Зелёный квадрат (Альфонс Алле)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Зелёный квадрат Альфонса Алле »
автор: опять Юрий Ханон
Абсент... обсценный Минимализм до минимализма

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png


Содержание



Зелёный не квадрат Альфонса

( эссе из абсолютного абсента )



нет, это совсем не тот «зелёный квадрат», который был (бы) у Альфонса
«Зелёный квадрат» Альфонса Алле, 1884 год
(псевдо’реконструкция: Юрий Ханон, 2009) [1]


Зелёный квадра́т Альфонса Алле...

— или не совсем зелёный квадра́т Альфонса Алле...
— или зелёный не совсем квадра́т Альфонса Алле...
— или зелёный квадра́т не совсем Альфонса Алле...

— Вот, в целом, пожалуй, — и всё, что вы сейчас имеете удовольствие видеть перед собой. Это — если не промачивать горло..., и принимать во внимание только сухие факты... без добавления воды и комментариев. А если всё-таки с ними?.. В таком случае, спускайтесь — ниже. А затем — и ещё ниже..., в область таза. Понемногу проскальзывая туда, туда... под эту маленькую, но уже достаточно великую картину. Зелёную. Всю — в одном цвете... И даже — в одном смысле.
...в том смысле, которого не было...

— Не считая всех остальных, конечно...

— Но всё же..., хотелось бы заранее знать..., по какой-такой причине это (несомненно, первое и прецедентное в своём роде) эссе — было написано именно о нём..., о зелёном квадрате? А не о каком-нибудь ином... Не о чёрном..., к примеру..., и даже — не о белом (наоборот). Ведь они были — значительно (или незначительно) раньше. Проще... И даже точнее?Дым до небес...

   — Ну разумеется, он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. Однако совсем не в том смысле, что Альфонса кто-то опередил, проворно выставив (ногу или губу) на несколько минут раньше — свой квадрат, хотя и не обязательно точно такой же, — зелёный или абсентный... В конце концов, жизнь (на первый ... посторонний взгляд) богата и разнообразна. Особенно, с точки зрения... В полном соответствии с неповторимой индивидуальностью художника и его предпочтениями, квадрат вполне мог быть бурый, болотный или, скажем, цвета хаки... Однако, даже так — не случилось. И здесь не может быть двух мнений. Альфонс Алле (и только он один) стал первым (не) художником в истории нынешней европейской цивилизации, которому пришло в голову эпатировать публику — её собственным товарным фетишизмом. Выставив егоодним местом. — ...и в одном свете.

   — Разумеется, я подтверждаю: он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. Хотя сам Алле — вне всяких сомнений — был первым. Правда, здесь придётся сразу оговориться. В известной степени его странные или диковатые выдумки & выходки не были личными или едино(личными), но — одними из многих. Потому что (там и тогда) они существовали глубоко в своей среде. — Придумывая и выставляя (или не выставляя) свои монохромные прямоугольники, Альфонс Алле (не) последовательно или спонтанно действовал в рамках фумизма (а затем и фонфоризма), широко (не) оформленного художественного течения, в основе которого лежало — систематическое пускание пыли в глаза. Как протест против сложившейся системы ценностей. И как приём гипер’защиты.[комм. 1] Именно эта среда, сформированная десятками разочарованных, трудно живущих и постоянно пьющих (абсент) литераторов, художников и композиторов, породила са́мую возможность придумывать, высказывать и даже выставлять на «обозрение» невероятно абсурдные, густо пересоленные, едко дымные, несравненно пустые и резко эпатажные идеи. Выпуская дым в лицо самим себе, друг другу и посторонним, фумисты постоянно выделывались, «травили», «подкалывали» и обманывали всех, кто только попадался им поперёк пути. Это и сформировало абсентно-обсценную среду монохромных квадратов...

   — Разумеется, он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. Да ведь поначалу и сам Алле не был первым. Впереди (и сбоку от) него были многие: Эмиль Гудо, Артур Сапек, Эмиль Декори, Жорж Фражероль, Жорж Ориоль, Эмиль Коль, Жюль Жуи, Лео Трезенник...[комм. 2] — но (как показало ближайшее время) никто из них не смог надолго удержать того чрезмерно высокого пафоса отрицания ценностей и выпускания дыма, который породил на свет самое явление фумизма. Все эти люди, так или иначе, туда или сюда, но в какой-то момент — они все сошли с дистанции. Возврат к жизни требовал «жертв». Прежде всего — здравомыслия, положительных ценностей, в конце концов, элементарного человеческого обывания и обывательства. Как принято, как положено... Среди людей приходилось жить по их правилам. Становясь чиновником, бизнесменом, издателем или успешным художником, бывший фумист поневоле превращал себя в тот дым и хлам повседневности, над которым сам прежде — глумился. И только глубочайший, органический и повседневный анархист от природы был способен сохранить (вернее говоря, был неспособен утерять) заряд своей непричастности — до конца жизни. Именно таков оказался Альфонс Алле. — Эксцентрик. Человек без центра.

   — Разумеется, он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. И верно, впервые..., (если говорить о XIX веке и в отношении страны Франции) монохромные живописные картины (в основном, выполненные в жанре пейзажа) появились — немного раньше зелёного квадрата. На пару лет. И «не вполне в цвете», как это можно было бы сказать наутро..., слегка протрезвев. О чём я говорю? Первые «два квадрата» (чёрный и белый) — случившиеся, соответственно в 1882 и 1883 году, являли собой некий идеальный образец (или образ) чёрно-белого мышления..., и (как следствие) — такой же живописи.[комм. 3] Что же касается ярого & яркого «цвета», то он «прорвался» в монохромное искусство годом позже. Это произошло в октябре 1884 года, когда Альфонс выставил свой красный, синий и зелёный квадраты...[комм. 4]

