Раздражения (Эрик Сати)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Р а з д р а ж е н и я »
    ( или — досады )
автор:  Эр.Сати ( поначалу )
     
&  Юр.Ханон  ( немного позже )
Успуд Описи Автоматом

Ханóграф : Портал
ES.png




Достаточно. С меня хватит... Только ради того, чтобы снова обрести сáмое великое спокойствие и твёрдое равновесие духа, заставил я себя вернуться назад, чтобы сочинить девятидневный готический обет удержания. Эта вещь ныне закончена. Но затем, спустя ещё двадцать два дня, имея перед собою неудовлетворительный результат, отбрасываю я от себя прочь все раздражения, которые эта упрямая малышка принесла за собой и наградила меня, отняв прежнюю ровность духа и точное понимание своего настоящего места. Что же она дала мне взамен? Ответ слишком хорош, чтобы его произносить. Только ради того, чтобы спустя четыре месяца неразрешимых противоречий удалиться от разрушающих желаний, я отделяю и отдаляю от себя принесённые ею раздражения. — Повторив их в двойном размере, восемьсот сорок раз подряд, восстановив и сохранив предельное спокойствие, ни разу не прерывая начатое и не возвысив голос, наконец, возвращаю я себя к прежней свободе и достижению начертанного пути. Отныне и до последнего дня более никому из ничтожного мира людей не будет дано права разрушительно касаться моих оснований, вновь достигнутых с таким трудом. — Значит, теперь и отныне будет так.



Содержание



Belle-L.png Д О С А Д Ы Belle-R.png

( она не одна, но их — много )

...И всё ты, дура, врёшь,     
за солнца счёт живёшь!..
[1]:19   
( Михаил Савояровъ )

...иной раз сдерживать себя бывает крайне затруднительно...
с нескрываемой досадой...[2]

Н
а первый взгляд, здесь всё предельно просто (проще пареной репы), и говорить-то особо не о чем..., — собственно, дело обстоит примерно так же, как это обычно и случается здесь, на страницах ханóграфа. В конце концов, об этом было бы нетрудно составить и самостоятельное суждение... Как минимум, при условии наличия соответствующего желания, а также специального органа, отвечающего за процесс (не говоря уже о двух... процессах). — Мадам..., месье..., мадмуазель..., не сочтите за намёк...[3]:463 то, что есть всего лишь неприятность. Маленькая неприятность... Или, по крайней мере, притеснение...
           — Итак...
   Раздражения или Досады (Vexations)[комм. 1] — более чем компактное «музыкальное произведение» для фортепиано, сочинённое в апреле 1893 года неким молодым, очень мало кому известным (и вдобавок, даже толком не окончившим консерватории) «композитором музыки» по имени Эрик Сати. Совсем не подстать своему экспрессивному (почти романтическому) названию в духе «безумного Роберта»,[комм. 2] «досады» представляют собой небольшую (в две строчки) пьесу, более чем унылую и однообразную по характеру, фактуре и темпу. Хотя сразу оговорюсь: в первые полвека (точнее говоря, 56 лет) её существования судить даже об этом было бы весьма затруднительно. В культурно-социальном смысле слова пьеса попросту не существовала: заброшенная в стопки старых рукописей, Vexations ни разу не исполнялась (исключая, разве что, два-три непубличных наигрывания в присутствии самого себя или приятеля-Дебюсси) и при жизни автора не была опубликована. Не сохранилось также ни одного ценного упоминания Сати о своей раздражительной пьесе.[комм. 3] Скорее всего, он воспринимал «Раздражения» как произведение сугубо личное и, даже более того, совершенно прикладное по своей цели и характеру применения: при том, что оно почти неотличимо по стилю и музыкальному материалу от нескольких соседних с ним пьес.

  Но кроме того, в означенной рукописи полностью отсутствует (так называемое) диалоговое окно, позволяющее судить о наличии у её автора каких-либо внешних целей. Листок в две (с половиной) строчки, хотя и написан последовательно и «начисто», тем не менее, не несёт в себе ни малейшего намёка на связь с предполагаемым исполнителем, публикой или хотя бы издателем нот. Все ремарки носят характер внутреннего диалога, вдобавок, начисто лишённого намерения быть понятным или хотя бы по́нятым. Тайнопись, (интимные) намёки, личные знаки и прочая «артистическая» недосказанность, доступная в полной мере только — автору. Тому, кто приложил сюда руку. Что же касается «чистового» письма, то оно не имеет ни малейшего признака каллиграфии или финишной отделки, предназначенной для внешнего эффекта. «Vexations» всего лишь записаны на бумаге от начала до конца. Конечно, далеко не каждое из произведений первого Сати удостоилось даже такой чести. Многие остались в «чистых» намерениях, отбрывочных пометках или эмбрионах, а тот же «Успуд», к примеру (непосредственный предшественник раздражений), оказался пришпилен к бумаге только по оказии. — И тем не менее, это обстоятельство нисколько не меняет сути дела. Всё наше знакомство с «Раздражениями» Сати исчерпывается — классическим черновиком или, говоря точнее, «черновиком начисто» (учитывая характер и специфическую форму лица автора). Именно отсюда..., из этого пропущенного факта и произрастают множественные недоумения (недоразумения и неприятности, не говоря уже о притеснениях), связанные с попыткой толкований, версий или пер’версий этой маленькой пьесы в две с половиной строки. Разумеется, подобное неизбежно, когда педанты (немцы) или профессионалы (стоматологи) видят перед собой затёртый (фиговый) листок, напрочь лишённый привычных признаков внешнего диалога.

