неровные и неравные) части: сюжетную (поскольку кисанька относится к типу песенок-сценок с последовательно развивающейся фабулой) и спорадическую (регулярно прорывающуюся сквозь поверхность любого куплета подобно огненным протуберанцам). В первом случае, как нам деликатно давал понять автор, «кошек тошнит» в разнообразных градациях агрегатного состояния: от лёгкой муторности до неукротимой рвоты. Причём, причины тошнотины могли быть самыми неожиданными (рвотная машинка заводилась буквально с полобормота): как прямыми, так и переносными (в ряде случаев дело шло, несомненно, о процессе чисто душевного или даже духовного характера). Но в любом случае, высокий шарм физиологии здесь правил бал. Разнообразно и всесторонне выражая свои эмоции, кошки могли тошнить от страха или волнения, от предвкушения или похоти, от «вчерашнего» или перед «завтрашним», если «съели чего-то нехошего» или «обожрались чем-то прекрасным», наконец, в результате истощения или беременности. Недостатка в поводах для главного процесса не ощущалось никогда. Все они были отработаны многократно и сделались почти универсальными — читай: едиными для всех и всяческих куплетов. В последние предвоенные годы, скажу наконец, Савояров настолько натренировался и втянулся в собственные «рвотные каденции», что получил серьёзные осложнения со здоровьем — и помимо сцены его нередко начинало рвать с лёгкостью невероятной и с любой «ноты». Как говорится, слишком «слился с образом» (война, впрочем, быстро вылечила эту невралгию). С другой стороны, (кошачью) рвоту могло вызвать любое упоминание о тошнотных («для кошек») материях: политической ситуации, церковных делах, новостях поэзии или живописи, очередных взрывах или стрельбе по столыпиным, — наконец, (не)подходящий выкрик из зала. В идеале символически выраженный процесс отторжения мог стать прямой реакцией на любой раздражитель. — Разумеется, всё перечисленное очень далеко выходило за рамки дозволенного мадам-Эвтерпой, а также её многочисленными ассистентами, слугами и секретарями. Более чем достаточная причина столь позднего и скромного (по числу и полноте публикаций) издания «оскоплённого собрания сочинений» короля эксцентрики.

На чём и следовало бы поставить жирную (рвотную) точку, после всего.[15]:633

Ничуть не рискуя впасть в банальность, (хотя какой же в том риск?) можно было бы закончить эту столетнюю идиллiю примерно такими словами...
Этот человеческий век с порядковым номером XX, начавшись с показательной кошачьей рвоты, словно бы по инерции покатился дальше в том же духе, и так продолжал: вплоть до своего скончания. Пожалуй, единственное, чего (бы) не доставало савояровской кисыньке — так это рвотной кровавости, ну... хотя бы минимальной. Впрочем, они очень скоро справились с этой проблемой и с лихвой восполнили недостачу. Буквально: через пару лет. И за каждым соседним углом... Вплоть до достижения эффекта полнейшей идиллiи.[комм. 23]

Причём, сáмой настоящей..., человеческой.     
     А не какой-то там..., кошачьей...








Ком’ментарии

...акварель: «животные в отъезде» — (вид сзади)...
снова отъезжающие [34]