   — Разумеется, он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. Особенно, если принять во внимание, что первым квадратом (как это уже не раз бы(ва)ло в истории авангарда) стал не зелёный, не красный и даже не белый..., а всё-таки «Чёрный квадрат». Словно камера обскура, чёрный цвет — как всегда, превосходит все неясности и недопонимания. И сейчас я, безусловно, не стану обсуждать все перипетии (уже более чем столетней) проблемы авторства «Чёрного квадрата». Высказав только итог..., или приговор, если угодно. Слушайте, мадам... — Первый чёрный квадрат. Нет, его идея (и воплощение, они обои), короче говоря, всё что там было — принадлежало вовсе не (облизанному с ног до головы) Казимиру Малевичу (якобы 1915) и даже не (оболганному с ног до головы) бедняге Полю Бийо (якобы 1882).[2] Первый чёрный квадрат придумал, высказал и выпустил вместе с непомерным количеством дыма — тот же Альфонс Алле.[комм. 5] «Тот же», — говорю я, — который сделал то же самое — и с белым, и с красным, и с синим..., и вообще — со всеми цветами собственного (человеческого) сознания... Только что я пообещал, что не стану вдаваться в подробности очевидного чёрного авторства Альфонса Алле (имея в виду пресловутую историю с «дракой негров в тоннеле»). Скажу коротко и сухо. Все господа..., которые пишут о (якобы) «авторстве» Поля Бийо, они попросту не умеют читать. Не имеют глаз. И наконец, головы.[комм. 6] Не раз, не два, и не десять — сам Альфонс ответил на этот вопрос. И оставил (на руках) все необходимые доказательства своего бесспорного первородства.[3] А потому оставим этот досужий вопрос. Потому что — не время. И не место.

   — Ну разумеется, он был не первым, (и далеко) не первым, — этот зелёный квадрат Алле. И всё-таки я пишу о нём — как о первом. Потому что..., потому ... что — будь это 1884 год..., или 1885..., или даже 1897 — все эти цифры, равно далёкие от любого намалёванного поверх них Малевича, ничуть не меняют дела. И сколько бы лет ни прошло, зелёная африканская обезьяна ничуть не меняет своей позы..., и «совсем ещё зелёные сутенёры, лёжа в траве животом, потягивают свой абсент» — по-прежнему, крупными глотками. Тихо и сосредоточенно... Совсем как взрослые. — Поскольку именно он..., зелёный цвет абсолютно обсценного абсцесса — подобно сальному пятну на брюках..., или симпатичным симпатическим чернилам на рукописях Ильича... неумолимо проступает поверх всякой зелени. Отчасти, как причина. Или — как пусковой крючок. Та тонкая трубочка поперёк черепной коробочки, благодаря которой нашёл свой деструктивный выход — очередной клубок (или клобук) густого сизого дыма. — Изо рта (или из носа) Альфонса.

Того са́мого Альфонса, которого (якобы) не было...

Как утверждают некоторые реакционные писатели...


Буквально... два слова

это и есть та самая картина, авторство которой по недоумению приписывают Полю Бийо — с (не)лёгкой руки дымного Альфонса, а затем и его биографа, Франсуа Карадека
Альфонс Алле, «Битва негров в подвале глубокой ночью» (1882) [4]


Думаю, не нужно слишком долго объяснять на пальцах (и жестах), «из какого мусора и грязи ... растут стихи, не ведая стыда»...[5] Бесконечно противно вспоминать, ещё тяжелее — смотреть и видеть, пускай даже со стороны..., — вот он, этот их город (urbi & orbi), словно тухлая канава со зловонными бытовыми стоками...,[комм. 7] давно не посещаемая месье ассенизатором... Кажется, вот уже почти пятьдесят тысяч лет этот славный чистильщик не заходил сюда, на эту обиженную богом..., и его ассистентами... — Впрочем, пардон, кажется, я немного отвлёкся.

— Ну значит, слушайте... Вторая половина XIX века, чем ближе она подбиралась к своему тусклому окончанию, тем глубже и всесторонней проникалась декадансом и его многочисленными производными. В частности, разными формами модерна в искусстве. — Импрессионизм, пожалуй, стал самым заметным и властным из всех течений (в этой грязной зловонной канаве, не так ли). Мало-помалу из него (со временем) стали вырастать и другие «стили-паразиты», всё сильнее искажающие изображение на поверхности картины. Глядя на эту вакханалию развала и деградации «вечных ценностей», даже добродушный обыватель начал терять терпение, флегматично соображая: как его дурачат, особенно эти... художники. А они, известное дело, давно уже плевали на Академию (благо, средства позволяли) и не слишком-то скупились на свою «антихудожественную мазню». В 1870-е годы, едва ли не самой частой фразой добропорядочных бюргеров об искусстве стало нечто в таком роде: «наши художники совсем рисовать разучились».

Собственно, вот, вкратце, и всё, — что я хотел сказать об этом предмете...
Не говоря уже обо всём остальном...
...Париж, квартал Одеон, улица Антона Дюбуа дом 4, где впервые отвязались отвязанные и оторвались оторванные...
рю Антуан-Дюбуа 4 [6]

Разумеется, доблестные фумисты (в отличие от меня) не могли оставить такое шикарное дело без внимания. А потому, собравшись в очередной раз, они решили..., устроить выставку... художников, которые на самом деле ... (кроме шуток), не умеют рисовать. То есть, даже не просто не умеют..., а абсолютно..., чтобы не сказать — абсентно. Дым столбом... Итак, сказано — сделано. Коллективный разум фумистов заработал на холостых оборотах... И вот, первого октября 1882 года открылась первая выставка взаправдашних «художников, не умеющих рисовать».[комм. 8] Выставка называлась «Arts Incohérents»,[комм. 9] её организовал мсье Жюль Леви, и открылась она на улице Антуан-Дюбуа (Antoine-Dubois), дом 4. Последняя деталь важна особенно. Именно там, на первой выставке «отвязанных искусств» был впервые выставлен монохромный образец «живописи» Альфонса Алле. Это был «Чёрный почти квадрат» (лист чёрной бумаги в рамке), висящий на стене под названием «Битва негров в туннеле» — и под авторством некоего Поля Бийо.

Успех «отвязанных» (в том числе, и «чисто» коммерческий) превзошёл все ожидания (особенно, если учесть, что особенных ожиданий не было). Две тысячи посетителей! — и это в депрессивном Париже 1882 года! (не на шутку измученном блокадой, войной, выставками, нарзаном и прочими зрелищами) — определённо, художники, не умеющие рисовать, — имели успех.[комм. 10] Да. Успех... К слову сказать, именно это и стало тем обстоятельством, которого Альфонс фатально не учёл в своей блестящей эскападе...[комм. 11] Вот неожиданность.