...хорошо бы не просто понимать и помнить, но и... хотя бы изредка... напоминать себе (или друг другу), что черновой листок этот был написан набело отнюдь не Моцартом, Григом или каким-то ещё «добрым малым» из числа профессионалов своего дела...
ещё одно затруднение...[4]

           — Читай: черновик, писанный набело (по-чёрному)...

  Но главное..., главное..., хорошо бы не просто понимать и помнить, но и... хотя бы изредка... напоминать себе (или друг другу), что листок этот был писан отнюдь не Моцартом, Григом или каким-то ещё «добрым малым», — музыкантом (профессионалом), находящимся строго в рамках своей многовековой тарелки (с золотистым ободком), жёстко очерченной характером и целями собственного занятия. Точнее говоря, главной целью «черновика, писанного набело» была вовсе не музыка, как это было бы проще всего подумать, а — нечто иное. Возможно, даже (очень) далёкое от музыки. — Казалось бы, и чего тут городить всякие сложности. Листок с эскизом пьесы, написанный мсье музыкантом. Для какой цели он пишется?.. Как правило, для чисто-музыкальной, чтобы не позабыть некую последовательность звуков и впоследствии (когда это понадобится) превратить моментальный набросок — в «полноценное произведение». Но совссем не таков был этот странный молодой человек, недоучка, несомненно. — К тому же, человек с очевидными странностями. И всё-то он делал не так, как принято у людей, и даже самую мелкую мелочь ему нужно было обязательно учудить, загнуть баранкой или вообще сделать навыворот. Собственно, и злополучные Vexations не стали исключением из его вечно неправильных правил. Представляя собой вовсе не какую-то фортепианную пьесу (для неизвестного инструмента), и тем более, не черновик (будущего, возможного) музыкального сочинения, но — едва ли не полную ему противоположность (причём, как минимум, в трёх лицах). И здесь, остановив собственные слова движением руки, я остановлюсь: только ради того, чтобы не финишировать в самом начале своего раздражительного эссе. — Всего лишь нарисовав своею старой палкой на песке небрежный круг..., всего лишь выложив из своих широких карманов трафаретный набор партикулярных ляпсусов, которые попускают бравые профессионалы скрипичного ключа и гайки, недоуменно ковыряя в носу. Я сожалею..., но увы: именно так обычно и происходит при анализе «Притеснений» Эрика Сати, результатов которого становится масса «глубокомысленных вопросов» и «правдоподобных версий», не более того. И здесь (тысяча извинений!..) я позволю себе откланяться и удалиться прочь, слегка помахивая (нижним) кончиком своего зонтика в ожидании дождя. — Не слишком ли душнóе лето выдалось в последнее время, мой дорогой месье?..

— По правде сказать, я с готовностью предпочёл бы нечто..., прошу прощения...,      
     я хотел сказать..., — нечто, хотя бы чуть-чуть менее тошнотворное...

       Дорогая Подруга.
  Как же Вы добры к этому старому толстому старику, коим являюсь я. Ах! — Да, прямо как тогда!
  Не забудьте мне написать о своём благополучном прибытии в Булонь, не так ли? Есть ли у Вас какие-нибудь новости от тётки Труфальдины & дядьки Брутуса?
  Что за фантастическая буженина!... (в человеческом образе)...
  Ах, это так мило, так любезно с Вашей стороны, когда Вы говорите мне своим нежным голосом: «Сати, Сати, не надо напрасно раздражаться из-за них»...
  Нет, я никогда не забуду, что они — семья, клянусь Вам. Тётка и дядька. Прекрасная семья.
  Доброго же Вам дня & вечное спасибо за всё, за всё...
    P.-S. Но как ваш бедный голос? Лучше? Ну..., хотя бы немного?..[5]:250
Эрик Сати, письмо Валентине Гросс, 4 августа 1916 г. (пятница, утро)




