Клод Дебюсси (Эрик Сати, Юр.Ханон)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Клод Дебюсси »         
        ( или кто «придумал» импрессионизьм )
автор’ : Эрик Сати& ...
Три кандидатуры — одного меня Очень толстая — новинка

Ханóграф : Портал
MuPo.png


Содержание



«Клод  Дебюсси»

( или запоздалый прорыв [1] ) [комм. 1]


  Несколько слов ради введения...

Означенная выше (но расположенная ниже) статья «Клод Дебюсси» стои́т совершенно особняком в эссеистическом наследии Эрика Сати и не входит ни в один цикл его статей. — Ни заказчик, ни название, ни предмет, ни стиль, ни история публикации, ни тон её — не имеет себе аналогов. И прежде всего, так можно сказать потому, что здесь — словно в дневниковой записи — речь идёт о глубоко выстраданной и продлённой личной проблеме, составившей четверть века жизни Сати — и примерно столько же времени из истории французской музыки.

...иногда, знаете ли, приятно снова взглянуть: что за кроткое, скромное и смиренное выражение на этом сыновнем лице (признаться, у меня был такой же по характеру приятель в детстве, к сожалению, полное ничтожество, в отличие от Дебюсси)...
Клод Дебюсси (~ 1893) [2]

— Прошу обратить внимание... Как следует из этой статьи (означенной выше, но расположенной ниже), родоначальник и первое лицо музыкального импрессионизма, достояние и гордость своей страны «Клод Французский» — портрет которого долгое время светился на денежной купюре достоинством в двадцать франков, на самом деле не был «первооткрывателем» блестящего & изящного стиля, составившего его славу и сделавшего ему имя. Как оказывается, едва ли не на десять лет раньше этот импрессионизм открыл некий полуграмотный выскочка, не закончивший даже консерватории. Несколько его сочинений в новом стиле (это были, прежде всего, «Сарабанды» для фортепиано и три-четыре мелодии для голоса, изданные в 1886-1887 годах, а годом позже ещё и причудливые «Гимнопедии» и «Гноссиенны») — были полностью проигнорированы профессионалами, но зато некоторые тонкие ценители (не сразу, конечно, — но спустя несколько лет) обратили на них крайне пристальное внимание. Среди этих ценителей, между прочим, был маленький ученик консерватории Морис Равель, на которого пьесы Сати произвели неизгладимое впечатление (и такое же воздействие, как «выяснилось» позже). [3]:82-83 Что же касается до Клода Дебюсси, то его случайное знакомство спустя пять лет (в кафе) со странным тапёром (автором этих пьес), а затем их многолетнее дружеское общение, привело к подлинной революции: для начала, полной смене стиля и (как следствие) появлению в следующие годы тех сочинений, которые принято считать знаменем или манифестом зарождающегося & будущего импрессионизма в музыке. [3]:60-61

Прежде всего, я имею в виду небольшую оркестровую пьесу «Послеполуденный отдых фавна» (1894 год).

Разумеется, далеко не сразу и совсем не гладко новое направление в музыке получило признание. Скорее напротив, в академической музыкальной среде (в первую очередь, имея в виду консервативные консерваторские круги и прочее парижское музыкальное «начальство») восприняли ошеломляющее (по своей дерзости и красоте) «открытие» Дебюсси — в штыки. Особенно, по первости.

Точно так же, как это происходило с любым другим «искусственным открытием» (о чём Сати вспоминает сразу, в первой части своего эссе).
...такой вот изобретатель импрессионизма на (хотя и плохом, но) импрессионистическом портрете...
портрет Эрика Сати (1893) [4]

— И всё же, всерьёз сравнивать две эти реакции (на два этих импрессионизма) было бы невозможно. Равно как сравнению не подлежали и — они..., эти две персоны... Практически, небо и земля. Не говоря уже о преисподней.
 Бесконечно далёкий и малознакомый Эрик Сати для музыкальной Академии имел вид просто балбеса: очередного «городского сумасшедшего» или эксцентричного подростка, — вдобавок, известного лентяя и недоучки. Достаточно припомнить хотя бы парочку отзывов этих, с позволения сказать, учителей о своём «незаконченном» студенте. К примеру, композитор Амбруаз Тома (профессор композиции и директор консерватории) называл Эрика Сати «учеником весьма ничтожным», а другой профессор (слегка фортепианного профиля) и вовсе дал ему характеристику превосходной степени: «полный ноль».[3]:28 Ясное дело, над таким (с позволения сказать) «музыкантом» было легко насмехаться или вовсе не обращать внимания, словно бы его попросту — не существует...
 С Дебюсси дела обстояли, отчасти — сложнее. «Всё-таки» он был хотя и молодым, но несомненным профессионалом (так сказать, из разряда «своих»), частью среды, выпускником консерватории — и даже более того, «большим» римским лауреатом. — И вдруг, такой неожиданный кульбит!.. Можно сказать, вырастили (чудовище) на свою голову!.. Значит, были недостаточно строги, где-то недо’следили, недо’смотрели, дали слабину..., а в итоге получили — досадную ошибку, ещё одно ненадёжное звено клана. Предатель, перебежчик, ренегат, враг традиций, чужой среди своих... — И тем не менее, отмахнуться от него было уже не так-то просто. А если ещё прибавить к тому же, что «новое направление» в музыке оказалось на редкость привлекательным: тонкое, изящное и очень красивое... — почти реклама самого́ себя, любимого. И сверх того, в нём содержалось нечто истинно французское: по форме и по духу. А потому очередное «открытие» производило яркое впечатление и быстро завоёвывало себе сторонников... — на фоне основательно приевшейся академической «преснятины»..., — не говоря уже о той глубокой почве и прекрасном окружении, среди которого оно выросло. Живописный импрессионизм к тому времени — сделался уже едва ли не господствующим течением & (как следствие) «хорошим тоном» в парижской художественной среде. Даже более того, в пресловутых 1890-х он — начинал потихоньку ветшать и стареть (вместе со своими основными мастерами), медленно подготавливая почву для очередных реакций и «антиподов».

Впрочем, оставим детальные детали и подробные подробности..., — в конце концов, между автором этой статьи (будь то Сати или Ханон) — и прочими професси’ональными професси’оналами есть известная разница. Практически, непреодолимая (как между всяким человеком клана — и отдельным лицом). А потому — предоставим петуху полную свободу копаться во влажных деталях, оставив для себя нечто принципиально тонкое (чтобы не вспоминать лишний раз о «системе»).
— Так или иначе, но дело — сыграло. Ставка оказалась удачной, и карта Дебюсси выиграла партию. А «весьма ничтожная шестёрка» Сати была бита: быстро и безжалостно.
Спустя каких-то жалких десять лет (прошедших после встречи доблестного вагнерианца Дебюсси с захолустным импрессионистом Сати) глобус Парижа поменялся до неузнаваемости. Практически — перевернулся..., а изрядно подавленные черепахи под ним приняли гордый вид слонов. Клод Дебюсси, импрессионист №1 — единолично и полноправно занял место перво’открывателя нового «революционного» стиля в музыке. Что же касается до его присного «учителя» — то его безнадёжная маргинальность за это время выросла и упрочилась примерно в той же прогрессии. Стыдно сказать: он не только не получил признания среди музыкантов, но и пуще того — даже перестал числиться парижанином (переехав из-за нищеты в недалёкий рабочий пригород, почти посёлок). К моменту премьеры «Пеллеаса» (1902 год) «поле битвы» было проиграно окончательно (вернее сказать, сдано без боя). И сам Сати (чай, не дурак!) без дополнительных уговоров понял, что на этом (расплывчатом импрессионистском) поприще ему делать больше нечего. Всё место — единолично и по-хозяйски — занял он, дружище-Клод.

И мало того, что занял!.. Увы, дело обстояло куда серьёзнее.