Да, это оказалось не слишком-то приятное дело...
« Попугай — это такая птица, чаще всего зелёного цвета, болтовня которой слишком быстро надоедает слушателям как своим однообразием, так и полным отсутствием в них общественной пользы.
Впрочем, с изобретением фонографа (в частности, графофона Пате́), в этом зелёном пернатом отпала всяческая нужда.[7]:106 Нужно думать, скоро он — совсем одичает. »
Альфонс Алле (из заметки в «Le Journal»)

Собственно, подобного исхода не ожидал — не один он..., Альфонс. Это только так говорится: «первая» выставка отвязанных искусств. А на самом деле она была просто «выставка», одна-единственная выставка и больше — ничего. Начиная это, откровенно тухлое & «дымное» дело, никто всерьёз и не рассчитывал, что у него будет какое-то продолжение. Всем казалось — одной (отвязанной) выставки вполне достаточно. Публично заявить свою «позицию» (откровенно фумистическую и обструктивную) и обозначиться. Этого вполне достаточно. — Делать вторую (выставку) поначалу никто не собирался. Но раз уж такое дело... Успех...

прошу прощения (за неточность)..., во времена Сапека она ещё не была такой зелёной, эта «девушка»
Артюр Сапек
«Джоконда с трубкой»
(с выставки 1883 г.) [8]

Как оказалось, и фумизм тоже не был чужд тех ценностей, которые отрицал со столь блестящим (ин’когерентным!) выпусканием дыма. Понемногу начались повторы..., тираж...

Вторая выставка «Arts Incohérents» открылась в галерее Вивьен (Vivienne) спустя год с небольшим. — Опять осень. Впрочем, в Париже она достаточно тёплая (выставка открылась 14-го октября 1883 года). — Не удовлетворившись первым успехом «дерущихся негров в туннеле», Альфонс (вслед за чёрным) выставил — белый квадрат. Это был шикарный лист (бристольской) бумаги под названием (типично импрессионистическим по своей описательной подробности): «Первое причастие бледных девушек в снежную бурю».[комм. 12]

Кстати (или некстати) сказать, (это я говорю, слегка понизив голос, в первый раз) на этой выставке засветилась не только минимальная живопись Альфонса. Буквально на соседней стене второго «Салона некогеррентных искусств» висела ещё одна, ничуть не менее странная художественная по(д)делка под авторством ближайшего приятеля Альфонса (и основного заводилы-фумиста) Артюра Сапеккиуса (ещё одного художника, основательно «разучившиегося писать картины»), которого газеты называли не иначе как: «выдающийся Сапек». Вне всяких сомнений, это был одиозный трюк, представлявший собою полиграфическую репродукцию той са́мой «Джоконды» Леонардо (только с пририсованной трубкой, ради пускания дыма). Пожалуй, не стоило бы говорить о ней отдельно, если бы и она не предвосхитила (почти на четыре десятка лет, причём, едва ли не самым тривиальным и прямым образом) один из живописных манифестов дадаизма.[комм. 13] Однако дымная выходка Сапека вызвала только серию ухмылок и анекдотов, тогда как «нарисованная» в 1919 году картинка Марселя Дюшана — не только вошла в (нынешнюю) историю искусств, но и была — куплена. Пожалуй, эпатаж фумистов был ещё преждевременным..., для окостенелой художественной среды Франции 1880-х. По скромному, но глубоко выстраданному выражению Эрика Сати, — они, пожалуй, были ещё слишком молоды «для тех времён, ещё слишком старых»...[9]:283Абсент... Всеобщее курение... Невероятно грязный Париж. Много дыма. Слишком много дыма... — Определённо, у них не было ни малейших шансов дожить до 1919 года.

Успех (это, к сожалению, теперь ключевое слово) второй выставки «отвязанных и последовательно-непоследовательных» в каком-то смысле даже превзошёл успех первой... Ра́звив и углу́бив начальные, как бы только набросанные карандашом на стене эскизные достижения. Но увы, — для Альфонса всё дело было уже (навсегда, как оказалось) испорчено собственной фумистической эскападой. Потому что «первые негры» его собственной щедрой рукой (вместе с их прецедентной идеей) — оказались в кармане у другого... Впрочем, этот «другой», возможно, несколько сконфуженный произведённым эффектом не своей идеи, ничуть не настаивал на своём первородстве. Но и не сознавался..., что всего лишь бастард на этом празднике королей... дыма. — Тихо и скромно, ложный автор удалился. Без комментариев и топота ног. И теперь Альфонсу только ещё предстояло всесторонне утаптывать ту дорожку и полянку, которую он сам и наметил (столь неосторожно) воспользовавшись «чужою ногою»... К счастью, приснопамятный Поль Бийо не только не настаивал..., но и, видимо, не вполне понимал (будущее) значение (совместной) выходки с дракой негров. Для него она осталась всего лишь шуткой, бутадой, эскападой (как и было поначалу), очередным пусканием дыма..., на па́ру (или, может быть, на пару́..., сам запутался). А между тем, эта тёмная негритянская дорожка в подземном туннеле вела не куда-нибудь, а прямо туда, к будущему. Причём, очень далёкому (чтобы не говорить о недалёких). Спустя какие-то жалкие три четверти века..., в конце туннеля забрезжил свет и показались довольные физиономии сотен (чтобы не сказать — тысяч) минималистов. Художников («не умеющих рисовать», не так ли?..) Композиторов (даже «не знающих ноты», не так ли?..) Скульпторов (никогда «не учившихся лепить», не правда ли?...) А также дизайнеров, архитекторов ... и так далее в том же духе. И всё это вместе (постепенно, не сразу, конечно) получило название «минимализм».

Одно из сильнейших и крупнейших течений в современном искусстве..., — именно так: одно из сильнейших и крупнейших, потому что оно было основано (и эксплуатировало) фундаментальные свойства человеческой природы & натуры.[комм. 14]

К (не)счастью, сам Альфонс, в отличие от бедного поля, был ничуть не склонен преуменьшать значение своей «фумизменной» выходки. Причём, как одной, так и другой — одновременно.[комм. 15] Конечно, он ничего не знал (и даже не пытался «узнать») о сути и направлении будущего минимализма. Однако кое-что насчёт этого предмета (пока даже близко не существующего) ему, безусловно, было известно. От самого́ себя, разумеется. В противном случае, как было бы объяснить эту странную настойчивость..., когда на протяжении добрых пятнадцати лет (sic!) этот глубоко сардонический автор (никогда не бывший таким занудой, между прочим)... продолжал с невиданным упорством настаивать на своих монохромных картинах, — как на издевательском, но всё же (крайне серьёзном) открытии. — Пожалуй, одного уязвлённого самолюбия здесь было бы недостаточно...