Belle-L.png Раздражения — при жизниBelle-R.png

( прелюдия )

...И всё ты, дура, врёшь,     
за солнца счёт живёшь!..
[1]:75   
( Михаил Савояровъ )

...иногда, знаете ли, приятно бывает посмотреть на такое лицо, нечто в роде одной странички с кратким изложением содержания оперы seria...
и досада налицо( 1893 ) [6]

И
так, первое слово сказано. Причём, не одно... — Притеснения, раздражения, досады, скованности, несвободы... Короче говоря, Vexations. — Маленькая пьеса, у которой, как оказывается, нет почти ничего своего..., даже названия. — Нет. Именно так (и это не опечатка). И не только русского (нет), между прочим (притеснения, раздражения, досады, скованности, несвободы), но и — французского (в оригинале). Потому что..., потому что само по себе слово реченное «Vexations» ровным счётом ничего не прибавляет к мере (по)стороннего понимания или толкования. Собственно, как раз потому в заголовке и появился этот важнейший звук, — р а з д р а ж е н и я, который на фоне стандартного словарного запаса любого психолога означает в точности то самое состояние, которое и вызвало на поверхность появление пьесы Vexations. Фактически, не заголовок, а подстрочник. Кратко: существо вопроса. Или история возникновения. Возможно, анамнез (до диагноза). И ещё немножко: подкожная суворотка этой маленькой & предельно унылой клавирной штудии размером в две (три) строчки и продолжительностью звучания около суток. В любое время дня и ночи. И равным образом: в конце XIX века, в середине XX или в начале XXI..., не исключая также и всех прочих.

      — Итак, попробуем кратко (очень кратко) повторить...

   Раздражения или Досады (Vexations) — маленькое «музыкальное сочинение» для распространённого клавишного инструмента (без уточнения его названия), сочинённое в апреле 1893 года малоизвестным «композитором-любителем» по имени Эрик Сати. В полную противоложность своему весьма раздражённому заголовку, пьеса представляет собой весьма однообразное атональное блуждание аккордов (исключительно уменьшённых трезвучий),[комм. 4] выдержанных в монотонной хоральной фактуре. Ещё проще (на первый взгляд) выглядит структура пьесы. На нотном листе (вырванном) из ученической тетрадки записано три разрозненных фрагмента. Два верхних представляют собой хоральную гармонизацию некоей «средневековой» темы (Cantus firmus), положенной в басу. Нижний, записанный совершенно отдельно внизу («после всего») с надписью «Тема» представляет собой некое милостивостивое разъяснение от сурового немногословного автора, чтобы всякий дилетант мог сравнительно легко обнаружить и проверить: гармонизацией чего явились два верхних хорала. Казалось бы, всё вполне прозрачно ясно. Однако..., не тут-то было. Уже здесь, между двух десятков неловких слов, автор «Досад» набросал такое непомерное количество неразумений, недоразумений и провокаций,[7] что разбирать и распутывать его тесные узелки придётся — до самого конца коврика. А затем — и ещё ниже...

      — Идём дальше..., всё равно сюда ещё придётся вернуться...[3]:590

   Теперь ещё несколько слов о том листке, в виде которого Vexations существовали в течение первых семи десятков лет своей досадливой карьеры. — И ещё раз повторю без особого выражения в голосе: на посторонний взгляд рукопись пьесы обладает всеми признаками черновика (незавершённого наброска или эскиза). Это кажется очевидным для всякого, кто не видел, например, нотных листков со стохастическими материалами «Успуда». Однако осмелюсь предположить, что таковых даже здесь — большинство. И дело здесь вовсе не в каком-то особенном «профессионализме» или «музыкальности» (которой им всем якобы не хватает). Достаточно напомнить один длинный факт из всемирно-исторической биографии Vexations. Постепенно погружаясь в донные отложения старых рукописей, эта пьеса сначала без малого тридцать три года пролежала без движения среди завалов бумаг своего эксцентричного автора, а затем — после смерти оного — переместилась в анналы известнаго копоситора Анри Соге, его позднего протеже & почти «ученика» по так называемой «Аркёйской школе», где и провела ещё два (с хвостом) десятка лет.

...не следовало бы напрасно ошибаться, будто бы сам «мэтр Сати» определил безмозглого «телёнка» Анри Соге в качестве наследника своих — самых непонятных и остро-авангардных рукописей...
наследники: обои( 1930 ) [8]

      — Запомним это слово..., оно нам ещё пригодится.