  1. Имя этой певицы я сегодня «почти» знаю, но не будучи уверен до конца, не хочу случайно наступить в вечернем полумраке на нечто липкое. Информация о первоначальном жёстко-пародийном эффекте, заложенном в «Кисаньку», прямо следует из черновиков и вариантов, как всегда накиданных вокруг строк этой песенки, но в большинстве случаев эти записи носят эмбриональный характер и расследовать их — занятие не из лёгких. А потому предпочитаю хранить молчание вместо мычания: как минимум, «для всякого употребления» (как у дедушки-Шумахера) требуется фундаментальное (архивное) исследование в жанре крысы, — на которое у меня нет ни потенции, ни мотивации. Особенно, если учесть насущную важность поставленной проблемы: что сказал некий Ильич вечером 2 марта 1916 года, увидев два небольших облачка, идущих по весеннему небу. Как говорится, с этим делом — сразу туда, к терапевту.
  2. Почему «злой и неприличной»? — и вообще, как пародия может быть «неприличной»? Ответить очень просто, если взять себе в толк сценические и закулисные манеры Михаила Кузмина (махрового «федерала и педагога», как сказал бы Эрик). А уж большего специалиста по «неприличию» на сцене (и за сценой), чем Михаил Савояров — в те времена и придумать нельзя. Как говорится: эталон. Пожалуй, в качестве беглого примера могу только привести пару вариантов, как изгалялся «король эксцентрики» над «изысканным трупом» Михаила Кузмина, пользуясь в качестве материала только простеньким припевом «Кисаньки» и имитацией «фефектов дикции» (якобы пьяной или испорченной разными жизненными неприятностями). Так, многократно повторяемая фигура «Маша-киса» лично для Кузмина превращалась сначала в «Миша-киса» (ну очень изнеженно), а затем — в «Миша-крыса» (с выражением недоумения или испорченной невинности на лице). Не трудно себе представить, какими путями в подобном случае модифицировалось дальнейшее: «мяу, мяу...» — вплоть до «гау, гау».
  3. Именно так, я ничуть не оговорился, потому что всё так и было: «могла показать», но — не показала. И вплоть до сегодняшнего дня, не показала. И даже благодаря Блоку — не показала, ведь за целый двадцатый век так никто и не допёр, не понял, не увидел того же, что смог увидеть он, впрочем, ограничившись молчанием, так и не дав себе труда толком объяснить: чем же его так пронял этот грубый пускатель дыма со своими отвязанными «кисками». А затем... Затем не хочется даже и говорить: начался 1917 год и всеобщее (у)молчание на фоне неослабевающей канонады выстрелов и расстрелов. Кому уж здесь какое дело до стареющего шута, пускай даже и «короля» шутов и гаеров? Как он напевал, в своё время: «шлёшь только богу моленья, что цела твоя шкура...» Не до жиру, быть бы живу. Тем, собственно, и были заняты, не поднимая головы от тарелки с собственной рвотой. — Потому что (и здесь я позволю себе повысить голос) грош цена вам всем, сотню лет проходившим мимо, не поворачивая гловы, если одному мне, чортову маргиналу от искусства, наконец, пришлось бросить свои последние дела, чтобы, наконец, показать, ткнуть пальцем в нёбо... Или ещё проще, как щенка: взять за шкирку и пихнуть мордой в собственную лужу.
  4. К слову сказать, в одной только «Эвтерпе», ноты которой разнообразно и патетически светятся на этой странице, означенная «Кисанька» выдержала в 1914-1917 годах как минимум пять переизданий. О большем же я сейчас говорить не стану из соображений чисто гигиенического порядка, — но прежде всего потому, что никакого расследования на эту тему не проводил и впредь проводить не собираюсь...