Ни единым словом, ни намёком, ни тенью выражения — короче говоря, ни разу «блистательный Клод» не дал даже ничтожнейшего повода подумать, будто хвалёный импрессионизм — не его (или хотя бы не только его) личное детище. Какая странность..., подумать только! Не иначе: рассеянность велiкого человека, или традиционная «забывчивость гения»... — А этот чудак..., — кажется, его звали «Эрик Сати», — мало кому известный неудачник и маргинал, — все годы великолепного восхождения «Клода Французского» оставался его «другом»..., — именно так..., очень удачное слово. С этим «другим другом» блистательный Клод продолжал регулярно встречаться..., — благосклонно, как в былые годы бедности и безвестности. — Раз в неделю. А иногда (тоже, впрочем, регулярно) позволял себе изрядно орать на него — по какому-нибудь поводу. Или вовсе без оного. — И удивительно сказать!.., — за первые два десятка лет (вплоть до памятного 1911 года!) Эрик Сати..., этот «Римский Папа» изрыгающий проклятия неверным..., этот «дерзкий предтеча», открывший или предвосхитивший за свою жизнь чуть не десяток новых стилей..., этот «бескомпромиссный вождь» маргиналов, способный кого угодно подвергнуть осмеянию или остракизму... — удивительно сказать, но этот гордый и обидчивый человек не нашёл в себе ни единого слова для ответа, отпора или упрёка. — Он словно бы терялся, краснел и смотрел в пол... Он всё терпел и сносил... молча. И ни разу не выставил на вид «другу-Клоду» — казалось бы, очевидное. — Что?..., кажется, вы спрашиваете: что?... Отвечаю: почти ничего. Так, пустяк..., какие-то две мелочи, всего две мелочи: равно очевидные и дурные...

Во-первых, неблагодарность, разумеется. А ещё — неблагородство.

Короче говоря, всё то (мелочное и мелкое), что легло в основу отношения «велiкого Клода» к своему дружку-недотёпе из рабочего посёлка «Колпино»... И всё то, что оставалось глубоко на дне, среди отложений и прочих подонков, пока, наконец, не всплыло на поверхность — там, в статье «Клод Дебюсси» — написанной ещё десяток лет спустя. По просьбе трижды прекрасной американской миссис Сибилл Харрис. — После всего.

  ...я не в силах позабыть изумительные завтраки, на которых я бывал у моего старого друга Дебюсси, обитавшего тогда ещё на рю Кардине. <...>
  Яичница и бараньи отбивные представляли собой практически все расходы этих дружеских собраний. Но... что это была за яичница, и какие отбивные!.. Я до сих пор облизываю себе обе щеки – изнутри, как вы, наверное, догадались...
  Дебюсси, который сам готовил эти яйца и эти котлетки – несомненно имел некий (очень сильно секретный) и, возможно, даже импрессионистический рецепт их приготовления. Вдобавок, всё это грациозно орошалось нежным белым бордо, которое производило самый трогательный эффект и должным образом располагало к невинным радостям дружбы...[3]:478
Эрик Сати, из статьи «К столу!»  (1921)

Вероятно, кое у кого может возникнуть и ещё один вопрос, словно бы в продолжение к предыдущему... — Но почему же, по какой причине этот гордый и заносчивый «Римский Папа» столько лет терпел? Причём, терпел не только откровенную «неблагодарность и неблагородство» человека, попросту — укравшего у него Большую Идею, а затем (публично) умолчавшего о факте воровства, но и — сверх того, его некрасивые скандалы, оскорбления и даже угрозы в свой адрес?.. — Что́ заставляло Сати столь долго претерпевать подобное обращение и тоже — молчать о Главном, фактически покрывая прежней дружбой несомненные проявления личной подлости & неблагодарности своего друга... В чём была мотивация столь странного (почти необъяснимого) поведения?..

...«два друга» у дверей дома Клода Дебюсси (вернее сказать, Эммы Бардак) на улице Булонского леса (Клод как всегда чем-то недоволен, а Сати отвлечён)...
Сати и Дебюсси
(подле дома последнего) [5]
Пожалуй, ответить здесь было бы слишком просто — в силу крайней очевидности ответа.

— А ну-ка, припомните, — какими словами Сати закончил (чтобы не сказать: оборвал) свой запоздалый рассказ о своём друге & сверх того, «первом импрессионисте», Клоде Дебюсси?.. — «Я не хочу отвечать: меня это больше не интересует»...[3]:511 Именно так и было бы вернее всего — повторить вслед за ним. И всё же..., дам себе труд сказать два слова. Сквозь зубы. — Тем более, что ответ этот уже не раз прозвучал: например, в виде маленького анекдота из жизни Сати (в соседнем эссе «Пол Поля»)... И в самом деле, ему былочто́ терпеть и за что́ терпеть. Долгие, слишком долгие годы (практически, все самые важные и продуктивные лета для человека творчества) этот Дебюсси и дружба с ним, говоря по существу, оставалась единственным постоянным мостиком, связывавшим Сати с профессиональным миром большой, «высокой музыки». Говоря по малому счёту, именно эта связь составляла едва ли не главное реноме Эрика Сати в той среде, которая его не принимала и не считала за своего. И он не был готов рвать эту связь, какого бы сильного напряжения она ему не стоила. В конце концов, перетерпеть обиду, раз в неделю. Не так уж и трудно. Сохранив то хорошее, которого было совсем не мало... — К тому же, в эту дружбу, в этого человека было вложено уже так много (как известно, Дебюсси «этого вложения» хватило до конца дней), что просто так бросить..., выкинуть...

Рука не поднималась на такое сокровище...

Пожалуй, началом разрыва стал 1911 год (как я уже не раз упомнил & напомнил)... А тем лицом, которое положило начало этому началу — стал патентованный «импрессионист №2», Морис Равель, которому порядком под’надоело носить этот хронический «второй номер» (после Клода Первого, разумеется)... Разумеется, он не был волен как-то «сместить» короля или, тем более, занять его место. В силу своего возраста Равель досадным (и очевидным) образом — опоздал к началу праздничного обеда. Но зато..., зато ещё со своих достославных детских лет он очень хорошо помнил, — кто́ же на самом деле был «импрессионистом №1»... — Этот странный человек со стороны, впоследствии несправедливо забытый, замолчанный и «упакованный» своим порфироносным приятелем в чёрную бумагу. Чтобы никто не увидел. Не узнал. И не догадался, откуда на самом деле ноги росли у «велiкого открытия» Клода Французского.
Таким образом, план Равеля был прост и хитёр. Так сказать, типовая интрижка..., или комбинация-двух’ходовка.
— Да..., казалось бы, говорил он тихим голосом, — пускай я не первый на этом троне. Но вот, поглядите-ка, не один я таков!..., ведь и сам король-Дебюсси, как оказывается — тоже не первый. Потому что первым (и не просто первым, а почти за десяток лет до него) был некий чудак и маргинал, которого теперь никто не знает и не хочет знать. И не просто «первым» где-то на отшибе, сам по себе, — но вот, поглядите-ка, какая славная получилась у них «дружба»!.. Один другого ободрал как липку..., и даже глазом не сморгнул.

...нехороший «импрессионист №2», не раз совершавший «безобразные проступки» против блистательного Клода...
Морис Равель (1910) [6]

— Пожалуй, таков..., или примерно таков был общий смысл серии «исторических» (разоблачительных) концертов, которые Равель устроил в Париже зимой и весной 1911 года.[комм. 2] И главное... Главное отличие Равеля от Дебюсси... Пожалуй, лучше всего о нём сказал сам виновник торжества..., у которого даже не оказалось мало-мальски приличных штанов, чтобы явиться на собственный концерт. В письмах этого времени брату-Конраду Эрик не раз удивляется, словно бы внезапно увидев себя со стороны..., впервые за столько-то лет... «Сознаюсь, к моему стыду, я никогда не предполагал, что он будет способен признать... и публично, скольким мне обязан в своём творчестве. Я был этим весьма взволнован...» [3]:230 Напротив того, друг-Дебюсси не только был весьма раздражён этими концертами, но и не раз (традиционным способом) срывал своё раздражение на «предтече импрессионизма», — как теперь называли Сати парижские газеты, падкие до сенсации..., на сей раз, впрочем, не слишком дешёвой.

К сожалению, контраст «налицо» был слишком разителен.

Такую трещину (тем более, ставшую скандальным достоянием гласности) уже было трудновато склеить... И даже более того, не в силах ни осознать, ни как-то справиться с этой слишком мутной историей, виновником которой он сам и стал, Дебюсси до конца своих дней сохранил ощущение травмы. С каждым годом всё чаще и острее, даже дома, при личном общении, он начал иронически называть своего «друга» — предтечей..., несмотря даже на просьбы Сати не употреблять это «гадкое» слово, слишком дорого (и долго) ему стоившее. Но увы, Дебюсси был не только лишён психологической гибкости (порядочный зануда), но и совершенно неспособен на осознание самого себя... — Самовлюблённый и злопамятный, типичный подросток, доживший до пятого десятка...

