Альфонс Алле (Альфонс Алле. Лица)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Альфонс Алле, человек без центра »
автор: Юрий Ханон
Шарль Кро, химический поэт Эмиль Гудо, поэт финансов

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png


Содержание



Человекбез  центра

( статья — ни - о - чём )
...Альфонс Алле, человек слов, — я же сказал!..
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [1]

для с’Правки

Альфо́нс Алле́ — подождите ещё немного..., и я, быть может, объясню: что́ здесь делает этот странный человек..., — человек без центра, если будет угодно знать...
Во-первых, он здесь, потому что родился. А с ним это всё-таки произошло..., пардон. Сейчас сообщу минимальные подробности.
Alphonse Allais родился 20 октября 1854 (г...ода) в портовом городке Онфлёр департамента Кальвадос... (означенный Онфлёр — это старинный угасающий город, находящийся на берегу Ла-Манша в месте (в)падения в него небольшого (пука) Сена). А во-вторых..., — впрочем, нет. Наплевать... — Короче говоря, чтобы попусту не тянуть резину, скажу, что вскоре он — умер. Это (с ним) случилось достаточно давно..., в результате прожитой жизни..., как это традиционно принято в человеческом обществе. Он умер — 28 октября 1905 года, тоже на сене, только в его среднем течении, — где когда-то давно позябал заштатный провинциальный городок Париж (или Лютеция, — говоря по-нашенски, по-свойски).

Суммируя всё сказанное выше, вынужден сообщить, что месье Альфо́нс — (Алле́, в данном случае) — до некоторой степени французский журналист, писатель и — главное! — эксцентричный юморист очень чёрного цвета,[комм. 1] — до сих пор известный своим острым языком и абсурдистскими выходками, на четверть века предвосхитившими известные эпатажные выставки дадаистов и сюрреалистов 1910-х и 1920-х годов. — Пожалуй, достаточно. На первое время этого знания вам хватит, мадам.

Не исключая — и всего остального...

Кроме того..., как бы это ловчее выразиться... м-м-м. В общем, имейте в виду: кроме того, означенный журналист Альфонс Алле (теперь) известен, как «скрытый» родоначальник и предтеча концептуализма и минимализма в литературе, живописи, музыке и даже — в кино. Своей похоронно-эксцентрической пьесой «Месть Магнума» (1893-1895) он более чем на полвека предвосхитил минимализм в театре и беллетристике.[2]:7-9 Это — раз.
Более чем за четверть века до всемерно всемирно раздутого «Чёрного квадрата» дяденьки Казимира Малевича, в 1882-1884 годах Альфонс Алле выдумал свою «монохромную» «живопись» (белые, красные и жёлтые прямоугольники в рамках стиля рококо). И хотя многие якобы-исследователи якобы-супрематизма считают, что право первой ночи на «чёрный почти квадрат» (1882 год) формально принадлежит его приятелю тех времён, тоже фумисту и писателю-юмористу Полю Бийо,[3]:428 — я вынужден всех окончательно огорчить и сказать, что это — категорически не соответствует действительной действительности. Не только «не чёрные не квадраты», но даже и сам «чёрный не квадрат» придумал, изобрёл, создал и единолично назвал — тоже он, Альфонс Алле, за что (вечно) неблагодарное человечество будет благодарно ему по гроб, разумеется.
И наконец, — «на конец», говорю я, — своим высочайшим произведением, «Похоронным маршем на смерть Велiкого Глухого» Альфонс Алле на пятьдесят пять лет опередил эпатажную минималистическую музыкальную пьесу «4′33″» Джона Кейджа, представлявшую собою четыре с половиной «минуты молчания».[2]:7-9

Почти всю свою жизнь... (не исключая, впрочем и бо́льшей части своей смерти) — Альфонс Алле был экстремально экс’центричен. Да-да, я не оговорился. Всё так. — Он был экс’центричным писателем, экс’центричным художником и экс’центричным человеком, а кроме того, он был природным экс’центрическим философом в полном смысле этого слова. Его творчество и способ вести себя обладали признаками тотальной тотальности. Он был эксцентричен везде. И не только в своих рассказах, афоризмах, притчах, не только в музыке, стихах или «картинах», но и в са́мой привычной бытовой жизни. Он был эксцентричен каждый день, каждый час, а иногда — даже каждую минуту. Он был экс-центричен, потому что ни в чём для него не было — центра...[2]:7-9 Или..., по крайней мере, мало в чём. Было... Как ни крути, но он был таков. А не таков он — не был. И это лишний раз подчёркивает безрадостное положение вещей.