  5. Эту фразу («подъ редакцiей извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго») нетрудно разобрать в самой верхней шапке нот, прямо НАДЪ заголовком песенки «Кисанька». В самом деле, история для Савоярова небывалая, причём, небывалая в прямом смысле слова: это единственный известный случай, когда савояровские куплеты выходили после чужого вмешательства. — Абсолютный монарх по характеру, обычно он сам делал «всё что нужно»..., в том числе и для нормативного издания своих нот. А здесь, что за странная история... — неужели внезапно не справился со сложным музыкальным материалом и пришлось звать на помощь «извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго»?.. — Разумеется, нет. Не так... Но, пожалуй, сейчас я не стану долго распространяться на эту излишне «чернявую тему», потому что к ней ещё придётся вернуться, причём, вне рамок комментария.
  6. Собственно, именно эта «импровизационная неформатность» савояровских фумистических опытов и послужила серьёзным тормозом на пути его публикаций, в первую очередь — нотных. С одной стороны, уровень, жанр и место его творений никак не «тянули» на серьёзные академические издательства. Всё-таки, это были вполне себе куплеты, песенки или сценки, а не какие-нибудь сонаты с прелюдиями Скрябина. Но с другой стороны, обилие острых углов и сложность приведения к общему стандарту никак не позволяла взять их в серийную публикацию «с разбега», без предварительного оболванивания «под горшок». Разумеется, эта причина была не единственной и даже не первой. Прежде других следовал сложный колючий характер «короля эксцентрики» и, как следствие, отсутствие необходимых связей. Однако и коммерческая неформатность его отвязанных куплетов прибавляла к проблеме хорошую щепоть перца (не говоря уже о хрене)...
  7. Исполняемый и записываемый едва ли не всеми певцами первого ряда: Вяльцевой, Плевицкой, Вавичем и Раисовой, «извѣстный композитор» Чернявский (как и Штейнберг, к слову) был вполне «своим человеком» на ниве бульварной Эвтерпы. Пластинки с его конвейерными творениями выходили десятками: «Пожалеть-то я могу», «Прялочка», «Цветики», «Вешние грёзы», «Но всё ж не любить невозможно» и прочая жвачка в подобном роде хотя и не достигала уровня истинных шедевров жестокого жанра, но всё же представляла собой крепкий средний уровень. Собственно, именно этого и не хватало Савоярову: некоего персонифицированного эталона и, главное, связи, (лично) дававшей ему пропуск на сеновал, где давным-давно уже пировали..., но — без него. «Как говорится, ничего личного, ничего лишнего», — как сказано строкою ниже. И правда, всего лишь обыкновенный человеческий клан со своими обыкновенными клановыми законами. В любом времени. Во всяком месте, где собирается больше двух людей.
  8. Кстати о птичках: вопрос о числе куплетов можно было бы разобрать детально, как самый простой для понимания коммерческого стандарта имперской музы Эвтерпы. Здесь всё видно буквально на пальцах (старая бухгалтерия). К примеру, если печатная версия всегда ограничивалась тремя куплетами, то у Савоярова в концертах их число зависело только от «пол-литической» обстановки в зале (от трёх до трёх десятков, скажем скромно). Если всё было дурно или проверяющие чиновники осаждали «кресла бельетажа», он ограничивался «печатной» версией кошачьего продукта, иной раз присовокупив к нему нечто «верноподданническое» (вроде «боже, кота храни» — бес комментариев). В лучших же случаях, когда артист был в ударе, а публика — в угаре, кошки могли плодиться в неограниченном количестве, пока «духу хватит». Впрочем, сказанное здесь универсально. Примерно такая же картина была характерна и для пресловутых «Трубачей», и вообще для любых куплетов, буде они, прямо на концерте, здесь и сейчас, (п)окажутся фанфаронными или фанфаронническими. Бывали случаи, когда Савояров «сокращал» весь свой концерт до одного только «бесконечного» номера (с малой добавкой на бис). Собственно, это у него и называлось формулой: «Савояров в своём репертуаре», до которой он часто сокращал афишу или прораммку. И затем, выходя на сцену, не без наигранной наглости, спрашивал у публики: «ну..., чего сегодня петь будем?..» И затем ждал, что и в каком тоне ему станут вопить из зала. Цилиндр, бабочка, цветок... «Как постараются, так и спою».