Однако сроку «старой дружбе» ещё оставалось лет пять... По чистой инерции.

Вот почему..., я скажу, совершенно напрасно историки музыки XX века рассуждают на тему: «кто на самом деле был импрессионистом №1». Чуть не в каждой книге, посвящённой Сати — этому предмету отведена целая глава под соответствующим заглавием. Что-нибудь изрядно жёваное или слегка дамское, вроде: «история любви-ненависти»..., или «четверть века дружбы и вражды»...

  Дружба яростная и в то же время нерасторжимая связывала его с Дебюсси. Она была похожа на ту любовь-ненависть, которая часто существует между близкими родственниками, обостряясь от постоянного столкновения непримиримо-контрастных недостатков, не уничтожающих, однако, симпатии, порождённой родственной близостью натур. Они походили на двух братьев, силой жизненных обстоятельств оказавшихся в очень разных условиях, — один стал богат, а другой — беден; первый настроен благожелательно, но горд своим превосходством и способен дать это почувствовать, второй — прячет свою уязвлённость под маской насмешника, и чтобы развлечь хозяина, платит за гостеприимство балагурством, скрывая боль унижения.[комм. 3] Всегда настороже, хотя и любящие друг друга, они одновременно музыкальные братья и соперники...[7]:644

Другие, впрочем, благополучно минуя личные отношения «предтечи» и «короля», беспристрастно обсуждают якобы «чисто музыковедческий» вопрос: до какой степени можно верить замечаниям Сати, будто Дебюсси воспользовался его открытием: стилистическим и идейным, таким образом, получив первую и господствующую позицию в музыкальном импрессионизме. И здесь нет предела частным вопросам и узким ответам. В конце концов, ведь «даже» саму по себе мысль обратиться к литературе символизма Дебюсси почерпнул — из того же источника... К примеру, ещё в 1890 году (до знакомства с Дебюсси) Эрик Сати носился с идеей написать некую «принципиально новую» оперу по пьесе Метерлинка «Прицесса Малейн» (хотя так ничего и не сделал в этом направлении). К тому же он призывал и своего друга-Дебюсси — чуть ли не с первого дня их знакомства... — На что, со всей суровостью профессионала, мы немедленно получаем трогательный ответ (к примеру, от Поля Ландорми, все симпатии которого были на стороне импрессионизма): «...недостаточно заимствовать сюжет у Метерлинка, нужно было ещё и написать музыку «Пеллеаса». [8]:58 Вторит ему и какой-то Жан, который со всей «справедливостью» признаёт, что «любое научное или художественное открытие по праву принадлежит тому, кто его реализовал. Таким образом, у нас нет причин сомневаться в авторстве Пеллеаса или Фавна...» — Пожалуй, ещё дальше в рассуждении над донорским феноменом отношений Сати-Дебюсси продвинулся другой бравый ученик и многократный последователь «предтечи», Альбер Руссель, для которого эта тема была, так сказать, лично пройденной и совсем не чужой: «Не решил ли он искать свой путь в диаметрально противоположном направлении потому, что увидел, как другой реализовал в искусстве всё то, что он сам лишь предчувствовал? Или, быть может, он уже тогда отдавал себе отчёт в том, что следование примеру Дебюсси и погоня за всё усложняющимися гармоническими комплексами у его подражателей неизбежно приведут лишь к бесплодному топтанию на месте». [9] — И наконец, пропуская все промежуточные звенья, можно увидеть некий торжественный итог (вполне профессорского уровня): «Сати был одиноким зачинателем того, что почти рядом, чуть позже, а иногда и вслед за ним, развивали, утверждали, закрепляли другие, более крупные дарования. Поэтому заметить и оценить Сати — «неутомимого и отважного разведчика нового», — как назвал его Кёклен, могли только те, кто непосредственно с ним общался, а его наследие, стоившее ему стольких мучений, едва ли можно рассматривать иначе, чем как собрание исторических курьёзов. Но курьёзы эти оказывались теми зёрнами, которые, попав на более благоприятную почву большого таланта, давали пышные плоды в творчестве более даровитых композиторов». [10]:52

...слегка растерянный «предтеча», который не слишком-то выглядит «учителем» (между двумя своими ученичками)...
Дебюсси и Сати [комм. 4]
фото: Стравинского [комм. 5] (1911) [11]

И всё же, чем больше сталкиваешься с подобными «глубокими суждениями» (или неприятными очерками, если угодно), тем дальше оказываешься от существа вопроса, который — раз и навсегда сказан — от первого лица.

Эрика или моего, без разницы... На этой странице. В статье «Клод Дебюсси».

Поскольку нет ни малейшего вопроса (или проблемы) в том, кто именно сочинил «Пеллеаса» или «Море от рассвета до полудня» и под чьим идейным (стилевым) руководством формировался их автор. Пожалуй, открытым для обсуждения здесь остаётся только одно: как Дебюсси решился на столь низкий и неблагородный поступок, во всей обнажённости показавший реальный уровень не только его личности, но и чего-то значительно более глубокого, что брат-Фридрих время от времени называл словом «порода» или «каста»...[комм. 6]

— Всю жизнь скрывая наружный факт своего «ученичества»,
  на деле старине-Клоду удалось обнаружить только — свои внутренности.

Каковые с той славной поры (и навсегда) остаются..., не только с ним, но и на его месте. — При всей безусловной локальности этого знания, игнорировать его практически невозможно (разве только наигрывая профессиональную слепоту)... Ибо здесь, между небольшого количества слов и располагается точное знание о том соре, из которого, собственно, и выросли жёлтые одуванчики и всемирная лебеда так называемого «импрессионизьма». [12]

С другой стороны, имея в виду точную и чистую информацию о тех декорациях и действующих лицах, которые имели место при вылупливании Дебюсси из «яйца», — ни в коей мере нельзя переоценивать означенное эссе «Клод Дебюсси». Написанное не только по сторонней оказии, но и — слишком поздно, в 1922 году (а опубликованное и того позднее, уже в начале 1930-х, когда не было в живых ни Дебюсси, ни Сати, а сам импрессионизм изрядно покрылся патиной и паутиной), к моменту своего вылупливания из яйца эссе не представляло собой никакой актуальной информации. Начать с того, что в узких кругах «интерессантов» (едва ли не самых влиятельных и известных людей клана, среди который один только Равель с Русселем чего стоили!) — вся история с «предтечеством» Сати и его ранней «инициацией» импрессионизма была секретом полушинели. Кроме того, серия равелевских концертов 1911 года привела к изрядной огласке и появлению ряда критических и музыковедческих публикаций, в результате чего сюжет с донорно-акцепторной парой друзей (Сати-Дебюсси) прочно вошёл в анналы парижской музыкальной (и около’музыкальной) публики: то ли в качестве расхожей легенды, то ли в виде кулуарного анекдота.

...Блистательный Клод Дебюсси, глава и король импрессионистов...
Блистательный Клод (1908) [13]

Чего стоил один только факт, слегка дурного оттенка и такой же отдушки..., о котором даже и рассказывать как-то неловко..., словно бы выносишь на публику чьё-то грязное дезабилье... Между прочим, безобразные равелевские эскапады не могли остаться незамеченными (хотя бы — для главного бездействующего лица этой истории). И пресса тоже изрядно колола глаза, раздражая и без того раздражённые нервы. Наконец, они не выдержали и буквально лопнули: в разгар всей истории Дебюсси (крайне раздосадованный и недовольный) был буквально вынужден вставить в программу своего собственного концерта две «Гимнопедии» Эрика Сати (оркестрованные им ещё в прошлом веке) и даже сам (собственноручно) ими продирижировать.[3]:229 Притом, Сати сызнова получил в свой адрес несколько показательных скандалов и отчитываний, был вынужден трижды извиняться за какие-то рецензии, не понравившиеся «боссу», а затем — несколько раз благодарить его за «высокую честь»... (хотя в программе концерта даже не был упомянут автор этих гимнопедий). — Само собой, столь волшебная сказка о «золушке» (в подновлённой версии Клода Дебюсси) не могла не произвести своего разрушительного действия... на кого угодно.