После 1917 года.

— Вот почему было бы категорически неправильно, если статья про него хотя бы в небольшой степени не была бы такой же, как он сам. Не слишком-то энциклопедической, но слегка — экс’центрической.

— Такой статьёй, в которой не было бы Центра. И — не более того.


Краткая бео’графия


...в ту ветреную осеннюю ночь во Франции (в бывшей Франции, — я хотел сказать) родилось очень мало Альфонсов...
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [4]

Альфонс Алле выбрался на этот свет 20 октября 1854 года в городе Онфлёре (департамент Кальвадос). Кажется, я повторяюсь. — Это был маленький хиреющий портовый городок на берегу Ла-Манша, в том месте, где в Пролив вливаются грязные воды всефранцузской Сены. Октябрь. Канал. Пролив. Дым до небес... — У меня есть сведения, что в ту ветреную осеннюю ночь во Франции родилось очень мало Альфонсов. А в Онфлёре — и того меньше. Практически, всего один. Этот. — Кстати говоря, в тот же день (а именно, 20 октября 1854 года) бывшие французы впервые увидели на своих улицах газовые фонари. Это было эпохальное нововведение.
Вот почему этот Альфонс..., — пардон, — этот Альфонс Алле имел полное право говорить: «Я только родился — и уже офонаревшим»!
Отец Альфонса (а ведь у него и в самом деле был отец, как это ни странно слышать) содержал аптеку... Или нет, это неудачная фраза. Всё было напротив, — это аптека содержала отца... Проще говоря, они понемногу, чередуясь и меняясь местами, содержали друг друга: его отец и его аптека. И здесь я вынужден сделать небольшое отступление... — Дело в том, что в старые времена профессия фармацевта состояла не столько в том, чтобы продавать готовые лекарственные препараты, сколько в том, чтобы выписывать рецепты, смешивать порошки и дозировать жидкости. Таким образом, господин Алле-старший был, прежде всего, химиком и лаборантом, ну..., и ещё немного — этим..., участковым... (участковым врачом, — я хотел сказать, — чтобы никого не вводить в заблуждение). Его обязанностью было принимать больных после врача и врать им — в свою очередь... В общем, если сказать короче: отец Альфонса был фармацевтом. — Раз и навсегда запомним это важное слово и замолчим.

Думаю, сказанного вполне достаточно, чтобы закончить пустые разговоры.

Тем не менее, я продолжаю. — Альфонс Алле отправился на тот свет 28 октября 1905 года прямо там, в Париже (на Сене). Так получилось. Спустя всего 51 год после рождения его поразила довольно жалкая (по сравнению с ним) эмболия лёгких, которая и стала основной причиной его смерти. По странному стечению (обстоятельств) Альфонс Алле умер в одной из комнат отеля «Британия» (Britannia), что находится на рю Амстердам, неподалёку от кафе «Остен-Фокс» (Austin-Fox), где ещё при жизни Альфонс Алле провёл целую массу свободного времени (а разве не всё оно было свободным?).[5]:116-117 Накануне врач (в смысле — доктор) строжайшим образом прописал ему битых шесть месяцев валяться как бревно, не вставая в постели, — только тогда выздоровление представлялось возможным. В противном случае — смерть.
«Забавные люди, эти врачи! Они что́, серьёзно думают, будто смерть страшнее, чем битых шесть месяцев в постели»! — Едва только врач скрылся за дверью, Альфонс Алле быстро собрался и провёл чудный вечерок в ресторане,[6]:p.XLVIII — а приятелю, который проводил его обратно до гостиницы, он успел рассказать свой последний «анекдот»:

«Имейте в виду, завтра я буду уже труп! Вы найдёте, что это остроумно, но я уже не стану смеяться вместе с вами. Теперь вы здесь останетесь смеяться — без меня. Итак, завтра я буду мёртв!..» [2]:10

В полном соответствии со своей последней весёлой шуткой, он скончался на следующий день, 28 октября 1905 года... — О..., это был поистине чудесный денёк!.. — уж можете мне поверить...