  9. Уж кто-то, а Эрик Сати сполна испил эту чашу, на (не)добрый десяток лет (и каких лет!..., лучших и важнейших для жизни и творчества) погрузился в беспросветную яму кафе-концерта, мгновенно превращающую любое золото — в дерьмо, а любую карету — в тыкву. И только «несчастный» случай (пополам с Равелем) сделал ему шанс вырваться из страшного места. — Тем нагляднее пример Михаила Савоярова, всю жизнь остававшегося там, внутри «ресторанного творчества», даже не совершая попыток оттуда вырваться и всё-таки стоически пытавшегося превратить свою нескромную «кисаньку» — в абсурдное и вызывающее эксцентрическое искусство. Вопреки всему «здравомыслию» и всем обывателям, из века в век диктующим трафаретные «законы жанра» и такие же стандарты существования.
  10. «Искусство для бедных» — здесь не более чем метафора. Разумеется, потребители бульварных листков не были «беднейшим слоем» населения, особенно если учесть способность читать нотную грамоту и тыкать пальцами в скабрезную клавиатуру «пианины». Само собой, автор эссе разумеет под «бедными» — средний слой обывателей, мещан и прочих унтер-офицеров. Подобные выходки, как всегда, остаются на его совести (за неимением предмета более подходящего для этой цели).
  11. При том, «всячески добиваясь» от аккомпаниатора свободы (или хотя бы имитации свободы) сопровождения, нельзя сказать, чтобы Савояров был как-то скован или зависим от этого (не более чем) обстоятельства. — В конце концов, главным для него оставался краеугольный лозунг всех отвязанных фумистов: плевать! Дымить во что бы то ни стало! — На всё был один ответ. И даже при сáмом дурном (нормативном или ученическом) аккомпанементе, всё превосходила импровизация автора: голос, скрипка, мимика, жестикуляция, подтанцовка, сценка... Как минимум, они становились ещё более отвязанными, оставляя в абсолютной тени дуру-аккомпаниаторшу вместе с её суковатым пианино. А если настроение становилось совсем дурным, артист вполне мог позволить себе «вдарить по струнам», сесть на клавиши или даже показательно оттолкнуть «фортепьянщика», показав в конце: «как надоть» со всей силы — въехать или врезать. Или напротив: сыграть одним пальцем в «пульку».
    ...здесь можно послушать «вот что наделали песни твои...» в исполнении Екатерины Юровской и отвязанном аккомпанементе Бориса Мандруса...
    Вот что наделали...
  12. Прошу вос...принимать этот маленький комментарий в качестве маленького методического пособия с комментариями. Чтобы не городить лишних слов, проще всего было бы попробовать упомянутую выше (и ниже) разницу — между непосредственностью и посредственностью — так сказать, на вкус (или слух). А потому, не долго думая, предлагаю акт дегустации одного известного продукта. Здесь все желающие могут отпробовать и различить на вкус две фонограммы с легендарной песни дяди-Миши (Штейнберга) «Вот, что наделали...» (не говоря уже о песнях). Первый вариант — хотя и не предельный шедевр, но вполне крепкий образец «отвязанного» (читай: не скованного) аккомпанемента Бориса Мандруса (см.справа). Напротив того, крайне обаятельный «второй вариант» (можно послушать здесь, если угодно) ревущего медведя-Вавича с его деревянно-суконным пианистом, играющим «как по нотам» (а на самом деле, точно по нотам) даёт отличное представление о музыкальном ремесле ученического уровня. Или, говоря иначе, в жанре бульварных листков. И если бы певец (типичный чурбан) не сливался здесь в подлинном экстазе личного соответствия с точно таким же аккомпаниатором, было бы почти невозможно назвать такое исполнение — «шедевром».