Но только не на самого́ мэтра..., милль пардон.

Буквально по следам состоявшихся событий (прямо скажем, беспрецедентных на фоне предыдущих двадцати лет тёплых дружеских отношений) Сати написал несколько писем брату-Конраду — с детальным отчётом о главных (бес)’действующих лицах (и их выражении по ходу дела). — Не скованный в тот раз ни публичным характером своего текста, ни сомнительным отношением адресата (с которым эти вопросы обсуждались едва не сотню раз), Эрик выражался — значительно более определённо и точно. И его частные определения, хотя и не имеющие инвективного характера, тем не менее, не оставляли ни малейшего сомнения относительно его чёткого и почти цинического понимания роли Клода Дебюсси во всей двадцатилетней истории импрессионизма..., полной высокой красоты и ярких свершений...

  Успех, который две мои «Гимнопедии» имели на его собственном концерте в Музыкальном кружке, где он сам и дирижировал, и представлял свои сочинения – этот успех, который сделал всё, чтобы «перевернуть привычное вверх дном» – его неприятно удивил. Он даже толком не смог скрывать своего неудовольствия.
  Лично я не желал ему этого: он – жертва собственного тщеславия. Почему он не хочет оставить мне даже самого маленького местечка в своей тени? Чего он вечно боялся и боится до сих пор? В любом случае, я ничего не смогу сделать с солнцем, если оно действительно – солнце. Его нелепое поведение восстановило против него и «Равелитов», и «Сатистов», людей, которые тихонько сидят по своим углам и пока помалкивают, но при этом брызжут слюной – как хорьки или бобры. [3]:231
Эрик Сати, из письма брату-Конраду(от 11 апреля 1911 г.)

Разумеется, спустя одиннадцать лет острота & свежесть запаха этой истории изрядно притупилась. Большая война, голод, болезни, громадный и скандальный успех «Парада», сначала полный разрыв, а затем и смерть Дебюсси — всё это не могло не оставить мутных отложений на зеркальной поверхности 1911 года. К тому же, — необходимый тон..., публичный и ознакомительный. Короче говоря, тон исторической статьи, пускай даже и о своём старом (неприятном) приятеле...

...Эрик Сати времён статьи, которая находится немного ниже, почти уже здесь...
«тот самый» Сати (1921) [14]

— Сати слишком хорошо понимал, что такое заказ. Тем более, от Сибилл Харрис, которой он отнюдь не желал неприятных разговоров с хозяином или главным редактором «Ярмарки тщеславия». И разумеется, потому не мог не держать в уме эту бесконечную цепочку лиц, физиономий, рож и морд: всех заказчиков, издателей и даже читателей, этих бравых американцев, которые, (чёрт!) наверное, в первый раз увидят эту (ино)странную фамилию: Debussy, а не только что — Satie!.. А потому, чтобы точно и напрямую прочитать написанное в этом тексте 1922 года, необходимо (едва ли не во всякой строчке) сдувать с него пыль..., протирать пальцем и затем..., смотреть на просвет — или через зеркало, располагая лист бумаги таким образом, чтобы через него просвечивала лучезарная тень «импрессиониста №1», этого пресветлого человека, построившего свою жизнь на обычной человеческой подлости..., которую... отчего-то не удалось скрыть.

Таким образом, нам остаётся только лишний раз поблагодарить провинциально-наивную амэрэканскую миссис Сибилл Харрис за её маленький дружественный заказ. Именно благодаря её скромному вмешательству у нас на руках остался лишний артефакт той действительной жизни, которую вечно пытаются оставить позади искусства..., блестящего, высокого, чистого, вечного и красивого, но которая — на деле — постоянно вылезает вперёд него, да ещё и норовит (бревно этакое) лечь поперёк дороги и заслонить... чем-нибудь крупным. — Чтобы впредь больше ничего — не было видно. И нужно сказать, сплошь и рядом ей это — удаётся. Именно таким образом была сделана жизнь Эрика. И в точно таким же — моя... К сожалению, только вопреки этой старой как мир человеческой наклонности — изредка удаётся пробиться, вырваться, крикнуть своё слово...

— Ну а если нет..., тогда прости-прощай, брат.
Пусть неудачник плачет..., — если не возражаете.
  Мой добрый Друг.
  Мне всё осточертело, как чортовой обезьяне: сидя в лесу без единого су. [комм. 7]
  Моя статья о Дебюсси будет закончена только завтра утром, к 7 часам (потому что я проведу целую ночь, заканчивая её), & я сразу вышлю. [3]:506
Эрик Сати, из письма Константину Бранкузи(от 24 августа 1922 г.)






« Клод Дебюсси » [комм. 8]( отдельная статья )



  Среди величайших музыкантов нашего времени Дебюсси – один из тех редких, чьё творчество имело поистине поразительное влияние: почти незамедлительное и внезапно глубокое. [комм. 9]
  Его появление на музыкальной Арене – если можно так выразиться – явилось событием достаточно неприятным для одних и весьма счастливым для других. Между прочим, эти «другие» составляли самое незначительное меньшинство, тогда как «первые» образовывали собой безразмерную массу – восхитительно липкую и мутную.
  Как всегда, (следуя вечному правилу) мнение «незначительного меньшинства» со временем всё-таки восторжествовало над этой «безразмерной» и бесформенной массой – которая, благодаря собственной слепоте, попала в ловушку и сама себя засосала в мутное болото. Бедная, дорогая «безразмерная масса!»..., она ещё раз со всего размаха попала пальцем в нёбо, она ещё раз себя высекла – из чистого принципа, не так ли? – и, в некотором роде, даже упрямства. Но оставим её, наконец!..

  Я имел удовольствие присутствовать (и на хороших местах, в ложе!) при вылупливании Дебюсси из «яйца». [комм. 10] Кстати говоря, его «вылупление» случилось совсем недавно, словно вчера, и я могу это удостоверить лично. Однако «некоторым» это вчера почему-то кажется слишком давним делом..., прошлый век! «Яйцо» – лопнувшее как в сказке, с лёгким треском – дало рождение идеям и принципам, чей блеск (по мнению этих «некоторых») сегодня уже начинает заметно тускнеть, и они прямо на глазах перестают быть сверкающими и драгоценными, как прежде. Но так происходит только потому, что мы в настоящее время очень быстро движемся и развиваемся. Из окна поезда заметно только мелькание верстовых столбов, не так ли?
  Прошу вас, не будем сразу предполагать дурного. Не подумайте, что здесь последует критика или попытка умалить музыкальные и артистические качества Дебюсси, вовсе нет. Я буду вынужден только точно констатировать ослабление интеллектуальной и моральной Мощи целой Эпохи, не более того; и в этой статье не следует искать выпадов против кого-либо конкретно.

  Точно так же, как Дебюсси не вытеснил Вагнера и заставил его исчезнуть из Всеобщей Памяти, так же и никакой другой музыкант никогда не сотрёт имя автора «Пеллеаса и Мелизанды», которое рука Славы навсегда вырезала в блистательном и изысканном списке великих достижений Музыки.
  Но не следует напрасно забывать: появление всякого Гения на этой Земле всякий раз сопровождается разными сомнительными «историями»; это не что иное, как бесконечные «выдумки» на его счёт. И правда, есть от чего схватиться за голову! Этот несчастный «новоприбывший» сразу же с порога во всеуслышание объявляется Антихристом, Истребителем или Буйно-помешанным, и едва ли он затем осмелится высунуть нос из своего жилища (если оно у него ещё есть, конечно). Одним словом, ему настойчиво намекают, что он не особенно желанный гость, и что ему было бы лучше поскорее заткнуться, или просто исчезнуть... Да-да.