…Как говорила вдова человека, умершего после консилиума трёх лучших врачей Парижа:
«Но что же он мог сделать один, больной, против троих — здоровых? » [2]:11
( Альфонс Алле, « Всячина » )



Ещё одна краткая бео’графия


...по несчастной случайности Альфонс оказался в семье вторым ребёнком...
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [7]

Один французский писатель (знаете ли, был такой) по имени Альфонс Алле родился 20 октября 1854 года в крайнем для Франции городке Онфлёре (департамент Кальвадос, Нормандия, неформат) по адресу Верхняя улица, дом 119.[2]:11 Спустя каких-то жалких двенадцать лет на расстоянии нескольких шагов от этого места по адресу Верхняя улица, дом 122 родился такой же композитор, как и Альфонс Алле писатель — Эрик Сати (прошу прощения за банальность). — Идём дальше. Как говорил один из этих обоих: «мы ещё вернёмся к этому сюжету». И точно: вернёмся, даже если бы того и не желали.

По несчастной случайности Альфонс оказался в семье вторым ребёнком (хотя и первым сыном) — после своей старшей сестры Жанны-Розы-Матильды. Он родился в семье ап’текаря Шарля-Огюста Алле..., и его жены Альфонсины, в девичестве Вивьен (Vivien). Ребёнок (имея в виду этого Альфонса) был крещён 28 октября в церкви Св.Екатерины и на следующий день в местной газетёнке «Онфлёрское Эхо» (согласно сложившейся традиции) было напечатано объявление о его рождении.[6]:p.V Онфлёр, — в те времена это был маленький портовый городок на берегу Ла-Манша.
Позднее, оттирая пот со лба, Альфонс будет не раз вспоминать про свой дорого́й Онфлёр, что «...там было до смешного жарко…, для такого маленького городка».[2]:15

И Альфонс Алле, и Эрик Сати — оба в детстве посещали коллеж, находящийся под руководством устрашающего директора Артура Будена (Arthur Boudin), откуда вынесли самые неприятные воспоминания о годах учения и тех людях, которые «учат». Запомним эту маленькую деталь.[5]:941-942 — Но увы, далеко не только один Буде́н был бе́ден среди бу́ден. Когда в семье кто-нибудь заболевал и требовалась серьёзная консультация, из Руана срочно вызывали звали друга семьи, доктора Флобера, который после враческой помощи охотно усаживался за семейный стол и продолжал в том же духе, много рассказывая о своём знаменитом братце.[6]:p.V-VI — Это был не лучший пример..., для начинающего фармацевта, разумеется.

Наскоро закончив обучение и получив к семнадцати годам гордое звание бакалавра, Альфонс Алле (в качестве ассистента или даже стажёра) — поступил в аптеку собственного отца, находившуюся на той же самой «Верхней улице, только немного пониже», (точнее говоря, поближе к началу).[5]Быть ассистентом собственного отца…, не так плохо уж и для (карьеры) молодого человека. Тем более, из Онфлёра (департамент Кальвадос, Нормандия, третья Франция). Удивительным образом выглядел этот человек (видимо, нормандец). Только представить себе эту потрясающую картину: блондин..., высокого роста..., — теперь это такая редкость для Франции! Даже не пытаюсь возражать.[8]:6 Отец Альфонса, заранее замирая от гордости, лелеял честолюбивые мечты..., фармацевт этакий! — втайне он наметил для старшего сына карьеру великого химика или — ещё более великого фармацевта. — Будущее покажет: Альфонс Алле с треском оправдал все надежды своего аптечного отца. Он стал более чем химиком и далее чем фармацевтом. Однако поначалу было не всё так просто. Смешение жанров, мой друг, нигде не даёт быстрого и надёжного результата. Уже самое начало деятельности Альфонса в семейной аптеке оказалось весьма многообещающим. В качестве дебюта Альфонс провёл несколько смелых опытов по воздействию на пациентов высококачественного плацебо своей оригинальной рецептуры, синтезировал несколько оригинальных поддельных лекарственных препаратов, а также «собственноручно» (засучив рукава) поставил несколько необычайно интересных диагнозов. О своих первых маленьких аптечных триумфах он (не без затаённого удовольствия) расскажет не сейчас..., немного позднее, в своей реалистической сказке: «Высоты дарвинизма».