  13. Два абзаца, посвящённые отвязанному аккомпанементу, я выписал здесь в качестве методического продолжения одной из своих маленьких бесед (почти беседок по своему размеру) на ту же тему, где я пытался донести нечто подобное — до месье Псоя. В своё время (в 2013-14 году, кажется, это было), он несколько раз пытался исполнять искомую кисаньку (наряду с прочими савояровскими поделками, благодарю покорно) в своих концертах (кабаре «Русское богатство» называлось это мероприятие, если не ошибаюсь). — Пожалуй, тогдашнее его исполнение (в отличие от будущего, надеюсь) можно было бы определить как известного рода учебный антипод (или антагонист) савояровской манере, когда всё было сделано идеально-наоборот к задуманному. Разумеется, я даже не заикаюсь об отсутствии скрипки (речь о ней впереди). Но прежде всего прочего, аккомпанемент и пение (они обои) в интерпретации Псоя были «связаны» самым жестоким образом, причём, по рукам и по ногам, не в силах ни на шаг оторваться от (не)печатных нот петроградской фирмы «Эвтерпа». Насколько я смог понять, и сам исполнитель (читай: Псой Короленко) остался весьма недоволен полученным результатом, выразив своё отношение слегка брутальной формулой: «это дело у нас не пошлó, кажется, я что-то не уловил»... — Если я (слегка) переврал слова, пускай он меня поправит (левой рукой). Время ещё есть...
  14. Собственно, одна из этих «кошачьих каденций» оставила свои отчётливые следы (как на песке) даже в бульварных нотках «Эвтерпы», принципиально не принимающих никаких «импровизаций, каденций или инвенций». Там её место оказалось в точности между запевом и припевом. Любезно сокращённая (в качестве дружеской услуги, вероятно) «подъ редакцiей извѣстнаго композитора А.Н.Чернявскаго» до повторённого четыре раза фортепианного хроматического пассажа (в четыре ноты), тем не менее, даже в таком остриженном наголо виде она сохранила все свои генетические признаки. Видимо (невидимо), по мнению многоопытного редактора этот обрывочек гаммы должен был напомнить (свидетелям и очевидцам, видевшим автора живьём) про фейерверк скрипичных выходок, находок и прочих трюков неугомонного автора «кисыньки». Ну а тем, кто ни разу при жизни «не присутствовал и не состоял», — вероятно, следовало включить на полную мощь фантазию и попытаться дослышать в четырёх нисходящих рояльных клавишах богомерзкое мяуканье трёх сомлевших представителей кошачьей породы. — Ничего не попишешь: таковы, по существу, были незыблемые законы коммерческого минимализма.
  15. Но и не только политическому. Отдельную статью «расходов» составляли краткие, но весьма забористые скрипичные цитатки из местных бульварных песенок, преимущественно — уголовного (босяцкого) или неприличного (матерного) содержания. Всякий узнавший мотивчик мог «успеть» подставить под него соответствующие слова («народные») и слегка хохотнуть от эффекта соотношения между кисанькой и скрипичным комментарием. Правда, у такого комментирования были очевидные недостатки, более всего связанные с чрезмерной «тонкостью» намёков (невзирая на их невероятную толщину). Всё же, приходившая на «кисанек» публика (разве что, за исключением «парочки Блоков») была слишком явно не того калибра, чтобы всерьёз сыграть в музыкально-культурные ребусы. С одной стороны, для таких игр требовался соответствующий темперамент, быстрота реакции и, главное, желание сыграть. Совершенно очевидно, что большинство в зале приходило совершенно «не для того». С другой стороны, и сам «отвязанный» автор (образца 1912-1917 года, скажем условно) не слишком-то заботился о удобопонимании своих тонких намёков. Слава богу, для таких целей в любом номере было и достаточное количество толстых, жирных и даже сальных (о них речь уже шла выше). Так что опцию скрипичных комментариев вполне можно было считать за дополнительную, добавляя её сугубо по настроению. Но когда обстановка располагала (например, публика принимала хорошо или в зале сидел кто-то «из Блоков»), и Савояров был в ударе, иной раз он устраивал настоящий «кошачий концерт» с блатными цитатами и прочей похабщиной, сверх того, играя её в своей любимой политональности (благо, скрипка позволяла вытворять на фоне аккомпанемента всё что угодно и даже в «любой темперации»).