  Заметим, что у наших добрых и оплакиваемых «предков» Каменного Века всякий новоявленный Гений получал приём ничуть не лучший, чем теперь, в настоящее время. Нередко его встречал крепкий удар кремниевым кинжалом между лопаток, или Камнем по Веку, вернее, в глаз (совершенно в традициях эпохи). Довольно забавный способ как следует отблагодарить Господа за его очередной милостивый «дар» человечеству, не так ли? Впрочем, можно сколько угодно говорить и обсуждать это положение вещей, в любом случае никогда и ничего не изменится. Всё останется по-прежнему, так же грубо и нелюбезно... Во все времена гениев принято лупцевать, особенно в хорошем обществе...
  И Дебюсси тоже не смог вовсе избежать специфических проблем, связанных со статусом гения. Долгое время, без удачи его жизнь оставалась очень тяжёлой, и она была тем более тяжёлой, что в нём не было решительно ничего ни от циника, ни от анахорета. Он более чем болезненно переживал свои неудачи. Только чудом он мог писать и развивать своё творчество; нужно удивляться, что ему вообще удалось сохранить себя, не пропасть и не упасть в пропасть.
  Родившийся в Сен-Жермен-ан-Ле (департамент Сена и Уаза), 22 августа 1862 года, Дебюсси, как и положено, учился музыке в национальной Консерватории Парижа. В то время сие громоздкое государственное учреждение находилось на улице Рыбного предместья, где и было основано (в конце XVIII века). Громадное холодное здание, очень неудобное и более чем уродливое на вид – напоминающее скорее одну из местных каторжных тюрем без каких-либо внешних украшений – и тем более, внутренних, всё так..., разумеется.
  В 1884 будущий автор «Прелюдии послеполуденного Фавна» получил свою «законную» Римскую премию, награду, которая официально увенчала окончание обучения и отослала его на временную побывку в Вечный Город. По странности столь же трогательной, сколь и неожиданной, это случилось благодаря личной доброжелательной поддержке Гуно (я имею в виду Шарля). Иначе, я полагаю, Дебюсси наверняка не получил бы эту картонную профессиональную корону всех академиков от музыки – своеобразный аттестат происхождения, просвещения и подлинности первой степени, как дружески шутливо говаривал я ему.

  По моему смиренному разумению, усилие, необходимое для овладения этой премией оказалось для Дебюсси непоправимым ударом, которое проникло в самую сердцевину его существа, как тлетворный яд. Да.
  Для большинства персон – очень почтенных, очевидно – Римская премия в музыке пользуется престижем, которого не имеют подобные дипломы в прочих искусствах. Уже очень долгое время это звание в Живописи не имеет никакого значения, но скорее является знаком ущербности, нисколько не рекомендующим и даже незавидным (если не позорным!). Я несколько раз видел людей, умиравших от смеха перед Римской премией Скульптуры, к её громадному изумлению.
  Почему? Да только потому, что присуждающие эту премию, в большинстве своём отмечены одним недостатком..., они сами по существу являются окаменевшими скульптурами и заживо мертвы в своей Великой Академии. Этот (совсем небольшой) недостаток приводит к тому, что награждение премией производит эффект вроде почётного ордера на арест (Римский арест) и осуждения скорее унижающего, чем возвышающего. Ради справедливости я должен признать, что Дебюсси не извлёк никакой славы из своего несуразного титула. «Блудный сын» был тем произведением, с которым он участвовал в конкурсе (более того, одному парижскому издателю даже взбрела в голову досадная мысль опубликовать эту кантату).
  Но не странно ли видеть человека столь высокого ума – который жёстко порицал преподавание Франка и моего дорогого Мэтра д’Энди, но при этом (одновременно!) доверял государственному образованию? Образованию грубо топорному, глубоко принудительному по сути, – и приводящему к са́мой одиозной вульгарности.

  Внешне Дебюсси походил на мать. Многочисленные фотографии сделали его облик очень узнаваемым. Одарённый от природы очень хорошим здоровьем, лишь за несколько лет до смерти он перенёс первые приступы тяжёлой болезни, которая вскоре должна была его отнять у нас...,[комм. 11] и у вас тоже, – хотел я сказать.
  Его характер, по сути, был очарователен; бурные порывы дурного настроения и вспышки гнева возникали на чистом месте, совершенно «внезапно», не оставляя впоследствии никаких следов злопамятства. И потом он нисколько не обижался на вас за свои собственные выходки, в итоге – из чувства наивного эгоизма..., совсем не лишённого обаяния, уверяю вас...[комм. 12]
  С того момента, как я впервые увидел его, меня неудержимо повлекло к нему, захотелось жить непрестанно вблизи него. Я имел в течение тридцати лет счастливую возможность осуществлять свою мечту. Мы понимали друг друга с полуслова, без сложных объяснений, потому что мы, казалось, были знакомы – всегда.
  И я присутствовал на протяжении всего периода его развития как художника. Квартет, «Песни Билитис», «Пеллеас и Мелизанда» – рождались у меня прямо на глазах... и даже ушах. До сих пор я не могу ещё позабыть те чувства, которые давала мне эта дивная музыка; с подлинным восхищением я дегустировал на вкус и запах эту «туманность» и «расплывчатость», новую и драгоценную – в тот момент.
  И замечательные Пьесы для фортепиано, под его пальцами принимавшие феерические формы, томительные и мурлыкающие с меланхолической нежностью. [комм. 13]

  В течение всей жизни он сохранял очень большую уверенность в себе, даже слишком большую, на мой взгляд. [комм. 14] С какого-то момента она начала препятствовать его «подвижности» и необходимому «разнообразию точек зрения».
  Я очень страдал, наблюдая это.
  Читали ли вы «Консуэло»? Восхищённая преданность Гайдна, которую он испытывал к Порпоре, внушала мне подобную же преданность по отношению к моему великому товарищу...[комм. 15] Теперь я сомневаюсь, что это было правильно...
  Я очень любил слушать, как он играл Шопена – музыканта, которого обожал самым сильным образом. Родственная душа..., никто не играл его лучше: он мог анализировать, понимать и чувствовать Шопена, как мало кто из виртуозов...
  Бедный друг! И правда сказать, доживи он до сегодняшнего дня, мы наверняка стали бы злейшими врагами. Сама жизнь – и «дебюссисты» – приложили бы все усилия, чтобы нас разлучить и злобно разорвать наш союз: мы с ним уже давно не шли одной дорогой; наши горизонты расходились час от часу... Ну так что же из того?..
  Наша столь долгая близость оказалась навсегда разрушенной.

  Увы, реальная свобода мысли в Мире не существовала никогда! Я понимаю, во всех случаях отдаётся значительное предпочтение собственным идеям – свои себе, мои мне, его ему... – понятно, что чьи-то чужие вероятнее и скорее всего покажутся ущербными и совершенно неинтересными, а возможно, и вполне достойными удушения. Такой способ поведения слишком обычный и слишком человеческий, чтобы я видел здесь повод для какого-то отдельного упрёка. Личность сама себя объясняет и затем навязывает свою мысль, которая жестокими и неучтивыми средствами добивается всеобщего одобрения..., или уважения. Таким образом поступают все предвзятые персоны – без малейшего стеснения, впрочем. Да.
  И всё же, как мы можем смириться, без кивания головой во все стороны — с тем, что серьёзные интеллектуалы могут пользоваться такой удобной и такой не элегантной тактической уловкой? Я сам себя об этом спрашиваю, понизив голос до баса, бас-кларнета или даже фагота, если вам так приятнее...
  А между тем, мы видим это перед собой практически каждый день – или, по меньшей мере, раз в два дня. И я говорю себе так: человек, нам подобный, даже один из нас – неужели он столь ненасытен и жаден, бедняга?.. Тщеславен?.. Жесток?.. Хм!..

  Пожалуй, я позволил бы себе разобрать и ещё один частный вопрос, который служит предметом постоянно возникающих противоречий между различными критиками: это так называемый теоретический «дебюссизм». [комм. 16]
  Эстетика Дебюсси во многих его произведениях близка символизму: она импрессионистична во всём его творчестве. Простите мне слишком простые слова: но не я ли был тому отчасти причиной?..
  По крайней мере, так говорят. И вот пояснение, если угодно:
  Когда мы впервые встретились, в самом начале нашего общения он был как промокашка, насквозь пропитан Мусоргским и кропотливо искал свой путь, который ему никак не удавалось нащупать и отыскать. Как раз в этом вопросе я его далеко переплюнул: ни Римская премия..., ни «премии» каких-либо других городов этого мира не отягощали мою походку, и мне не приходилось тащить их ни на себе, ни на своей спине... Ибо я человек в роде Адама (из Рая), который никогда не получал премий, но только крупные шишки – большой лодырь, несомненно.