…У меня кое-что нашлось и для дамы, жестоко страдавшей желудком:
Дама: — Я не знаю, что со мной, сначала еда поднимается наверх, а потом опускается вниз…
Альфонс: — Прошу прощения, мадам, а вы случайно не проглотили лифт?[2]:12
( Альфонс Алле, « Обхохочешься! » )

Обнаружив самые первые успехи своего сына в области враческой фармацевтики, отец не без облегчения отослал его прочь из Онфлёра (Кальвадос, Нормандия, Франция) прямиком — в Париж, где и прошёл остаток жизни Альфонса Алле. Правда, время от времени он приезжал погостить обратно, иногда, кстати — с Эриком Сати,[5]:941-942 и чаще всего — за деньгами, которые ему вечно отмеряли на аптечных весах. «Как жаль, что мой отец не был мясником», — не раз горевал по этому поводу его сын. — Отец направил его стажироваться в аптеку одного своего близкого знакомого. По более близком рассмотрении, спустя несколько лет эта аптека оказалась привилегированным масонским кабаре «Чёрная кошка», где Альфонс Алле, забросив учение в аптечном техникуме, с большим успехом продолжал составлять свои рецепты и залечивать недужных. Этим уважаемым делом он занимался — практически до конца своей жизни. Его ранние приятельские отношения с Шарлем Кро (печально знаменитым изобретателем фонографа), по идее, должны были бы (по)вернуть его обратно, в смысле, туда, — к научным исследованиям. Но увы, как нетрудно догадаться, всё произошло ровно наоборот, и этим великим планам снова не суждено было сбыться. И тем не менее, не будем скромничать. Фундаментальные научные работы Альфонса Алле представляют собой несомненный вклад в свинью-копилку науки, хотя сегодня они значительно менее известны, чем он сам.[2]:13 Кроме шуток, Альфонс Алле успел опубликовать между делом свои серьёзнейшие исследования по цветной фотографии, а также пространную работу по синтезу прошлого каучука (и вытягиванию будущей резины). Кроме того, он получил патент на собственный рецепт приготовления лиофилизированного кофе. К сожалению, очевидцы, попробовавшие этот напиток, мемуаров не оставили.[2]:13 Равно, как всего остального.
— Не правда ли, это правда..., это чистая правда, месье Альфонс...

В возрасте сорока одного года (41 прописью), посчитав, что его жизнь уже в целом кончена и жалеть больше не о чем, не на шутку постаревший Альфонс Алле женился (по странному совпадению — на своей собственной жене, Маргарит Алле). Это у них случилось в 1895 году, всего за десять лет до смерти Альфонса в отеле «Британия» (рю Амстердам, Париж, Франция). Молодая чета поселилась прямо там, я хочу сказать, — в Париже, в жилом доме №7 по улице Эдуар-Детай (Еdouard Detaille).[5]:1107 Между прочим, музей Альфонса Алле, как утверждают его организаторы, «самый маленький в мире» до сих пор находится вовсе не по этому адресу, а довольно далеко оттуда (как до Луны, мсье), — в самой настоящей (хотя и вполне аутентичной) парижской комнате, где Альфонс Aлле не только никогда не жил, не ел, не спал, но даже в принципе — не мог там бывать.[2]:14

От всех этих навязчивых глупостей жизни Альфонса Алле спасла маленькая добрая эмболия, — всего одно короткое слово, очень красивое и гладкое..., как чисто выбритая задница эрдель-терьера. Одним прекрасным утром 28 октября 1905 года Альфонсу больше не пришлось вставать и чистить зубы. Он перестал скучать от жизни, потому что — умер. И это, безусловно, должно всех нас обнадёживать.