  16. — Что, опять не всё понятно? Сейчас скажу, в двух словах. Почему «успех?» — проще простого. Да потому что именно своей отвязанной натуралистической имитацией Савояров взорвал эстраду последних лет, скинув носком своего лакированного штиблета с края сцены все остатки эт(н)ических запретов. — Кисанька. Наша культура. Яша-скульптор. Благодарю покорно. Луна-пьяна. От совокупления до рвоты. Как радуга. Полный спектр всего, что не было принято выносить — на сцену, пардон, за пределы туалета..., пардон, артистической уборной. — А почему «умолчания»? — Ещё проще. Потому что при таком, «с позволения сказать», натуральном уровне искусства и говорить не о чем! Стыд и срам. Сначала война. Серебряный век. Синие ноги. А затем 1917 год и во всей жизни на сорок (сороков) лет воцарился такой... натуральный «натурализм» (от крови до гноя), что никакому Савоярову с его цилиндром и увядшей хризантемой — уже противопоставить было нечего. Рябой Сосо с Ежовым оказался куда более крутым... фумистом. Дым до небес.
  17. К слову сказать, эту деталь в своей оперетточной интерпретации п(р)опустил и мсье Псой, о чём я не преминул ему сообщить при первой же встрече. Навсегда запомню его реакцию. — Поначалу не сказав ни слова, и только вытаращив на меня глаза, спустя год, два, три, пять, он всякий раз вспоминал об этом с сатаническим хохотом: каково!.., и всего-то, казалось бы «мяу, мяу, мяу!», а какова разница!!! — И правда...
  18. Именно так: печатный вариант куплетов «имел только самое отдалённое отношение» к живым, сценическим, авторским (в идеале: безо всякой редакции). При том ещё раз оговорюсь: за исключением двух случаев. Первый из них: время, конечно. Насколько сегодня можно судить (по высказываниям самого автора), первые три-четыре года существования «Кисаньки» (1900-1904) она и в самом деле была галантерейной и почти оперетточной. И дело здесь не (только) в крайней молодости начинающего артиста. Даже тогда (по характеру своему) он вполне был готов кривляться и выделываться сверх меры, вкуса и приличий. Но прежде всего, проблема крылась в обстоятельствах бытования кошачьей идиллiи: не имея ещё своей публики и выступая в с(о)борных концертах между оперными или романсовыми певцами, Савояров не мог себе позволить откровенного «неформата» с воз...мутительным поведением. В противном случае, он бы просто вылетел со сцены..., со всеми вытекающими обстоятельствами. — С другой стороны, даже в середине 1910-х годов ему приходилось регулярно возвращаться к оскоплённой версии (петь чуть ли не по тексту нот), когда выступление проходило в соответствующей среде или, в точности напротив, соответствующая среда (в лице проверяющих чиновников и прочего надсматривающего сброда) сама приходила на савояровскую программу. И тогда на сцене воцарялся спасительный «формат», как в лучших (публичных) домах Лондона.
  19. Этот куплет с припевом, восстановленный из разных приписок, пометок и примечаний, носит принципиально сборный характер, сделанный исключительно ради демонстрации словесного тона и тональности. Скорее всего, в точности такого куплета не существовало.