   — Пожалуй, было бы черезчур смелым упрекнуть упомянутого Соге в недостаточном «профессионализме» или слабой «музыкальности». Скорее, напротив (всё — напротив)... Равным образом, нельзя было бы заподозрить его в недостаточном уважении к пресветлой памяти мэтра. И даже более того: сейчас же (немедленно) следовало бы отвесить Соге нижайший поклон благодарности. Именно он, собственною персоною кавалер Ордена Почётного Легиона сначала сохранил рукопись и не дал ей сгинуть (например, во время оккупации Парижа), а затем, спустя почти семь десятков лет после создания «Раздражений» показал сей небрежный листок (вместе с ещё несколькими меблировочными музыками) Джону Кейджу, гостившему в Париже.[5]:1124 Само собой, более всего в этом примере потрясает несравненная устойчивость психики обсуждаемого реципиента, а также размеры и объём его несравненных мозгов, сравнимых разве что — с куриными. Все доставшиеся ему «в наследство» рукописи,[комм. 5] (в том числе и эти..., размером с промокашку, крайне неясные и даже разочаровывающие с точки зрения музыки) Анри Соге — долгие годы — бережно и любовно хранил в особой папке, не только не будучи в состоянии хоть как-то понять их умысел или замысел, но и добропорядочно считая — просто шуткой, очередной выходкой или трюком «дорогого мэтра».[5]:1124 Собственно, в такой версии тоже была своя сермяжная правда, слепленная хотя бы по принципу соответствия: примерно таким же образом ему пришлось бы истолковать и всю жизнь Эрика Сати, если бы он хоть раз задержал взгляд на этом причудистом предмете...


       Дорогой Друг.
...Наконец, достаточно. Больше не станем говорить об этом. Надеюсь, Вы хотя бы немного понимаете теперь..., мой панический «ужас»?.. Честно сказать, впервые в своей жизни я столкнулся с таким сотрясающе-потрясающим явлением! Увидев Вас в действии, я просто пришёл в полную непригодность. Но потом, правда, спохватился — и вернулся обратно. Нет, не подумайте, что я ещё там и пишу — оттуда.
И простите меня, если я был не слишком вежлив наедине с Вами... Я сожалею о своём излишнем раздражении. Забудем, что было... ...Да...[3]:559-560
Эр.Сати, письмо Анри Соге ( Аркёй, 22 июня 1923 )

   Раздражения или Досады (Vexations) — крошечное «музыкальное сочинение» продолжительностью примерно в сутки (18-25 часов) живого звучания, написанное для фортепиано, фисгармонии, а также какого-то другого клавишного инструмента (автор не счёл нужным уточнить этот предмет, справедливо полагая его незначительным).[комм. 6] Сочинённое в апреле 1893 года, оно пролежало без движения в двух архивах почти семьдесят лет, пока не оказалось, что оно (пребывая в идеально лежачем положении) опередило своё время — ровно на этот срок. На семьдесят лет. И даже больше. Словно лабораторная работа (или черновик биографии), полностью следующий известному самоопределению своего автора: «я родился слишком молодым — во времена слишком старые»,[9]:31 vexations прошли вместе со своим автором весь положенный путь непризнания. В верхнем правом углу рукописи (в точности на месте эпиграфа) чётким курсивным почерком, не оставляющзим ни единого места для возражения, выведено небольшое уведомление в пять строк. «Чтобы исполнить 840 раз подряд эту пьесу, было бы целесообразно приуготовиться заранее, и в самой глубокой тишине, посредством серьёзного состояния полного покоя». — Пожалуй, эта надпись представляет собой превосходный пример прямого превращения маленького — в большое, не исключая, впрочем, и знаменитого парадокса Зенона «о мухе и слоне»... Но и кроме того, что здесь и сейчас значительно более важно внутреннее существо указательного пальца автора, надписавшего свой чистовой черновик столь дерзким замечанием в стиле абсолютного покоя. Разом соединив несоединимое. Словно бы «побывав в небываемом». Во всяком случае, именно так выглядело это никому не видимое пожелание (к самому себе & воображаемому исполнителю разом): «чтобы исполнить 840 раз подряд эту пьесу»... Чтобы исполнить... Равно как и в точности наоборот. — Чтобы достигнуть полного покоя и сосредоточенности... Чтобы забыть обо всяком внешнем мире. Наконец, чтобы избавиться от навязчиво навязываемых притеснений и досад. Прямостоячих. Готических. В однообразной хоральной фактуре. Равнодушных и равно уклончивых. Почти безразличных к внутренней боли... Следующих мимо в однообразном темпе, не обращая на своего автора ни малейшего внимания... «в самой глубокой тишине». Посредством достижения сосредоточенности и полного покоя... — Все эти слова (почти религиозные в своей основательной беспомощности), все они, на первый взгляд не имеющие никакого смысла, на самом деле жёстким..., почти жестоким образом съединяют несъединимое: причину и следствие, намерение и результат, показывая, — в чём же состояла подспудная проблема и такая же — цель раздражённого автора пресловутых «притеснений».