Мне кажется, что обратный билет должен всегда стоить дороже:
в конце концов, туда можно не поехать, но не вернуться обратно — уже никак нельзя.[2]:15
( Альфонс Алле, « Всячина » )



И ещё одна краткая бео’графия

...Онфлёр..., там было до смешного жарко... для такого маленького городка...
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [9]


20 октября 1854 года, в маленьком кальвадосско-нормандском городке Онфлёре (Кальвадос, Нормандия, Франция), в один день с Артюром Рембо, в одном месте с Эриком Сати и почти из одного места со всеми остальными родился мсье Альфонс Алле, будущий писатель и писатель будущего... — Позднее (спустя много лет) он будет вспоминать про свой дорого́й Онфлёр, что «там было до смешного жарко… для такого маленького городка». Однако это ему — уже не поможет. Несчастный человек. Отныне он был — обречён, даром что Альфонс... — Понятное дело, учился он кое-как, даже не пытаясь скрывать своего жаркого воодушевления... для такого маленького коллежа, а закончив это унылое дело, вскоре поступил стажёром в аптеку своего отца. Из всего этого нетрудно сделать вывод: видимо, его отец был аптекарем. Именно там (при отце) родились первые шедевры химического творчества Альфонса Алле: к примеру, синтетическая нитроклетчатка для приёма в рот общеопастным способом или теоретический труд по необычному применению нитроглицерина в качестве густого соуса для салата.[комм. 2]

Высоко оценив уже самые первые успехи своего сына в области фармацевтики, отец с заметным облегчением отослал его вон из Онфлёра — в другой французский город (кажется, это был малоизвестный Париж), где в скором времени прошёл остаток жизни Альфонса Алле. — Иногда он приезжал погостить обратно, первое время — вместе с Эриком Сати,[5]:54 и чаще всего — за деньгами, которые ему вечно отмеряли на аптечных весах. «Как жаль, мадам, что мой отец не был мясником», — снова говорил по этому поводу его сын.

По странному стечению обстоятельств этот Альфонс Алле умер..., — и тоже 28 октября 1905 года, и кстати, в том же провинциальном городе Париже, куда лет тридцать назад отец отправил его стажироваться в аптеке своего приятеля. Это совпадение осталось неясным и до сих пор не получило надёжного научного объяснения. Оставим эти глупости. В конце концов, эта жизнь (очень скоро) становится нелепа и смешна.

…Нужно быть терпимее к человеку,
всё же, не будем забывать о том, в какую примитивную эпоху он был сотворён...[2]:16
( Альфонс Алле, « Всячина » )

Альфонс Алле, этот странный человек, зачем-то умерший от эмболии в возрасте 51 года, спустя всего пару дней был самым удачным образом зарыт на парижском кладбище Сент-Уан (Saint-Ouen). Над его гробом говорили речи. А затем всё стихло. Но ненадолго... Спустя всего 39 лет, в апреле 1944 года его могила была стёрта с лица земли и исчезла без малейшего остатка под дружественными бомбами французской освободительной армии генерала Шарля де Голля (RAF). Точнее говоря, французская голь тут ни при чём. Некий английский самолёт, пролетая высоко над облаками, сбрасывал разные бомбы на Париж и его окрестности. И вот одну из них, довольно маленькую бомбу (и даже, возможно, бомбочку), он бросил с удивительной, поистине смехотворной точностью. Пролетев несколько километров сверху вниз, этот снаряд союзников попал точно в цель. А именно — в скелет Альфонса. Несомненно, это стало одной из самых удачных (чёрных) шуток великого журналиста, писателя и художника (Кальвадос, Нормандия, Франция). Изобретатель гремучего салата с нитроглицерином наверняка оценил бы свой собственный — посмертный — (вдобавок, взрывной) юмор.
Покой снова был недолгим. В 2005 году, в год столетия лёгочной эмболии отеля «Британия» (рю Амстердам, Париж, Франция), воображаемые останки Альфонса Алле торжественно (с большой помпой) были перенесены на «вершину» холма Монмартр и там ещё раз прикопаны в несуществующей могиле.[2]:16 — Всего лишь..., в ожидании следующей войны, не так ли, месье?

Спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны в (бывшей) Франции была организована и до сих пор активно действует политическая Ассоциация Абсолютных Апологетов Альфонса Алле (сокращённо «A.A.A.A.A.» ) Эта сугубо сплочённая группа фанатично настроенных людей представляет собой масштабный (общественный) о́рган, в котором выше всех прочих прелестей жизни ценят находки и выходки этого Альфонса. Кроме всего прочего, ААААА имеет свой юридический адрес, банковский счёт и штаб-квартиру. Всё это барахло находится в «Самом Маленьком Музее Альфонса Алле», что на Верхней улице (немного ниже, чем родился Эрик Сати) города Онфлёр (Кальвадос, Нормандия, Франция, Аптека).[2]:17

…В жизни часто случаются такие минуты,
когда отсутствие людоедов ощущается крайне болезненно...[2]:17
( Альфонс Алле, « Всячина » )

Каждую субботу ближе к полночи музей Альфонса открыт для свободного посещения всех желающих немного проветрить черепную коробку и развлечься от паскудной скуки собственного существования. К услугам паразитически настроенных посетителей многочисленные уголовные трюки и лабораторные опыты „а ля Алле“, химические дегустации „а ля Алле“, неизлечимые диагнозы „а ля Алле“, недорогие желудочные пилюли „пур Алле“ и даже прямой разговор по старинному телефону: „Алло, Алле“.[2]:18 Все указанные услуги можно получить за какие-то жалкие полчаса в сумрачных кулисах онфлёрской аптеки. Той самой аптеки, из недр которой когда-то в незапамятные времена родился Альфонс Алле (между прочим, почти напротив того места, где сделал то же самое Эрик Сати). Это чрезвычайно тесное помещение также было объявлено самым маленьким музеем в мире, — впрочем, не исключая самый маленький в мире музей под названием «аутентическая комната» Альфонса Алле в Париже, и ещё — самый маленький музей «Шкаф Эрика Сати» в некультурном министерстве Франции. — Это трио двух самых маленьких музеев в мире злобно и агрессивно соперничает между собой за звание: кто меньше. Победителем, как всегда, оказывается «никто». Бессменным экскурсоводом по Алле долгие годы является некий (вечно) молодой человек с неприличным именем Жан-Ив Лорио, постоянно имеющий при себе официальный сертификат, подтверждающий от лица министерства внутренних дел, что он является незаконной реинкарнацией некоего Альфонса Алле — никому не известного великого юмориста и такого же великого химика. Впрочем, здесь уже начинается какая-то другая история... От которой уже не удастся отвертеться.

…Отъехать — это совсем немного умереть.  Но умереть — это очень сильно отъехать! [2]:18
( Альфонс Алле, « Всячина » )


Литературная бео’графия

...порвав с этими... аптеками, ему и (поневоле) пришлось начинать публиковаться...
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [10]


Не сдав очередные экзамены на звание фармацевта, Альфонс Алле был лишён довольствия и примерно наказан своим родителем. Таким образом, порвав с аптеками (хоть и не окончательно, но достаточно радикально), ему и (поневоле) пришлось начинать публиковаться. Это маленькое событие произошло со всеми нами очень давно, кажется, в позапрошлом веке, мадам. Неприлично даже намекнуть, не только сказать... — Дело было, кажется, ещё в 1880-82 году. Первый неосторожный рассказ Альфонса, написанный по следам словесной импровизации с Артуром «Сапеком», положил начало его 25-летней писательской жизни, конец которой смогла положить только его (не)забавная смерть (эмболия, отель «Британия», рю Амстердам, Париж, Франция, повторяю для тех, кто пропустил)
К сожалению (в смысле, по счастливой случайности), Альфонс Алле был до предела несерьёзным человеком: тяжёлым, мрачным и нудным до невероятной лёгкости. Он даже и «работал» над своими про (изведениями) — так же смешно и несерьёзно, как пил или ел. Впрочем, на первое время у него на это катастрофически не хватало денег. Узнав, что сын его бросил фармацевтику, злой папа-отец полностью лишил его мясных денег на карманные расходы. Но даже это тяжёлое на (казание) ничему не научило этого Альфонса. Упрямый болван! — при всей своей порядочной порядочности, ни в чём этот аптечный малый не терпел порядка и прямо заявлял «Даже и не надейтесь, я — непорядочный». Хронические рассказы свои и такие же хроники записывал — чаще всего в кафе, между двумя бокалами (стаканами, рюмками, бутылками, сифонами, лишнее вычеркнуть). Над «книгами» своими почти не работал, а выглядело это примерно так: «Не городите глупостей…, чтобы я сидел, не отрывая задницы, и корпел над книгой? — это же невозможно смешно! Нет, лучше я всё-таки её оторву!»[2]:18

— И в самом деле отрывал! — О-о-о-о! Это был настоящий человек слова!.. Это был человек настоящего слова, не то, что некоторые!..