  В тот момент я писал «Сына звёзд» – на текст Жозефа Пеладана; и много раз растолковывал Дебюсси необходимость для нас, французов, наконец, освободиться от подавляющего влияния Вагнера, которое совершенно не соответствует нашим природным наклонностям. Но одновременно я давал ему понять, что нисколько не являюсь антивагнеристом. Вопрос состоял только в том, что мы должны иметь свою музыку – и по возможности, без немецкой кислой капусты.
  Но почему бы для этих целей не воспользоваться такими же изобразительными средствами, которые мы уже давно видим у Клода Моне, Сезанна, Тулуз-Лотрека и прочих? [комм. 17] Почему бы не перенести эти средства на музыку? Нет ничего проще. Не здесь ли скрывается настоящая выразительность?
  Это и была исходная точка правильного пути плодотворных поисков, почти совершенным образом воплотившихся – и даже дававших первые зелёные яблоки, но... Кто мог показать ему пример? Продемонстрировать уже сделанные находки и открытия? Показать землю, в которой следует копать? Предоставить ему первые яркие доказательства и достижения?.. Кто?..
  Я не хочу отвечать: меня это больше не интересует.

  Фатальным образом этот мир устроен так, что уходящие поколения год за годом теряют свою «жизненную силу». Но при этом они, возможно, приобретают и какие-то другие доблести... Впрочем, всё имеет и свой предел. Со времён наших любезных доисторических предков – тех самых, о которых я вам уже единожды говорил – дух человечества нисколько не изменился. До сих пор его можно найти в том же месте, где он был и в первобытные времена, и ещё задолго до них: ...внутри черепной коробочки мужчины – и женщины (когда она есть).

Эрик Сати  
(закончено в августе 1922 года)




– Эту статью я накидывал очень давно, кусочками, урывками..., и почти бесцельно. Слишком тяжёлая, для меня... Слишком лёгкая, для вас... И всё это только ради того, чтобы не понять, ещё раз. Но продолжать молчать было глупо. Сотни раз произнесённое другими, я должен был когда-то сказать и сам. Эту статью мне заказал (или якобы заказал) амэрэканский журнал «Ярмарка тщеславия». Название очень подходящее для Клода..., да, неплохое... Это был очень «добрый» заказ..., от Сильвии..., меня попросили [комм. 18] написать несколько статей, чтобы просто заплатить..., и очень неплохо заплатить. — Но всё-таки жаль, что её так и не опубликовали.





Эрик Сати, Юр.Ханон  (1922-2002 гг.)

«Воспоминания задним числом».









Ком’ ментарии

...в лучших традициях «Je retire», и без лишних слов, пожалста...
Поль Гаварни (~1840-е) [15]