« ...И когда я снова произношу это слово «художник», сразу оговорюсь: я не желаю говорить о художниках в том смысле, в котором их понимают чаще всего..., об этих смешных ремесленниках, которым требуется сотня и тысяча различных цветов, чтобы выразить свои вымученные замыслы.
Нет!
Тот художник, в котором я вижу свой идеал, должен быть таким цельным гением, которому для одного полотна вполне достаточно одного цвета: художник, осмелюсь сказать, монохроидальный.
После двадцати лет упорного труда, непостижимых разочарований и яростной борьбы я смог, наконец, представить своё первое оконченное произведение... » [10]
Альфонс Алле (из предисловия к альбому «Первоапрелизмов»)

Оставим. В конце концов, эта статья всего лишь о «зелёном квадрате Альфонса Алле». Не о «чёрном». И даже не о «белом», которые положили начало..., и стали открытиями. Этот..., зелёный — далеко не первый..., и даже не третий — всего лишь формировал площадку и завершал строительство монохромного «течения». Дадаистического. Минималистического. И даже — концептуального (на будущее). — Заодно (между делом) обозначив и глубинные причины..., и поверхностные последствия. Именно в этом и заключается его цена и ценность. Этого — вполне среднего и даже проходного (между прочими) произведения в монохроидальном (чтобы не сказать: «монохроизменном») стиле, жанре и направлении.

В конце концов, не один Альфонс... Вся выставка «отвязанных», поддавшись стандартному обаянию успеха, пошла «в тираж». Правда, ненадолго... Первая. Вторая. Третья...

вариант «зелёного квадрата» Альфонса Алле 1897 года — из Альбома Перво-Апреле́сков (оформление Оллендорфа). На выставке 1884 года зелёный квадрат выглядел совсем иначе
Альфонс Алле, «Совсем ещё зелёные сутенёры, лёжа в траве животом, потягивают абсент» (1884 год)
(так эта картина выглядела в 1897 году) [11]

Вот именно!.. — В начале октября 1884 года в той же галерее Вивьен открылась третья (и последняя для нас) выставка «Антипараллельных искусств» (Les Arts Incohérents). Именно та, уже не раз упомянутая мною (всуе, конечно, всуе) третья выставка, на которой уже маститый художник-фумигатор Альфонс Алле, не ограничившись чёрным и белым прямоугольником, как это было в прошлые годы, представил нечто вроде «колористического взрыва». На стенах были вывешены сразу несколько монохромных картин, выполненных как в основных цветах солнечного спектра, так и в дополнительных (не говоря уже об умозрительных и спекулятивных).[2]:XX Само собой, среди этих картин, с поистине невиданным занудством развивающих и завершающих монохромное направление в искусстве XIX века, обнаружил себя и «зелёный квадрат», — купленный в магазине лист приятной зелёной бумаги, вставленный в соответствующую случаю рамку под названием: «Сутенёры в расцвете лет, лёжа на животе в траве, пьют абсент» («Des Souteneirs, encore dans la Force de l’age et le Ventre dans l’Herbe boivent de l’Absinthe»).

Впрочем, (это я говорю, слегка понизив голос, во второй раз) на этой выставке засветилась не только минимальная живопись Альфонса. В каталоге третьей ежегодной выставки «Arts Incohérents» под номером 5 и под тем же авторством (на этот раз, видимо, под фамилией Альфонс Алле выступал ещё и некий композитор, основательно «разучившийся писать музыку») значилось некое музыкальное произведение. Название было так же длинно и сложно, как и у картин: «Отвязанный Похоронный Марш для погребения Связанных» Marche Funèbre Incohérente pour enterrer les Cohérents»).[12] Чтобы не говорить лишних слов, это произведение, в котором не было ни одной ноты, одни только пустые и до предела тактичные такты, нельзя было назвать музыкой в привычном смысле слова. Ровно в той же степени, как и зелёный квадрат — разумеется — не был той живописью, (пускай даже и модернистской!) о которой привыкли толковать обыватели и профессионалы. Понятно, что исполнение этого опуса (в полном согласии с выставленным листом чистой нотной бумаги) проходило в траурном молчании, — гробовом молчании, естественно. Таким образом, Альфонс Алле (походя и небрежно) задел не только минимализм в изобразительном искусстве, но и (почти одновременно) — в музыкальном, почти на сотню лет предвосхитив так называемый «силентизм» (или музыку молчания), к примеру, Джона Кейджа.[13]:7—9

Между прочим говоря, это событие... (об истинном смысле которого — тогда — никто даже и не подозревал) произошло в непосредственной близости... от зелёного квадрата сутенёров, пьющих в траве абсент... В том же месте и в то же время. Если это имеет какое-то значение.

Пожалуй, этот мавр — сделал своё дело (хотя и не в туннеле, и не ночью). Выставка «отвязанно-непоследовательных последователей» выполнила главную функцию: фумисты стартовали в область широкой публичной известности, одновременно (неожиданно для самих себя) ощутив некую значительность сделанных «походя» шуток... оказавшихся открытиями.

Вернисаж. Концерт. Спектакль... Как и всякое малое событие скоротечной жизни, оно даёт несомненный социальный эффект, но — увы, почти не оставляет по себе следа. Постепенно и тихо, оно стирается. Словно и не было никогда.
После третьей выставки «салона отвязанных» прошёл добрый десяток лет. Альфонс Алле из бедного (не)студента превратился в популярного и вполне состоятельного писателя..., хотя и юмориста, но, как говорили, «со странностями». Природный инвалид, он никогда не смог бы достигнуть состояния нормы..., утеряв свой органический фумизм и сделавшись «нормальным», похожим на всех. Скажем, обычным юмористом (ну, например, как бедняга поль), без этих своих идиотских... выходок и штучек. Они (то чёрные, то жёсткие, то жестокие) не оставляли его до конца дней...

Выставки «Arts Incohérents» были давно позабыты. — Классический вариант прошлого..., прошедшего времени. И монохромные картины, и похоронный марш..., всё это превратилось в анекдот, некое событие для узкого круга тех немногих, кто о нём помнил. Но крепче всего помнил... сам Альфонс. И не только помнил, но и не желал..., причём, категорически не желал, чтобы об этом явлении — на первый взгляд, пустом и несерьёзном — позабыли вовсе. Видимо, уж очень ему крепко врезался собственный неожиданный успех пополам с привкусом поражения. Той специфической уязвимости, которую не так-то просто позабыть. И ещё — значение, конечно... Ему не давало покоя то значение монохромных выдумок, которые все воспринимали просто как шутку. Но Альфонс (не возражая и не протестуя) — непременно желал оставить за собой приоритет. Архивный, документированный и точный.