      — Крошечной пьесы в 840 частях... на одном тетрадочном листке.

   Она..., — та, у которой нет (почти) ничего своего. Кроме десяти, двадцати, ста и восьмисот сорока вопросов. И если бы ещё в них была хотя бы капля..., хотя бы слабая тень смысла. Но нет: можно ставить, а затем разбирать каждый из них: максимально подробно и добросовестно.[комм. 7] Искать ответы, доказывать и находить подтверждения. Так делалось тысячи раз в истории людей сегодняшнего мира: старая добрая традиция человеческой природы, не объясняющая ничего, кроме самоё себя... Тем более, здесь и сейчас. В почти предельном (к тому же, двойном) случае закрытого, герметического искусства: сделанного изнутри — вовнутрь, ради самого себя, когда отправная точка и результат, описав выразительный эллипс, оказываются обескураживающе близко, едва ли не в одной (тоже внутренней) точке, ни одной своей частью не дотягиваясь до границы внешнего общения или со’общения. Пожалуй, одна из наибольших глупостей, свойственных людям на всём протяжении небольшой истории их цивилизации — попытка судить друг друга или вещи мира по чуждым, заранее несвойственным им законам. — Например, папу-отравителя по уложению 1861 года. Или коротышку-Наполеона — судом инквизиции..., как безбожника и убийцу-маньяка. Или, наконец, раздражённые Vexations Эрика Сати с профессиональных позиций музыковеда: теоретика искусства. Результаты подобных суждений и судов, прямо скажем, будут выглядеть анекдотически..., несмотря даже на тот прискорбный факт, что из них состоит весь учебник человеческой истории, от корки до корки. Между нами: ничуть не глупее было бы сделать технический чертёж, просчитав эту уродистую штуковину на давление и крутящий момент по типовой модели барабанного парового котла. — Однако, довольно. Оставим пустые разговоры в пользу бедных..., — разумеется, я не стану (здесь) повторять подобные попытки, делая вид, будто бы «Досады» — и в самом деле «музыкальная пьеса» (для фортепиано, например). Несмотря даже на то, что в действительности её (вполне) возможно употреблять именно в таком варианте. И даже более того: несмотря даже на то, что её много раз пытались выдать (и, собственно, выдали!) за музыкальную пьесу, исполняя публично (от одного до 840 раз), анализируя в специальных изданиях и записывая на звуковые носители: кассеты, пластинки или диски, не говоря уже о видео. — Между тем, аккуратно забывая, что главным и даже подавляющим свойством Vexations было то, что она (по замыслу автора) не задумана как музыкальная пьеса (для фортепиано или фисгармонии). Написанные совершенно для других целей, «Раздражения» оказались лишены большинства качеств, не только присущих, но и необходимых для такого предмета. И даже более того: Vexations очевидным образом не годились для привычного музыкального применения, не лезли в навязываемые им рамки и самым нелепым образом торчали во все стороны. Только по той причине, что были сделаны не для того, совсем не для того. По главному принципу своего создания и существования «Раздражения» — не музыкальная пьеса.

      — Прежде всего..., и превыше всего это — опыт... и попытка.

   Со всеми своими дополнительными свойствами, разумеется. Например: замкнутый опыт. А ещё: внутренний. Аутичный, закрытый, почти герметический. Лишённый общительности. Наконец, содержащий в себе громадное внутреннее давление (совсем как тот паровой котёл). Именно так: опыт... и попытка (во всех смыслах этого вексированного слова). — И в точности таким же образом его (опыт) или её (попытку) следует понимать, анализировать, применять и — принимать (внутрь). По три капли в час. Во избежание очередных (и внеочередных) недоразумений, едва ли не автоматически приводящих к разнообразным досадам, раздражениям и притеснениям. Потому что никогда не следует путать... или, тем более, менять местами причину и следствие. Хотя бы в тех известных случаях, когда они были. Что же касается «раздражений», то здесь они не просто были, но даже до сих пор видны невооружённым глазом. И крупным планом. Та сильнейшая причина прямого действия (вдобавок, не только имевшая своё место, но и попавшая прямиком — в него, что стократ усилило её действие), которая привела к последствиям. Почти полгода весьма чувствительных притеснений, едва ли не автоматически приводивших к разнообразным досадам и раздражениям столь сильным, что даже занятия собственно искусством (и каким искусством!..., принципиально новым, полным открытий и заступлений за черту!) поневоле отступали на второй план. Столь мерзкое положение очень скоро стало нетерпимым.[комм. 8] Очень точное слово, именно так: оно стало таким, когда терпеть его стало недопустимо. Всё второстепенное, пустое, суетное, составляющее повседневную жизнь, вылезло на божий свет — словно отъевшаяся крыса из погреба — и удовлетворённо зáстило его, мешая нормально сосредоточиться, работать, думать. Каждое утро (раннее утро!) начиналось с отвратительных притеснений, постепенно переходя в следующую несносную ночь. Тёмные и беспокойные Vexations следовали цепочкой привидений без конца и края. Наконец, эта подлая скотина привела к тому нетерпимому положению, когда не важное сделалось окончательно важным, а искусство — переместилось куда-то в тень, на скотные задворки мыслей. И вот тогда-то (словно вернувшись с задворков) появилась спасительная задняя мысль — прибегнуть к помощи своего главного, чтобы сначала уменьшить второстепенное, а затем — воздать ему должное, вернув на на своё обычное (причинное) место. На задний дворик. Туда, где ему самое место.