  1. Для начала последует кое-какая библио’графическая справка, чтоб вам знать... — Означенное на этой странице эссе Эрика Сати под (достаточно нетрадиционным для Сати) названием «Клод Дебюсси» не входит ни в один цикл статей Эрика Сати и стоит совершенно особняком в его эссеистском наследии. Эта статья, долгое время существовавшая только внутри головы Эрика Сати (а также в виде тезисных зёрен и эскизов), была закончена начисто между 15 и 25 августа 1922 года по «заказу» Сибилл Харрис, американки, весьма внимательной, а временами даже и заботливой поклонницы творчества Эрика Сати. Это можно утверждать (& утвердить) наверняка. Но дальше начинаются некоторые неясности или (даже) тайны, если не возражаете...
    В начале лета, вероятно, в июне, во время одной из встреч с Сибилл Харрис, Эрик (будучи слегка в ударе), уступив её просьбе, рассказал об истории своих отношений с Дебюсси. И по форме, и по существу..., сия устная сага произвела на слушательницу изрядное впечатление. И немудрено. Говоря по сути, среди этих слов содержалась настоящая бомба (относительно происхождения импрессионизма), — в те времена совершенно не известная широкой публике. Только узкий круг подлинных интерессантов (вроде Равеля, например) знали о предмете не понаслышке. И тогда Сибилл Харрис стала упрашивать Сати выложить всю канву своих отношений с Дебюсси на бумагу, подкрепив свои просьбы — ощутимыми ассигнованиями. Заказанная (якобы) для Нью-Йоркского журнала «Ярмарка тщеславия», статья «Клод Дебюсси», тем не менее, не была там опубликована — ни в 1922 году, ни когда-либо позднее. Вполне допускаю, что факт публикации не особенно и предполагался, а для Сибилл это был только способ подтолкнуть «творческий процесс» и одновременно помочь Сати деньгами, которые она заплатила ему сама, тотчас по получении статьи. — Спустя три года, в июле 1925 года (после смерти Эрика Сати) мадам Харрис зачем-то вернула все сохранившиеся у неё документы, кроме личных писем — брату автора, Конраду Сати. В заветной папке (в том числе) оказалась и статья «Клод Дебюсси», которая пролежала мёртвым грузом ещё десять лет, пока не была опубликована (буквально, по случаю). И здесь, говоря без обиняков, была реальная угроза, что этот документ и вовсе пропадёт (как произошло пятью годами позднее с большой частью архива). Тем не менее, этого не случилось, а спустя ещё 60 лет — «Клод Дебюсси» заговорил и по-русски. Впервые в своей биографии.
    Русский вариант текста (на русском же языке) был впервые опубликован в книге: Эрик Сати, Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом». — СПб.: 2010 год (Центр Средней Музыки совместно с издательством «Лики России»), однако там он не был снабжён и десятой долей прибавленных здесь комментариев.
    При этом неплохо бы запомнить, что текст эссе, помещённого здесь, — правдивее чем сама правда. Или (иначе говоря) даже правильнее, чем первоначальный вариант, писанный рукой Эрика по-французски... Проще говоря, русский текст категорически не выдаёт себя за точный перевод (в традиционном понимании этого слова). Именно так. И прежде всего, он весьма чувствительно отличается от французского оригинала. Не искажая смысл, но подчёркивая интонацию и усиливая игру тона (и полу-тона). По своему жанру эта «странная трансляция» находится где-то в промежутке между соавторством, поэтическим переводом и литературной адаптацией. Такие условия диктовала сама (по себе) манера Эрика Сати обращаться со словами, не предполагающая перевода текста, но только — воспроизводство «духа и буквы».
  2. К слову сказать, Равель в тот раз не ограничился дегустацией одного Сати, — он двинулся дальше, откопав (почти из могилы) ещё одного предтечу и однокурсника Дебюсси (по годам учения в консерватории) по имени Эрнест Фанелли. Правда, там не было никакой дружбы, и прямого взаимодействия также не прослеживалось. Но второй предтеча, опередивший дебюсси на несколько шагов — был налицо (чуть подробнее я об этом упоминал здесь, в серийной сатистической статье). Между прочим, затея Равеля с вытащенной из парижских подвалов мумией Фанелли раздражила уже не только одного Дебюсси, но и «главного предтечу» — Эрика. И здесь, кстати сказать, берёт своё начало ещё одна история: хронической (непроходящей и непреходящей) досады Сати на своего ученика и последователя, «импрессиониста №2»...
  3. Написанное здесь Луи Лалуа не есть правда, и даже не пол-правды, как было бы проще всего подумать. Многолетний друг и биограф Клода Дебюсси, разумеется, Лалуа не раз присутствовал при факте общения Сати и Дебюсси — при том, полностью находясь на стороне второго и разделяя его оценки & (о)суждения. Но и кроме того, есть ещё одна веская причина: Лалуа — верный человек профессионального и академического клана музыкантов, вдобавок, чиновник от музыки. А потому суждения его проникнуты также духом клановой солидарности и господствующего типа отношения к «чужому». — И наконец, ещё одно, последнее (надеюсь): уже после смерти Дебюсси (в 1922-24 годах) Сати и Лалуа «связала» достаточно подробная история враждебных отношений, в течение которой было сказано немало жёстких слов — на грани оскорбления. Часть из них, кстати сказать, можно найти и здесь, в нескольких соседних статьях (за углом). К примеру, приведу одну из фраз Сати: «печально известный Луи Лалуа (более гадкий, чем обезьяна, но такой же хитрый)...» И всё же, некоторым суждениям Лалуа о Сати не откажешь в особой точности.
  4. На фотографии — Клод Дебюсси и Эрик Сати (в гостиной, перед зеркалом, по центру — отражение Эммы Бардак, второй жены третьего Дебюсси). Некоторым любопытствующим я бы отдельно посоветовал поглядеть (не без особого внимания) на двух «друзей» в кадре. Разительным образом отличаются выражения лиц Сати и Дебюсси. Сати, как всегда ироничный, — застенчиво и отчасти неловко улыбается, глядя на фотографа (между прочим, Игоря Стравинского). Совсем не таков Дебюсси. Словно совсем не занятый фотографированием, он вперил довольно сердитый пристальный взгляд (будто перочинный ножик) прямо в своего «предтечу». И здесь остаётся только констатировать: снимок сделан как раз в те несчастные времена, когда Дебюсси особенно сильно злился на своего старого друга и учителя, не исключая прямых выговоров и недовольных скандалов. Именно тогда Морис Равель устроил несколько (провокационных) концертов Сати в Париже, и пресса вовсю трубила о новом открытии «Первого импрессиониста», между прочим, предтечи Дебюсси и Равеля (не исключая и самого́ Игоря Стравинского).
  5. Эта фотография выглядит тем более пикантной, что Игорь Стравинский (на тот момент — автор балета «Жар-птица») фотографировал сразу двух своих очевидных «предтеч», объектов подражания & обожания. Явный последователь импрессионизма (в раннем творчестве), Стравинский вполне мог называть Дебюсси своим учителем и предшественником, а Сати, в свою очередь, был предтечей и учителем Дебюсси. Таким образом, в одной комнате собрались три поколения импрессионистов, в основном — бывших.
  6. Говоря иными словами, только дворняжка или человек, лишённый личного сознания (на худой конец, хотя бы рефлексии) способен вести себя подобным образом, — тем более это суждение верно, что Дебюсси себя вёл так — систематически, чтобы не сказать: «всю жизнь». Между прочим, подобные проявления не бывают одиночными (или локальными). Так или иначе, масштаб личности проявляется на всех этажах её деятельности. Даже сам Сати (со всей деликатностью) говорит об этой черте своего доброго «друга»: В течение всей жизни он сохранял очень большую уверенность в себе, даже слишком большую, на мой взгляд. С какого-то момента она начала препятствовать его «подвижности» и необходимому «разнообразию точек зрения». И прежде всего, эту «неподвижность» (не вполне точно названную Эриком) очень легко обнаружить даже на поверхности биографии (не слишком углубляясь внутрь черепной коробки). Достаточно яркое (но очень узкое) открытие стиля импрессионизма, приобретённое Дебюсси (совсем недорого) у своего друга, стало единственным плато, на котором он построил всю свою жизнь, — закончив внутреннее движение (читай: развитие) ровно в тот момент, когда ему наконец-то удалось покинуть нестройные ряды вагнеристов. Всё остальное в его композиторской карьере зависело только от меры личного дарования. Но и кроме того, очень хорошо заметно, как масштаб личности (и просто ума) Дебюсси резко ограничил его понимание (и как следствие, применение) открытия Эрика Сати. В течение всех последующих лет он оставался только художником (цеховым ремесленником), принявшим новую идеологию (не более чем — методику) и упорно утаптывавшим открывшуюся для него площадку. Средствами музыки он весьма убедительно реализовал предложенную ему схему (хотя и на уровне выше среднего, но всё же — достаточно однообразно), всё это время не выходя за пределы не только искусства, но и своего понимания этого искусства. И в этом смысле контраст между Сати и Дебюсси выглядит более чем наглядным. Безусловно, два этих лица не только разных масштабов, но и несопоставимых уровней. — Тем более отвратным поступком на этом фоне выглядит фактическая подлость, пожизненно совершённая учеником против своего дарителя.
  7. На всякий случай, если кое-кто уже успел позабыть (за последние годы, десятилетия и века), что такое «су», совсем не вскользь упомянутое Эриком Сати, то напоминаю: это мелкая (к тому времени) монета, до некоторой степени подобная русской копейке. Или нерусской (тоже подобная). — Что же касается начальной по’этической формулировки: «сидя в лесу без единого су», то её я оставляю целиком на совести этого... с..ного Ханона.
  8. Повторяю ещё раз (для слабых и нищих): приведённый ниже вариант русского текста статьи Сати «Три кандидатуры одного меня» был впервые опубликован в книге Эрик Сати, Юрий Ханон: «Воспоминания задним числом» (стр.506-511). — Сан-Перебург, Центр Средней Музыки (совместно с изд(ев)ательством «Лики России»), 2010 год. — И ещё раз не премину напомнить вот о чём... Русский текст по существу не является переводом в традиционном понимании этого слова и ощутимо отличается от французского оригинала, в чём нетрудно убедиться, послюнив палец (например, третий). — По своему жанру русский вариант эссе (в редакции Сати-Ханон) находится где-то в (узком) промежутке между соавторством, поэтическим переводом и литературной адаптацией. Чтобы не говорить более грубых слов.
  9. И в самом деле, как я уже говорил выше, появление импрессионизма в музыке было вполне подготовлено предыдущим развитием живописи, и к началу 1890-х годов не только созрело, но и перезрело. Усилиями консерваторских консерваторов и академических академиков — в современной французской музыке царил застой и неимоверная скука, когда «даже» группа далеко не свежих парижских вагнеристов (под предводительством д’Энди и Шоссона) воспринималась как «возмутители спокойствия» и смутьяны. Между тем, ничего по-настоящему нового, оригинального (и вдобавок, национального) в музыке уже давным-давно не появлялось. И вот на этом-то фоне (как луч цвета в сумрачном болоте) откуда ни возьмись выскочил Дебюсси, выросший из рядов вагнеристов — и внезапно переродившийся в их злейшего врага. Впрочем, виновником столь впечатляющего «перерождения» личности был не только тайный демон-Сати, но и ещё одна жестокая неудача, постигшая Дебюсси на личном фронте. Подробнее об этом деле уже давно можно справиться в одной (практически, соседней) статье, если не шутите...
  10. «Я имел удовольствие присутствовать (только присутствовать?) при вылупливании Дебюсси из «яйца»... — Словно по многолетней привычке подчиняясь некоему глубоко выстраданному и отработанному (типично придворному!) этикету, Эрик Сати начинает свою статью с длинной цепочки галантных расшаркиваний и поклонов. Отчасти они напоминают (и в точности воспроизводят) тот тон, глубоко опосредованный, уклончивый и смягчённый, который Сати постепенно выработал за первые годы общения с Клодом Дебюсси — и затем удерживал (консервировал) в течение двух десятков лет. Избегая прямого столкновения и уклоняясь от обсуждения жгучих личностных проблем. — Именно он, этот (не)притворно-придворный тон постепенно, шаг за шагом и завёл их «странную дружбу» — в окончательный тупик. Хотя (я пред’полагаю), не будь этого тона, их связь не продлилась бы и пары лет.
  11. «Тяжёлая болезнь» Дебюсси, первые «приступы» которой он пережил только «за несколько лет до смерти» — это рак прямой кишки, обнаруживший себя осенью 1915 года. Первое время врачи скрывали от Дебюсси точный диагноз (чтобы не травмировать психику пациента), одновременно подготавливая его к первой операции. Состоявшись 7 декабря 1915 года, она была сравнительно успешной, что позволило пациенту прожить больше двух лет. В начале 1916 года, впрочем, диагноз стал Дебюсси известен. Состоятельный (богатый, я хотел сказать) пациент, массу средств он потратил на десятки консилиумов и новейшие приёмы медицины (включая облучение радием, тогда ещё экспериментальное дело). Особенного успеха он на этом поприще не снискал. Кстати сказать, в то же самое время Сати отчаянно нуждался, голодал и жил в крайней нищете. Но ни единого разу Дебюсси не только не помог своему «другу-предтече», но и даже не сделал ни одного предложения в подобном тоне. — Вынужден констатировать, что подобным, с позволения сказать, контингентом ныне (спустя ровно сто лет) окружена и моя жизнь, так же.
  12. Спустя столько лет..., с ироничной деликатностью и даже опаской (почти на цыпочках), Сати описывает достаточно тяжкое и неприятное свойство характера своего «велiкого друга», — свойство, которое он сполна познал на своей шкуре. Находясь в раздражении или гневе по любому поводу, (в том числе и по такому, в котором был виноват сам) Дебюсси мгновенно наливался кровью, багровел и начинал орать, угрожать и оскорблять — причём, Сати доставалось чаще других. И прежде всего — за безответность. Под градом воплей Сати, как правило, терялся, молчал или (в крайнем случае) пытался слегка оправдываться. Затем же, когда буря утихала, Дебюсси (как бы ни были неуместны, нелепы и даже глупы его угрозы и оскорбления) никогда не извинялся и не признавал своей неправоты. И даже более того, крайне раздражался, если ему как-то напоминали о прежней несправедливости. По правде сказать, у меня в молодые годы был похожий по характеру приятель (почти друг): самовлюблённый, упрямый самодур. К сожалению, ко всем своим несомненным достоинствам, он к тому же — не был «Клодом Дебюсси», но всего лишь патентованным ничтожеством, обычным обывателем, хотя и с большими задатками, но оставшимися совершенно неразвитыми (как это часто бывает). По своему опыту должен сказать: претерпевать подобное (прямо скажем, хамское) поведение довольно неприятно и даже вредно. Спустя годы эти эскапады возвращаются тяжкими последствиями (что очень видно в случае Сати). А иногда и остаются — навсегда.
  13. Едва ли не в каждом абзаце заметно, до какой степени отрывиста и отрывочна эта статья, набранная буквально — из отдельных фраз, заметок, записей на клочках или в тетрадках. И одновременно происходит словно бы поиск тона, постоянно откладывающий то главное, ради чего и следовало страдать над этим текстом. Процесс — едва ли не в тонкостях совпадающий с двадцатью годами прошлых отношений с этим Дебюсси. — Честно говоря, не хотелось бы когда-нибудь снова иметь присутствие при подобном... процессе.
  14. И снова Сати деликатен (почти на цыпочках). В том случае, когда нужно сказать о чудовищной самоуверенности и самовлюблённости (невзирая на степень таланта, а также успеха самого́ Дебюсси — или его творчества), он мягко упоминает о «большой уверенности в себе». Так, словно бы это «почти достоинство»..., почти амэрэканское, в конце концов.
  15. История отношений Гайдна и Порпоры — безусловно, заключалась внутри одного Гайдна (с его ужасающими комплексами и слабостями). Совершенно под’стать той же начинке развивались отношения Дебюсси и Сати. В некотором смысле их альянс имел садо-мазохический оттенок, когда самовлюблённость и успехи одного накладывались на комплекс неполноценности и хронические неудачи другого. И только к началу 1910-х годов наступил перелом, когда Сати (прежде всего, в публичном смысле) вырвался из тени своего «велiкого друга» и ученика. Наконец, Великому Парсье прискучило унижать себя в присутствии маленького визиря, в последние годы превратившегося в окончательного зануду...
  16. Собственно, этот частный вопрос — и есть то безусловно главное, ради чего была рассказана, заказана, написана (и прочитана) вся эта статья. Проще говоря, с этого места начинается всё самое ценное...
  17. Достаточно странная деталь (без особенных далеко идущих выводов): перечисляя основных художников-импрессионистов (Клода Моне, Сезанна и Тулуз-Лотрека), Сати не упоминает меж ними имя как раз того художника, который был для него (в те времена) любимым и стал очевидным прообразом для его собственного варианта раннего импрессионизма. Со всеми стилевыми, линейными и красочными различиями. — В данном случае я (равно как и Эрик) имею в виду Пюви де Шаванна, незаслуженно подвергнутого умолчанию.
  18. «Сильвия» (или Сильви́) — под этим именем (слегка офранцуженным) в нижнем комментарии Сати имеет в виду ту же мадам (миссис) Сибилл Харрис. Впрочем, это намеренно искажённое произнесение (Сильви́, а не Сибилл и не Сивилла какая-нибудь) отнюдь не случайно. Дело тут идёт о том, что с именем «Сильвия» у мсье Сади (в прошлом) было связано несколько ассоциаций, местами — весьма существенных и даже тонких... Одна из которых, кстати, имела прямое отношение к пресловутому импрессионизму — причём, как раз в те времена, когда великiй «Клод Дебюсси» (ярый вагнерианец) ещё не познакомился с этим Эриком, а потому даже и не помышлял ни о каком «Сезанне с Тулуз-Лотреком». Всё это случилось на целых шесть лет позже.