Не нужно думать, что это дело, на первый взгляд не слишком трудное, далось Альфонсу очень просто... Даже Поль Оллендорф, основной издатель, с которым Алле работал в те годы,[комм. 16] был не в восторге от очередной странной затеи: выпустить альбом неживописной живописи, да ещё и с одной немузыкальной музыкой. Коммерческий результат казался ему неочевидным, мягко говоря... И если на рассказах Алле его издательство неплохо зарабатывало, то опускаться на его странных выходках как-то не входило в планы. Поначалу, столкнувшись с некрасивыми сомнениями Оллендорфа, Алле думал предложить «свои изделия» какому-то другому издателю. И даже вступил в переговоры с Симони Эмпи (Simonis Empis).[14]:XXXV Однако затем Оллендорф предложил (на его взгляд) интересный коммерческий ход, который мог сыграть. А что если издать этот альбом к «Первому апреля»? Возможно, тогда эта шутка может выгореть (тем более, что первое апреля случается регулярно, каждый год — и не проданное сразу можно будет обновить на следующий сезон). Подумав, Альфонс согласился.[комм. 17] С одним дополнением. Он назвал альбом не просто «первоапрельским», а «Primo-Avrilesque»... Это окончание, вызывающее ассоциации с арабеском или бурлеском, хотя бы слегка смягчающим откровенно глупую и пошлую идею Оллендорфа..., — ещё одного «поля», вставшего поперёк пути квадратов Алле.

В конце концов, игра сделана. 1-го апреля 1897 года у Оллендорфа вышел «Album primo-avrilesque», который хотя и испортил, но всё же увековечил траурный марш и монохромные картины, впервые выставленные Альфонсом Алле на трёх выставках «Arts Incohérents» в трёх октябрях 1882, 1883 и 1884 года. И на почётной одиннадцатой странице (третьим по счёту среди живописи, после чёрного и синего квадрата) красовался (не слишком) зелёный (вполне подстать выцветшему от миллионов гло́ток природному абсенту) сентиментальный & лирический пейзаж на котором «Совсем ещё зелёные сутенёры, лёжа в траве животом, потягивают абсент». И здесь, пожалуй, содержится ещё одна правда о французском модерне, декадансе и, наконец, фумизме... — Все они (и не только они) были порождёны глубоко депрессивным состоянием психики художников и поэтов, обильно замешанном на дымном угаре кафе и дополнительно смазанном изрядным количеством абсента... Этот странный напиток... — не в последнюю очередь он позволил многим художникам прорвать какую-то очередную плёнку в сознании, и затем прорваться — куда сами не ведали, и там, едва ли не в пьяном состоянии, опередить свои «слишком старые времена» на столько лет, сколько у них никогда и не бывало при себе...

Именно таков и он, если угодно, этот серо-зелёный «Абсент» Альфонса Алле — монотонный, монохромный, тягучий и минималистичный, едва ли не впервые в литературе XIX века имитирующий грязный «поток сознания» (наподобие автоматического письма дадаистов). Внезапно (или нечаянно) открывающий (как дверцу в туалете) — маленькую физиологическую правду... о самом себе. В конце концов, неужели и это ... всего лишь шутка? Или только ... пускание дыма? Или всё-таки нечто — значительно более тонкое и точное, под видом очередной диковатой выходки балагура... С двойным дном, как единственно и полагается — настоящему искусству.

Когда совсем ещё зелёные сутенёры, расслабившись пузом в траве, лениво потягивают через соломинку абсент..., собственно, не это ли и называется одним очень маленьким словом — минимализм. — Такое искусство, которое почти полтора века назад придумал Альфонс Алле, а пенки с него (вот уже полвека) снимают — совсем другие. Не сморгнув глазом..., и даже не откланявшись.

Как типичные сутенёры, лениво потягивающие абсент...
...совсем ещё зелёные...



A p p e n d i X



Альфонс Алле   
( Юрий Ханон )  [комм. 18]
(1885 - 2013)


« Абсент »




— Вечереет. Пять часов. [комм. 19] Погода сегодня — дрянь. Ну и погодка. Трудно придумать мерзее. Серое небо... сплошная серость и скука на небе. Ни капли синевы, ни капли зелени, повсюду только серый, пронзительно-серый цвет.

Хоть бы дождь, что ли..., или нет, лучше — ливень, короткий, хлёсткий ливень, чтобы потоки воды, наконец, смыли всех этих пустых людей с лица земли. И дальше, дальше, вон из города. Одинаковые серые лица. Сплошные ходячие клише, кружат по городу, всё ищут чего-то!.. Вон, вон отсюда! — Ну и погодка...

Ещё один дурной денёк, чёрт побери. — Да уж, если не повезёт! И тогда всюду... и во всём... Снизу доверху.

И мою статью в номер опять не взяли. Вежливый отказ, — называется. Ах, как это любезно..., как мило, приятно послушать...

«Очень понравилось... идея свежая... и написано изящно..., но знаете ли, не совсем в стиле нашей газеты...»

Что?.. Что он этим хочет сказать? — стиль газеты? Газетный стиль? Чёрта с два! — самая серая и заурядная газетёнка во всём Париже! Нет, во всей Франции. Или даже во всей Европе. Чёрта с два! — ах, чтоб их всех смыло ливнем. Вместе с газетной бумагой. Вот тебе твой стиль, редакторишка поганый...

И книжный издатель..., ах, он опять занят, он так занят..., он вечно занят, он сосредоточен и рассеян, он вечно думает о чём-то важном... Очень важный человек. Свинья.

«Да, да, конечно помню... Где-то здесь лежала ваша рукопись... Очень хорошо, ваш роман мне понравился..., идея свежая... и написано изящно..., но, знаете ли, в последнее время у нас дела идут неважно..., да и портфель буквально распух, до того набит произведениями. А вот если бы вы написали что-нибудь этакое, ходкое... Чтобы за пару дней весь тираж расхватали, как горячие пирожки..., и сразу слава... популярность..., войдёте в обо́йму лучших писателей... И тогда уже сами будете выбирать себе издателя. »

Поклонившись, вежливо прикрыл за собой дверь. Пошёл прочь, чувствуя себя идиотом. И не только себя. Надо же, скотина какая...

«Может быть, в следующий раз...»