Эй, вы куда!?.. — статья ещё не закончена!..





Ком’ ментарии  ( более чем раздражённые )

...и правда: не слишком ли рано...
авто’портрет (1913) [10]

  1. Здесь нет никакой ошибки. Всё обстоит в точности так, несмотря на некоторую непривычность звучания слова. Гипотетические «раздражения», равно как и «досады» совершенно не случайно взяты здесь во множественном числе (и даже множественных числах, если мне будет позволено такое преувеличение). Прежде всего, именно такой их вид вытекает из простой кальки французского названия «Vexations», представляющего собой множественное число от существительного женского рода (Vexation, соответственно). — Пожалуй, раздражения или досады (как расхожие варианты) можно было бы назвать слишком вольным толкованием или даже соматической адаптацией (для ослабевших). Самым точным переводом «Vexations» были бы «притеснения», — причём, точным буквально со всех сторон, включая — фактическую и подноготную. Однако, и здесь предполагаемого автора ожидает неудача. Дело идёт о том, что специфика употребления этого (прямо скажем, нечастого) слова во французском и русском языках чувствительно отличается (в оттенках, не более того). А потому и воздержимся от притеснений: принципы массовой психологии не рекомендуют поступать таким образом, разменивая шило на кота (в тёмной комнате). — Ещё один встречающийся вариант перевода (неприятности) я бы вообще не упоминал, как имеющий типично профанационную основу.
     — Имея в виду, впрочем, и все остальные...
  2. По всей видимости, автор (демонстративно не замечая своей очередной грубости) имеет в виду печально известный «Порыв» Роберта Шумана (возможно, даже в поэтической „редакции“ Михаила Савоярова), — сравнение сколь дерзкое, столь и нелепое. Между тем, это ничуть не отменяет существа затронутого вопроса. И в самом деле, музыка «Раздражений» по своему характеру представляет полную противоположность её на’званию. По всей видимости, здесь имеет место случай психологического транзита (или переноса). Как высшая цель исусства (катарсис, с позволения сказать): избавляясь от собственных «досад», автор фортепианной пьесы предоставляет полную свободу раздражений — публике (или исполнителю), ничуть не ограничивая их в свободе выбора. Каждый волен испытать все формы Vexations на любой стадии их повторения: от второго до восемьсот сорокового.
     — Не исключая также и всех прочих...
  3. Пожалуй, только единожды Сати высказался об этом предмете со вполне отчётливым умыслом, — в приватной беседе со своим старшим приятелем Альфонсом Алле (путевые обстоятельства разговора я на всякий случай выпускаю). Причём, дело здесь шло не столько о самой пьесе, сколько о её главном формообразующем принципе, который частично был вынесен Сати из традиционной «травли»: автоматических рассказов и реприз своего собеседника (для начала, скажем, устных). Наконец, скажем прямо: при всём своём интимном характере, «Раздражения» представляют собою редчайшиий артефакт прямого (конструктивного) заимствования в творчестве Сати. — Впрочем, кто-то уже одёргивает меня из-за спины, чтобы я не забегал слишком далеко в’перёд (паровоза).
     — И правда...
  4. Именно так, я не оговорился: «исключительно уменьшённых трезвучий». Хотя, на первый взгляд, эту фразу можно было бы слегка уточнить: «исключительно уменьшённых трезвучий — с почти необязательным добавлением одного трезвучия увеличенного (в первом периоде) и одного неполного септаккорда (во втором)». Так предписывал бы нам некий профессиональный педантизм: добросовестный и традиционный во всех смыслах этого (бессмысленного) слова. — Между тем, степень необязательности и даже склеротического рассеяния этих двух «чужерождных включений» столь высока и глубока, что ими всамделе можно пренебречь. Первое из них, увеличенное трезвучие выглядит почти гомогенно, ничем не выделяясь из ряда уменьшенных (как это ни удивительно). Примерно тот же эффект, говоря к слову, положен в основу безосновательной (бес)тональной системы печально известных этюдов для упавшего фортепиано. Что же касается до «неполного септаккорда» на нижнем тоне «фа», то он хотя и тускло отличается от общего фона, но в целом выглядит как опечатка (вернее говоря, описка своевольно-небрежного автора). Брошенный в басу «фа-бекар» смотрится почти диезом, а энгармонически вывернутая запись вертикали (где «ре-диез» заменяет ожидаемый «ми-бемоль», а верхнее «ля» на всякий случай снабжено бекаром) превращает это случайное трезвучие в полное подобие гомогенной массы соседних аккордов. — В конце концов, оставим. У нас есть ещё чем заняться, помимо гармонических деталей и прочего музыкального мусора...
     — Не исключая также и всякого прочего...
  5. Не следовало бы напрасно ошибаться, будто бы сам «мэтр Сати» определил безмозглого «телёнка» Анри Соге в качестве наследника своих — причём, самых непонятных и остро-авангардных рукописей. Буквально говоря, они попали по своему адресу в результате идеальной случайности, почти недоразумения. — Младший брат Сати, Конрад, оставшийся единственным наследником (прежде всего) архива, не был ни музыкантом, ни человеком высокого понимания. Ещё в июле 1925 года перед ним встал вопрос: куда девать рукописи Эрика. Мало-помалу, познакомившись с немногими оставшимися почитателями мэтра, он начал дарить музыкальные бумаги тем, кто казался ему более достойным. Основным получателем стал Дариюс Мийо, последний из «Шестёрки». Конрад Сати отдал ему все музыкальные тетради (черновики и сборники), найденные в аркёйской комнате. Несколько отдельных листков со странными выходками и трюками — досталось «мальчику Соге», почти боготворившему мэтра. Благодаря этому обстоятельству, рукописи Сати пережили и своего автора, и его брата и даже войну. Куда хуже получилось с немузыкальными бумагами: рисунками, письмами и статьями. Но последнее, впрочем, уже повод для совсем другого «раздражения»...