Ис’ точники

Ханóграф: Портал
EE.png

  1. Эрик Сати, Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом». — Сана-Перебур, Центр Средней Музыки (& «Лики России»), 2010 год, ISBN 978-5-87417-338-8. — стр.506-511.
  2. Иллюстрация.Клод Дебюсси (~ 1893 год), фотография, сделанная в доме у П.Льюиса (без точной датировки). Из книги: Клод Дебюсси. «Избранные письма» (сост. А.Розанов). — Л.: Музыка, 1986 г.
  3. 3,0 3,1 3,2 3,3 3,4 3,5 3,6 3,7 3,8 Эрик Сати, Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом». — Сан-Перебур, Центр Средней Музыки (при участии издательства «Лики России»), 2010 год.
  4. Иллюстрация.Сусанна Валадон. «Портрет Эрика Сати» (1893) — масло, холст, мазня, 41 × 22 см. (1893 — собственно, это и был единственный год, когда она могла написать этот портрет с оригинала).
  5. Иллюстрация. — Эрик Сати и Клод Дебюсси у дверей дома Дебюсси (точнее говоря, Эммы Бардак) на улице Булонского Леса в Париже. Весна (скорее всего, 15 апреля 1910). Дебюсси как всегда чем-то недоволен.
  6. Иллюстрация.Морис Равель: композитор (и тихо добавим: пожизненный должник Эрика Сати, импрессионист №2 с лицом жокея). С почтовой открытки, ~ 1905-1910 год (до войны)
  7. L.Laloy. «La Musique retrouvée». — Paris, 1928. — pp.257-258
  8. проф. Г.Т.Филенко, «Французская музыка первой половины ХХ века». — Ленинград, «Музыка», 1983 г. — 232 стр.
  9. R.Dumesnil, «Histoire de la Musique», t.IV. — p.215
  10. проф. Г.Т.Филенко, «Французская музыка первой половины ХХ века». — Ленинград, «Музыка», 1983 г. — 232 стр.
  11. Иллюстрация.Igor Stravinsky, portrait de Debussy avec Satie, 1911, archive Robert Caby, Paris.
  12. А.А.Ахматова. Собрание сочинений в 6 томах. — М.: Эллис Лак, 1998 г. — «Мне ни к чему одические рати...» (1940 г.)
  13. Иллюстрация.Дебюсси (~ 1908 год), фотография Феликса Надара (без точной датировки). Claude Debussy ca 1908, foto av Félix Nadar.
  14. Иллюстрация.Эрик Сати, Париж, студийная фотография ~ 1919-21 года, в период нескольких премьер «Сократа» и во время работы над балетом «Прекрасная Истеричка».
  15. Иллюстрация.Поль Гаварни, «Cavalleria trombettista sul cavallo» (Отъезжающие). Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.


См. также

Ханóграф : Портал
ESss.png

Ханóграф : Портал
ES.png





см. ещё дальше →




... в ссылку ...

Эта объёмная & объёмистая статья была сделана
в качестве аппендикса, рудимента и остатка
по окончании работы над прецедентом «Воспоминаний задним числом»
( по материалам, оставшимся за пределами книги ).
Спустя три года (на основе настоящего эссе) викитеке была подарена, пожалуй,
слишком уж щедрая для этого места статья под похожим именем (и фамилией):
Эрик Сати, Юрий Ханон : « Клод Дебюсси »








Red copyright.pngAuteur : Юрий Ханон.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Хранцузский перевод: Эрика Сати ПервогоRed copyright.png  All rights reserved.

* * * на эту статью могут поднять руку только авторы.

— Желающие сделать поправки или потравки, могут довести их до нас посредством отправки — через одно место.

* * * публикуется не впервые, сокращённый перевод на французский — Эрика-предтечи, текст, редактура и оформление текста: Юрий Хано́н.



«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»