— Ох, ну и погодка! Вечереет. Половина шестого.
Тогда, может быть, на бульвары? Двинем-ка туда. Пожалуй, там всё можно... Там можно встретить друга или даже парочку друзей. Как говорится, подцепить приятеля-другого. Приятеля? Неужели? Да ведь все они..., решительно все — ничтожества... Сплошные хамы. Альфонсы! — или сутенёры. В расцвете лет. Кому теперь можно верить в Париже? Грязный, лживый город. Нет, всё-таки ливень, ливень! Как же его не хватает! Чтобы всех смыло. За час.
Но почему же сегодня все так уродливы?.. Положительно, дрянь.
Женщины отвратительно выглядят. И дурно одеты. Лучше бы вовсе не одевались, при таких-то тряпках. А мужчины — просто кретины. Ходячие. Одинаковые серые лица. Сплошные бродячие клише, кружат по городу, всё ищут чего-то!.. Выискивают. Типичные сутенёры с позеленевшими физиономиями. Ах..., свиньи. Шпики чёртовы. Врезать бы им... всем — по одному месту.
«Эй, гарсон! Один абсент и сахар!..» — Ах, как же всё-таки приятно глядеть, как медленно, очень медленно... тает сахар на ситечке, и по нему, капля за каплей..., лениво стекает абсент. Говорят, вот так и капля долбит камень. — Вечность. Разница в том, что сахар значительно мягче камня. Ну да это — всё равно. Мягче, твёрже. Одна машина.
«Эй, гарсон! — один абсент, один камень!..»
...так всё оно и было, если судить по картине...
Ласло Меднянский.
«Пивец абсента» (1898)
Тихо, медленно... Теперь абсент будет на камешках, на белых камешках, а не на льдинках. И не на сахаре. Как это мило, очень мило и немного забавно. Особенно, если никуда не торопишься. Если больше некуда торопиться. Только абсент. Абсент и камень... Да, это мило. И очень изящно. Нужно запомнить.
Ну вот, сахар почти растаял. Тихо и медленно, он исчезает. Растворяется без следа. Совсем как мы с тобой, приятель. Какая милая метафора человечества! Всего лишь кусочек сахара... над стаканом. Не слишком-то сладко.
Когда мы умрём, каждый из нас проследует этой дорожкой. Цепочкой, гуськом. Один за другим. Все по одной тропке. Вместе и в одиночку. Атом за атомом, молекула за молекулой. И так постепенно растворимся, расплывёмся, рассыплемся на мельчайшие пылинки, чтобы снова вернуться в своё Вечное Запределье при любезном содействии земляных червей и цепких корней растительного царства. Как это мило. Очень изящно..., и даже не лишено смысла.
А значит, всё к лучшему. Что бы ни случилось... Папаша Викто́р Гюго, редактор пошлой газетёнки и какой-нибудь копеечный писака — все мы, как один — равны перед Вечной Личинкой. Вот и славно.
Да уж, ну и погодка... Что за паршивый денёк. Редактор — идиот. Издатель — скотина. Ну, брат, приехали, доковыляли, добрели..., дальше уж не́куда. Позеленеть можно..., от скуки. Или от злобы.
А впрочем, не знаю. Оставим. Может быть, я далеко не такой потрясающий талант, как привык думать. Может быть, я ничем не лучше этой свиньи..., редактора. Или Викто́ра Гюго... — Все мы только личинки, приятель.
Всё-таки приятная штуковина — абсент. Главное, чтобы не первый глоток, наверное. Пускай, немного позже, спустя час. Главное, чтобы не первый.
Всё-таки приятная штуковина — абсент. И какой приятный цвет. Зеленовато-белый. Почти жёлтый. У него много цветов. И пахнет — сиренью.
Шесть часов. И бульвары..., они теперь выглядят немного веселее. И женщины!..
Кстати, они тоже стали как-то лучше, чем час назад. Даже одеты вполне сносно, на некоторых и посмотреть-то приятно. И мужчины уже не такие кретины..., может быть, и они за час немного поумнели? Как-то не верится...
Вот и небо..., даром, что до сих пор — всё серое. Что за приятный перламутровый оттенок, с каким-то тихим блеском. Вполне, вполне смотрится..., даже изящно. Очень мило... А какие полутона! Кажется, это закат окрасил облака бледным медно-розовым светом. Очень красиво.
«Гарсон! Абсент и анис!»
Может быть, это и не так дурно придумано: абсент с каменным сахаром, — но не могу же я торчать здесь круглые сутки, ожидая, пока он растает! Медленно, медленно, слишком медленно... Совсем как настоящий камень. Посреди доро́ги. Капля за каплей. — Кажется, ещё целая вечность пройдёт, пока его не станет. Интересно, сколько лет нужно, чтобы ничего..., совсем ничего не осталось от этого идиота-редактора... Или от Викто́ра Гюго.
Половина седьмого. Бульвар разрастается на глазах. И женщины, женщины... Большей частью — прехорошенькие. Но такие странные.
Вернее, нет, не так. Они не странные. Скорее, они — таинственные.
Откуда они вышли? Куда они идут? Ах, да кто же их знает! Всё скрыто завесой тайны.
И ведь ни одна из них на меня даже не взглянет, а я их так люблю..., всех. Хоть любую возьми!
Я смотрю на каждую из них, проходящую мимо в первый и последний раз, — и её прекрасные черты огненными линиями отпечатываются в моём мозгу, — нет, я никогда её не забуду, никогда, до гробовой доски. Но вот шаг, ещё шаг — она уходит, исчезает за углом..., и я совершенно не помню, какая она была. Всё пропадает как сахар, вместе с сахаром. В бездонных недрах Вечной Личинки. Вот ещё одна женщина..., определённо, самая прекрасная.
Она уходит навсегда. К счастью, следом за ней всегда идут другие, ещё лучше.
Ах, если бы они разрешили, я бы их так любил! Так любил! Но нет, они все, одна за другой, проходят мимо. Увижу ли я кого-нибудь из них снова? Или снова — как сахар. Как Викто́р Гюго с редактором...
Уличные торговцы продают всё, что только есть на свете. Газеты..., книжки..., целлулоидные портсигары... А ещё глупых игрушечных обезьянок — берите любую, все хорошенькие, серые, жёлтые, красные — берите любого цвета, какой только захотите... Только не зелёную. И любую женщину, какая понравится... Любого цвета.
Но кто же все эти мужчины? — Ясно как божий день. Сплошные обломки. Сахара и камней. Ужасные обломки жизни. Почему же медлят черви? Ведь это всё обломки. Капля за каплей... Непризнанные таланты. Ренегаты. Сутенёры..., в расцвете лет. Только посмотрите: какие у них глубокие глаза...
Решено! О них надо написать. Роман романов! — Великую книгу. Прекрасную книгу. Незабываемую книгу. Невероятную книгу, которую сразу же купит каждый — да, каждый! В первый же день. И не останется ни одного, который...
— О, эти женщины! Ну что за картинка! Даже скулы сводит. Куда же они все идут?
Но почему же... ни одной из них не приходит в голову — подойти, присесть рядом со мной..., погладить по голове, взъерошить волосы, поцеловать меня нежно..., приласкать... А пото́м — взять на́ ручки и немного покачать, — совсем как делала мама, моя ласковая мама, когда я был ещё маленьким... Совсем маленьким. Меньше не бывает. Как этот камень, капля за каплей... Шаг за шагом...
«Гарсон! Ещё абсент, и без воды. Нет, не стакан. Больше!..
Неси всё. Всё что осталось!»