  20. Разумеется, я (не) прошу прощения за эту небольшую педаль, ещё раз выставленную на теме клановости и нормативности любой человеческой деятельности (не только искусства). К сожалению, да..., пристрастен. Даже на примере одной (слегка рвотной) кисаньки прозрачно видно: как много потеряла история Серебряного века и, тем более, пред’революционного эстрадно-поэтического авангарда только из-за выставленных буквально повсюду скотских стандартов, легко превращавших явление экстремального искусства — в очередной нормативное убожество. Не говоря уже о яркой савояровской поэзии, которая попросту оказалась выкинута из литературы начала XX века. — Сегодня примерно такую же картину несложно наблюдать с того места, где сижу я — на примере музыки (или книг, без разницы), когда именно требования «формата» приводят к тому, что одна из потенциально-опорных точек современного искусства попросту не существует в контексте времени (или для публики, если так понятнее), а литературные произведения или остаются неизданными или, ещё лучше, отправляются «куда макар телятей не гонял» (в виде лёгкого фумистического дымка, воходящего к небу). — Ещё одно повторение истины, старой и бессмысленной, как их маленький мир.
  21. К слову сказать, «многократное оскопление» цензурой (причём, далеко не только политической) — примерно тем же местом проехалось по наследию дедушки-Шумахера. И даже более того: само по себе слово «оскопление» со всею прочностью вошло в его лексикон после первой, а затем и второй попытки выпустить единственный (прижизненный) сборник. Судимый сразу по двум уголовным статьям: 1001 и 1045 и приговорённый к сжиганию всего тиража книжки, Шумахер хорошо знал: что такое быть пожизненно запрещённым. Собственно, и его ученик — пошёл по его стопам, повторив почти всю программу, разве только без судимости. Однако всё опубликованное савояровское наследие носит на себе отпечаток пожизненного оскопления. За исключением, разве что, единственной усечённой книги — появившейся сто лет спустя. Да и то — только в качестве торжествующего сам’издата (от Центра Средней Музыки, как всегда). К слову сказать, моя главная работа по савояровской теме, а также первая книга самогó Шумахера счáстливо избежали издания даже таким окольным путём, повторив знаменитый приговор 1872 года. Только на этот раз — не от прокуратуры стольного града Сан-Перебурга, но коллегиально, скопом и вскладчину: ото всех жителей той же страны, моих современников и (волей судьбы) сожителей по началу XXI века.
  22. Примерно в том же духе были выдержаны и несколько других вариантов чисто обсценного содержания (без инвективности), сделанные исключительно в целях внезапного огорошивания публики (тоже один из любимых шумахеровских приёмов, начать с пастельно-пастозном стиле, нарисовав романтический пейзаж, а затем — чисто случайно — наступить на отборное говно). Так и с кисанькой, которая после двух куплетов почти детской невинности, могла (в зависимости от обстановки) внезапно провалиться в совершеннейший кошмар не(под)цензурности (в духе «немецкой родни», например):
       Засунувшись по яйца,
       Кот чёрный озверел,
       Ничуть не хуже зайца,
       Он задницей вертел... — Само собой, что банальный любовный треугольник мог быть освещён с разных сторон и почти в любом стиле, включая отработанный веками жанр срамной (или заветной) сказки. Как всегда, конечный выбор оставался за автором (артистом), импровизировавшим на свой страх и риск, а вернее говоря, — по наитию.
  23. И прошу не принимать мои слова за финишную спекуляцию..., так сказать, ради эффектной концовки (под занавес... и опять «в своём репертуаре»). — Никак нет. Всё сказанное здесь (включая рвоту и смежные с ней процессы) — предельно серьёзно. В том числе и — в настоящем времени, где одержимые хроническим запором уже давно набиваются на аналогичный результат (в рамках повторности исторического процесса). — И он будет. Совсем не кошачий..., но зато вполне человеческий, как всегда в таких случаях..., чтобы не говорить загадками.
    «...он и котов, и кошку — нещадно отодрал...»        
            ( большое же тебе спасибо после всего, дорогой мой человек )...