     — И даже в другом месте...
  6. Именно так: и здесь тоже нет никакой оговорки. Профессионалы обычно бубнят: «в рукописи не указан инструмент». И прибавляют ещё так: «дата автором тоже не указана». Между тем, смысл и значение обеих «отсутствий» исчезающе малы. — Причины (если угодно знать) здесь две. Во-первых, для самого автора ни один из поставленных вопросов не представлял ни малейшего веса & интереса. Известное априори, ни то, ни другое не требовало никаких уточнений, тем более — в обстоятельствах практически полного равенства между громадной внутренней значимостью пьесы Vexations — и её внешней (диалоговой) ничтожностью. С другой стороны, не представляет никакого труда «уточнить» оба неизвестных, не прибегая к помощи никаких специальных знаний. И тогда придётся сказать, сухо и почти раздражённо, что «Досады» написаны для пианино или фисгармонии в начале апреля 1893 года.
     — Вместе со своими бес...конечными повторениями...
  7. Как правило, именно такой деятельностью и занимаются исследователи & толкователи Vexations. Ну..., например. — Почему автор дал пьесе такое странное название и ни разу не попытался пояснить его (на)значение. Связано ли раздражение с какой-то конкретной ситуацией в жизни или это «чистое» умозрительное переживание. Отчего в рукописи не указан темп (кроме вполне абстрактного «Très lent») и громкость исполнения. Имел ли автор в виду, что действительно нужно исполнять досады 840 раз или его ремарка на месте эпиграфа представляет собой некое отвлечённое разсуждение. Нет ли в столь циклопическом замысле Сати оттенка саркастической пародии на «бесконечную мелодию» бесконечно раздражавшего его Вагнера. Не пытался ли автор представить в столь гипертрофированном издевательском виде свою версию модного жанра «Вечного двигателя» (Perpetuum mobile). Каким образом следует исполнять выписанную отдельно в нижней части рукописи тему (thème de la Basse): единожды, дважды или трижды, и каким образом должно отличаться однократное исполнение пьесы от полного (840 раз). По какой причине аккорды раздражений написаны с неумеренным употреблением энгармонических замен нот и знаков, затрудняющих чтение. Почему пьеса построена на уменьшённых трезвучиях, звучащих не слишком выразительно. Не есть ли Vexations — одна из ранних вариаций Сати на тему скуки, позднее воплотившаяся в меблировочных музыках и (сублимированно) в Сократе. Представляя себе 840 бесконечных повторений, подразумевал ли автор какие-то мантры или медитативные практики вообще, как правило, не предполагающие фиксированного числа повторений. Имеет ли отдельное значение само число 840, или оно в большей мере случайно (спонтанно). Есть ли в раздражениях внятный элемент нумерологии и искусственного математического расчёта. Предполагалось ли предпочтительным исполнение пьесы на фисгармонии, как инструменте более ровном и бесстрастном, чем фортепиано. По какой причине автор не предпринимал ни малейших усилий как-то обнародовать, исполнить или опубликовать свою «революционную» пьесу. Исполнял ли Сати свою пьесу хотя бы с небольшим количеством повторений (для себя или в присутствии близких знакомых), чтобы испытать её практическое действие.
     — Само собой, список можно продолжать во все стороны...
  8. К сожалению, в самом начале этой страницы я лишил себя возможности назвать Vexations (вместе с причинами, его порождившими) одним словом, не требующим более никаких притеснений..., pardon, я хотел сказать, — пояснений, конечно. Затем — вытеснив сам себя в один маленький комментарий (без указания номера и даты), который находится в точности здесь. На месте этого комментария. Очень прискорбное положение вещей. И прежде всего, так получилось вследствие специфической природы этого (одного) слова. А если сказать ещё точнее, то вследствие специфической природы всех тех, кто имеет неосторожность читать (одно) это слово. Оно, немало отягощённое собственной историей (непониманий), вдобавок, ещё и изрядно провоцирует на следующие неправильные понимания. Тем более, что в 1893 году Сати выступил «почти» первооткрывателем или (ещё раз) предтечей, поскольку этот термин из области психологии и психоанализа ещё не существовал. Он появился спустя почти те же шесть, семь десятков лет, которые Vexations пролежали без движения среди бумаг своего автора, а затем и его нелепого ученика. Едва ли не одновременно с мировой публикацией, а затем и премьерой пьесы Сати, устроенной тем же Джоном Кейджем. И тоже в Америке, между прочим. Не хотелось бы говорить об этом, конечно. — И тем не менее, сократив все необходимые и достаточные объяснения, я всё ж таки произнесу одно это слово, — представляющее собой, по сути, единственно возможный подстрочный (а также подножный и подкожный) перевод названия и умысла маленькой пьесы Эрика Сати (продолжительностью в 24 часа непрерывного звука). Итак, прошу понимать (неправильно): перед нами «Vexations» или, иными словами, «Депривация».
     — На чём я и посчитаю за лучшее откляняться...