Ком’ментарии


  1. Именно так: приём психологической гипер’защиты в условиях национальной катастрофы, случившейся во Франции и с Францией (бывшей и единственной мировой сверх’державой) в 1870-1871 году. Подробнее об этом можно прочитать в статье об Альфонсе (или Абсенте, все места перечислять не стану, таких здесь — с лишком много).
  2. Эмиль Гудо, Артур Сапек, Эмиль Декори..., разумеется, всех доблих фумистов я перечислять не стану (за исключением, пожалуй, единственного русского продолжателя, бравого фонфориста по имени Михаил Савояров), в конце концов, кому ещё это может понадобиться, кроме меня?.. Говоря вежливо (и уклончиво) — «по свинье и корыто». Или напротив (корыта)..., с позволения сказать.
  3. Хотя, если говорить точнее, то это были образцы не «чёрно-белые», а всё-таки — «чёрно-чёрные» и «бело-белые» (по отдельности), вышедшие из одной головы практически в один вечер, но выставленные с разницей — в один год. О..., какой же это был длинный и неприятный год (с точки зрения чёрно-белой монохромности) — для их автора.
  4. Впрочем, здесь версии изследователей слегка расходятся. Кое-кто утверждает, что синий квадрат всё же забежал вперёд и был обнародован в один год с белым, а значит, на выставке 1883 года... Важно ли это? — безусловно, да. А может быть, всё-таки не важно? — Разумеется, нет...
  5. Именно в том-то и состоит буквальная соль всей этой истории что количество выпущенного дыма, увы, оказалось непомерным даже для самого́ Альфонса.
  6. Ох, мои бедные, бедные профессионалы... Проходят годы, десятилетия, века и тыщи..., тыщи лет, но они так ничему и не могут научиться..., даже у любителей и любовников. Казалось, выяснив и зная о фумизме практически всё (во всяком случае, в сотни раз больше, чем я) и очень верно рассуждая о нём, эти бравые про́фи буквально встают в тупик, столкнувшись (лично!) на практике с первой же фумистической выходкой. Особенно занимательно (и печально) смотреть, как бедный дяденька Карадек (крупнейший специалист, в соответствующей области, разумеется!) в своих умозаключениях веско ссылается якобы на «признание» самого́ Альфонса, сделанное в феврале 1897 года. Однако, сто́ит только посмотреть на это «признание» левым глазом (не обязательно двумя), чтобы обнаружить одну престранную деталь: оно практически прямым голосом говорит — о противоположном. «Признаваясь» в своей очередной фумистической выходке, ни единого разу Альфонс не произносит имя автора. Никаким Полем (тем более, Бийо) там даже — и не пахнет. Ну..., разве что — «русским полем». Или французским..., на худой конец (Эльзас... Лотарингия).
  7. И опять, кроме шуток, в те годы Париж имел вполне оправданную репутацию самого грязного города Европы (из крупных городов и столиц, разумеется)..., выжить там было очень непросто. Настоящий рассадник всемирного зловония и заразы. Чего стоила, к примеру, смерть половины семьи Эрика Сати, едва они дерзнули переехать из Онфлёра в Париж... В первый же столичный год у него умерла мать и младшая сестра. Париж с ними очень быстро справился.
  8. Чуть позже к ним присоединились поэты, не умеющие писать стихи; композиторы, не умеющие сочинять музыку..., и скульпторы, якобы не умеющие лепить (продолжать этот ряд до стенки я не стану). И сразу же (невольно) вспоминается светлейший эксцентрик (настоящий «царь эксцентриков») Михаил Савояров..., со своим легендарным «Скульптором-Яшей». Впрочем, прошу прощения, это было немного позже... и в другом месте.
  9. Это слово (сочетание) очень многозначно..., тем более что прежде эти два понятия (почти) никогда не соединяли вместе. Их соседство вызвало отчётливо заметное биение смыслов (или бессмыслиц, если угодно). Кроме «отвязанных искусств», Arts Incohérents иногда переводят как «салон непоследовательных» (Salon des Incohérents). Хотя (на мой вкус и цвет) как раз этой... последовательности у них доставало... как ни у кого другого. — Или наоборот (в смысле, оборотень).
  10. Парижская публика, порядком пресыщенная «настоящими» художниками, которые всё делали всерьёз, была эпатирована милыми неожиданностями и откровенно забавлялась. Вот откуда пришёл этот «успех». Определённо, фумисты, гидропаты и конопатые, которые били себя в грудь и кричали: мы не умеем рисовать, — попросту купили публику своей наглой свежестью и оригинальностью. Судя по содержанию стен и полов вернисажа, они явно не были мучимы профессиональным запором многозначительности.
  11. На всякий случай напомню..., кое для кого. В то время Альфонсу всего лишь 27-28 лет. Студент-расстрига, не окончивший курса фармацевтики, и за это лишённый отцом содержания... Вдобавок, не имеющий никакого (злокачественного) образования (а равно, и практики) в области искусства. В эти времена Альфонс Алле ещё работал в аптеке приятеля своего отца, — подручным (чтобы не сказать «старшим ассистентом дворника»).
  12. Не будем мелочиться. Название белой картины Альфонса Алле (Première communion de jeunes filles chlorotiques par un temps de neige) можно тоже перевести добрый десяток (если не сотню) раз в разных вариантах. Что я и сделаю..., непременно. Только не здесь — и не сейчас.
  13. Здесь имеется в виду знаменитая пароходная «картина» Марселя Дюшана 1919 года (нарисованная по пути в Америку) — «Мона Лиза L.H.O.O.Q.» с аккуратно (в отличие от Сапека) пририсованными усами. Говорить о ней отдельно не обязательно, поскольку речь идёт только о явном «забегании вперёд».
  14. Кое-что об этом предмете уже было сказано в теоретической части статьи «Минимализм до минимализма». Так что сейчас — повторять не стану. А не повторять — не стану тем более. Потому что несказанное — с тех пор — ещё более отдалилось от вас. Туда, в туннель с неграми... Причём, вашими же усилиями, минимальные господа...
  15. Здесь (под двумя выходками Альфонса) имеется в виду вовсе не «чёрный» и «белый» квадраты (поскольку они оба представляют собой одну выходку..., первую). А второй (не менее серьёзный фумизменный трюк), который Алле проделал глубоко за спиной своего «чёрного квадрата» — в той части, которая касалась фундаментального института «авторства». Однако результаты этого анекдота ему, судя по всему, понравились куда меньше. Впрочем, об этом речь — позже. И не здесь... — А то и ещё позже. (В этой связи могу только ещё раз отослать куда подальше, к прецедентной с точки зрения психологии и философии книге: «Три Инвалида»).
  16. У Оллендорфа и в самом деле выходили все сборники Альфонса Алле, начиная от самых первых книг 1887 года (это была «Белая ночь красного гусара») — и кончая следующим, 1898 годом, после которого Алле ушёл к другим издателям.
  17. На мой вкус это была отвратительная история, едва ли не окончательно похоронившая монохромные картины Альфонса. По правде говоря, я никогда не стал бы соглашаться на подобное понижение уровня (до неприличного обывательского), тем более, если цель (Альфонса) была — противоположной. Собственно, я и не стал. Но Альфонс — всё-таки согласился. И вот, мы имеем «Album Primo-Avrilesque», глядя на который необходимо забывать о его заведомо пошлом, идиотском названии, низводящем всё — до уровня повседневного дебила. Пожалуй, максимум того, что удаётся выжать из этого заголовка — «Альбом перво-апрелизмов».
  18. Ныне публикуемый здесь текст рассказа Альфонса Алле «Абсент» нельзя назвать простым переводом. Это — литературная адаптация и принципиально иной текст, как и в большинстве случаев моего соавторства с Эриком Сати или Альфонсом Алле. Проще говоря, у этого писателя — прежде — не было такого рассказа.
  19. Первым делом (в са́мом начале рассказа) Альфонс Алле обозначает время «действия»: пять часов пополудни (или семнадцать, без лишних слов). Сегодня для нас это слово не значит ничего определённого. Может быть, окончание рабочего дня (для некоторых). Или просто — начало вечера. Но Париж 1880-х отлично знал это время. Как свои «пять». — Это у них называлось «зелёный час» или «время абсента». Стыдно сказать, но именно тогда, в начале шестого вечера — «врачи» — рекомендовали, кроме шуток, пить абсент «в лечебных целях».