Ис’точники

Ханóграф : Портал
MuPo.png

  1. 1,0 1,1 1,2 М.Н.Савояров. «Кисанька» (кошачья идиллiя). Изданie „Эвтерпа“. — Петроград, 1915 г. Разъѣзжая, 20. Телефон 601-28. Тип. С.Самойлова. Петроград, Благов. пл.3.
  2. 2,0 2,1 2,2 Ил’люстрация (прямая) — Kotsende molenpoes bij Woldzigt, een koren — en oliemolen in Roderwolde, Drenthe (не напрягайтесь напрасно, здесь всё написано по-голландски).
  3. Ил’люстрацияМихаил Савояров, «Кисанька» (кошачья идиллiя), обложка нот издательства «Эвтерпа», вероятно, последнее или предпоследнее издание этой канцоны (~ 1916 г.)
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 М.Н.Савояров, «Подмётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (сказ’ка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  5. М.Н.Савояров, 2-й сборник сочинений автора-юмориста. Песни, Куплеты, Пародии, Дуэты. — Петроград, тип. В.С.Борозина, Казанская, 41. 1915 г.
  6. «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  7. Ил’люстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и образе босяка (питерского уголовника). С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (Сан-Перебург).
  8. 8,0 8,1 Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  9. М.Лермонтов. «Герой нашего времени». — 2-е изд. — СПб.: Тип. И.Глазунова и К°, 1841 г.
  10. 10,0 10,1 10,2 10,3 10,4 10,5 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  11. 11,0 11,1 Библия (синодальный перевод). 1876 год. — Бытие : Первая книга Моисеева. Глава 1:26-27.
  12. Ил’люстрацияМихаил Савояров, «Кисанька» (кошачья идиллiя), обложка нот издательства «Эвтерпа», — вероятно, одно из первых изданий кошачьей канцоны (~ 1914-15 г.)
  13. 13,0 13,1 «Стихи не для дам». Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века (под редакцией А.Ранчина и Н.Сапова). — Мосва: «Ладомир», 1994 г.
  14. 14,0 14,1 Сочинения Козьмы Пруткова. — Мосва: Художественная литература, 1976 г. — «Фантазия»: Комедия в одном действии, соч.Y и Z.
  15. 15,0 15,1 15,2 15,3 Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010 г.
  16. Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
  17. Полное собраніе сочиненій Козьмы Пруткова, съ портретомъ, facsimile и біографическими свѣденіями. — Сан-Перебур: 1884 г. — Плоды раздумья. Мысли и афоризмы (I).
  18. ИллюстрацияБорис Йоффе. — «Немецкий Блум» — Blum (f’), eine philosofische chien — d’Yoffe. Germany (Allemagne), ноябрь 2003 г. (практически, вечность тому назад), налицо — акт нечеловеческой духовности.
  19. Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (ска’зка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  20. А.Г.Рубинштейн. «Демон». Опера в 3 действиях, 7 картинах. Клавир. — Мосва: Музыка, 2016 г.
  21. Иллюстрация — Busto de Jorge Luis Borges. — Paseo de los Poetas, El Rosedal, Buenos Aires, Argentina.
  22. Иллюстрация — не будем путать, это не Савояров со скрипкой, а некий Йозеф Гунгль, автор печально знаменитого «Вальса гидро’патов». — Walzerkomponist Josef Gungl (1810-1889), фотография (с открытки из серии «Венские музыканты», примерно середина 1850-х годов).
  23. Иллюстрация — лицо музыки, допившийся копоситор Модест Мусоргский (портрет кисти... руки И.Репина, за месяц до смерти краснолицего Модеста), яко’бы зима 1881 г.
  24. Сумбур вместо музыки : Об опере «Леди Макбет Мценского уезда». — Мосва: газета «Правда» от 28 января 1936 г.
  25. «Блок без глянца» (составители П.Фокин, С.Полякова). — СПб.: «Амфора», 2008 г., 432 стр.
  26. Alphonse Allais. (biographie par François Caradec). «Œuvres anthumes». — Paris, Robert Laffont Edition S.A., 1989. — 682 p.
  27. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и в образе франта, фланёра, бездельника. С почтовой фото-открытки конца 1900-х годов (С-Петербург).
  28. Андрей Россомахин. «В Питере — пить!» («Песня о туризме»): опыт комментария. — «НЛО» (Независимый филологический журнал), №6 за 2017 г.
  29. Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
  30. Ил’люстрацияМихаил Савояров, «Кисанька» (кошачья идиллiя), обложка нот издательства «Эвтерпа», издание ~ 1915-16 г. (в большом формате, ~ в (не)печатный лист размером)
  31. М.Н.Савояров. «Это уже лишнее» (комические куплеты). — 2-й сборник сочинений автора-юмориста. Песни, Куплеты, Пародии, Дуэты. — Петроград, тип. В.С.Борозина, Казанская, 41. 1915 г.
  32. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание «первое, недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр.
  33. Ил’люстрацияПётр Шумахер, (не)прилично зачёсанный и нарядно одетый (как школьник), с любимой тросточкой. — Мосва, ~ начало 1880-х (с открытки московского фотоателье Шерер).
  34. Ил’люстрацияПоль Гаварни, «A cavalry trumpeter on horseback». Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.



Лит’ ература  (словно из песни)

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф: Портал
EE.png



см. дальше



Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только один или другой автор...

— Все желающие сделать некое дополнение, — могут отметиться, как всегда в одном месте, — как с той песней...

* * * публикуется впервые : текст, редактура и оформлениеЮр.Ханон.


«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»