Ис’ сточники  ( вечной досады )

Ханóграф : Портал
MuPo.png

  1. 1,0 1,1 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  2. ИллюстрацияMatthias Grünewald (1515). Isenheimer Altar, ehemals Hauptaltar des Antoniterklosters in Isenheim, Elsaß, Festtagsseite, rechter Flügel: «Die Versuchung Hl.Antonius».
  3. 3,0 3,1 3,2 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр.
  4. Иллюстрация — Предположительно Пьетро-Антонио Лоренцони, «Мальчик Моцарт» (1762-63 г.), масло, холст; (написан при императорском дворе в Вене, находится в галерее музея Mozarteum, сальный город Salzburg).
  5. 5,0 5,1 5,2 Erik Satie, «Correspondance presque complete» (par m-mes Ornella Volta). — Paris. «Fayard / Imec», 2000. 1260 p. — Tirage 10 000.
  6. ИллюстрацияКлод Дебюсси (~1893-94 год), фотография, сделанная в доме у П.Льюиса (без точной датировки). Из книги: Клод Дебюсси. «Избранные письма» (сост.А.Розанов). — Ленинград: изд. Музыка, 1986 г.
  7. С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.
  8. ИллюстрацияАнри Соге и Дариус Мийо (1930 год, видимо, фотография сделана в Париже, дома у Мийо, фотограф неизвестен).
  9. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было». — Сана-Петербур: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
  10. Иллюстрация — Проект надгробного бюста (автопортрет) Эрика Сати, рисованный им самим, 1913 год. Из книги: «Юрий Ханон. Эрик Сати. «Воспоминания задним числом», 690 стр., СПб.: «Центр Средней Музыки», 2009 год. Надпись Сати в оригинале выглядит так: «Je suis venu au monse très jeune dans un monde très vieux».




Лит’ература  ( с явным раздражением )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф: Портал
EE.png


<center>



См. так’же  ( с некрываемой досадой )

Ханóграф : Портал
ES.png

Ханóграф : Портал
ESss.png




см. дальше




Red copyright.pngAuteurs : Yuri Khanon & Erik Satie.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только один автор.
— Все желающие исправить или дополнить кое-что в этом деле, — могут принять посильное участие...
* * * обнародуется впервые : текст, редактура и оформлениеЮрий Ханон, esc.

«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»