Ис’точники


  1. Иллюстрация.«Зелёный квадрат Альфонса Алле» (каким он мог быть, и не был). Псевдо’реконструкция (апрель 2009) картины, якобы показанной в октябре 1884 года на выставке «Отвязанного искусства» под названием «Сутенёры в расцвете лет, лёжа на животе в траве, пьют абсент» («Des Souteneirs, encore dans la Force de l’age et le Ventre dans l’Herbe boivent de l’Absinthe»). Pseudo’reconstruction de Yuri Khanon, fe 2009, — archives de Yuri Khanon.
  2. 2,0 2,1 François Caradec Alphonse Allais. — Paris: Librairie Arthème Fayard, 1997. — С. 428. — 557 с. — ISBN 978-2-213-59988-5.
  3. Юрий Ханон «Три Инвалида». — Сан-Перебург, «Центр Средней Музыки», 2013 г., — стр.94-97
  4. Иллюстрация.Alphonse Allais, «Combat de negres dans une cave, pendant la nuit», («Carre noire» 1882-1897). — Так эта картина выглядела в 1897 году («Альбом первоапрелесков»), а не в 1882 (на выставке «Отвязанных искусств»), имейте в виду. — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897, pag. 7. Реставрация: Юрий Ханон, февраль 2009.
  5. А.А.Ахматова. Собрание сочинений в 6 томах. — М.: Эллис Лак, 1998 г. — «Мне ни к чему одические рати…» (1940 г.)
  6. Иллюстрация. — Париж (городок такой), дом 4 по адресу улица Антуан-Дюбуа (напротив медицинской школы), где в 1881 состоялась первая выставка «Отвязанных искусств» с Чёрным квадратом Альфонса Алле.
  7. Alphonse Allais: mots, propos, aphorismes «En Verve». — («Le Journal»). — Paris, Conde-sur-Noireau: Horay, 2004. — 128 с. — ISBN 2-7058-0344-0.
  8. Иллюстрация. Картина (или коллаж) Сапека «Дымящая Джоконда» была впервые выставлена на Второй выставке «Les Arts Incohérents» (Отвязанных искусств) в октябре 1883 года. Из книги: Coquelin Cadet. Illustration of «Le rire» edition 1887, page 5. (Юрий Ханон-2009 — реставрация и подкраска в бронзу).
  9. Эрик Сати, Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом». — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2010 г. — 682 стр. ISBN 978-5-87417-338-8.
  10. Альфонс Алле. «Альбом Перво-Апреле́сков». (Alphonse Allais. «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897.
  11. Иллюстрация. Alphonse Allais, «Des Souteneirs, encore dans la Force de l’age et le Ventre dans l’Herbe boivent de l’Absinthe», («Carre vert» 1884-1897). «Сутенёры в расцвете лет, лёжа на животе в траве, пьют абсент». — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897, pag.11, реставрация: Юрий Ханон, март 2009.
  12. Alphonse Allais. «Cher Monsieur vous-même. — Paris, Librairie Arthème Fayard, 1999, 224 pp. — p.95. ISBN 2-213-60324-3.
  13. Юрий Ханон. «Альфонс, которого не было». — Сана-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр., ISBN 978-5-87417-421-7.
  14. Alphonse Allais. «Œuvres anthumes» (biographie par François Caradec). — Paris, Robert Laffont Edition S.A., 1989, ISBN 2-221-05483-0. — 682 p.



Лит’ература ( возможно, порнографическая )



См. так’же

Ханóграф : Портал
AA.png

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png




← см. на зад





Red copyright.png  Auteurs : Юрий Ханон&Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png  All rights reserved.

* * * эту статью могут редактировать или исправлять только авторы.
— Желающие сделать замечание или заметку, пускай пошлют её посредством зелёного змея (или змия), если его имеют при себе.



« styled & designed by Anna t’Haron »