Первая книжка (почти символического размера и вида) этого Альфонса (Алле) под названием «Белая ночь красного гусара» (La Nuit blanche d’un hussard rouge) вышла в начале 1887 года в парижском издательстве Оллендорф. Точнее говоря, это был не рассказ, а один из устных скетчей Альфонса Алле, с большим успехом исполнявшийся многие годы со сцены популярным парижским актёром Кокленом-младшим. Это была (пре)красненькая брошюрка из 36 страниц с карикатурными иллюстрациями художника Каран д’Аша.[6]:p.XXII И что? — неужели коммерческий успех?..

Какая мерзость, мадам, (эта ваша селёдка под соусом)...

Затем сборники рассказов [комм. 3] Алле стали выходить ежегодно (иногда и по два за год), и так продолжалось ровно до 1900 года, после чего Альфонс резко перестал работать с парижскими издателями. Его литературное наследие..., что за дикое слово! — в основном оно состоит из рассказов или так называемых сказок, которые не назывались сказками, но вешались на уши — не хуже ваших сказок. Этого добра (согласно контракту с журналами или газетами) он писал в среднем по две-три штуки в неделю. Словно атлант под балконом, взвалив на себя «трагическую обязанность» вести смехотворную колонку, а иногда — даже целую колонну в журнале или газете, — ах, бедняга! — ему и поневоле приходилось чуть ли не через день «смеяться за деньги». Не мудрено, что очень часто вместо смеха получалась кривая ухмылка..., а то и вовсе издевательски-чёрная клякса на белых штанах Третьей Республики... — За свою жизнь Альфонс сменил семь газет, некоторые имел по очереди, а три — одновременно. Особенно крупно он отметился в масонском журнале знаменитого кабаре «Чёрный кот» (Le Chat Noir), с которого начал свою нешуточную карьеру (под началом Эмиля Гудо, разумеется) и где позднее стал главным редактором, — самым несерьёзным редактором на свете, несомненно.
— Или наоборот..., если понимаете.

Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра. [2]:20
( Альфонс Алле, « Всячина » )

Впрочем, число газет, в которых отметился мсье Алле, на самом деле было значительно больше, чем могло показаться на первый взгляд. Сейчас объясню, откуда тут хвост торчит...
В 1880-е годы в Париже был весьма известен некий тучный тип, Франси́с Сарсёй (Francisque Sarcey). Как обычно говорится в таких случаях: «авторитетный литературный критик» (попросту говоря, огломордый придурок) не менее авторитетной газеты «Время» (Le Temps). Проще говоря, «они имели вес». В смысле, они оба: газета и Сарсёй. Так вот, я продолжаю: видимо, многим читателям этого почти официального о́ргана партии и правительства было бы приятно узнать, что автором немалого числа статей этого вдумчивого идиота был... отвязанный начинающий журналист и записной циник — Альфонс Алле.[2]:20 Се́й Сарсе́й представлял собой весьма распространённый тип обрюзглого жуира, ничуть не трудолюбивого, но зато прожорливого... «Он был не слишком отважен, но зато весьма важен и вальяжен». Не слишком утруждая себя празднописанием, он охотно позволял «некоторым» (неграм... в тёмном подвале ночью) сочинять за себя статьи и хроники, оплачивая это малой толикой своего будущего гонорара (из правительственной газеты «Время»). Но кроме того, не одни деньги! — подумать только, какой почёт! — не имея фамилии Сарсёй — навряд ли какому-то «заштатному фармацевту» Алле удалось бы публиковаться «Там»..., — пардон, в «Тан». И пускай не под своей фамилией, но зато без фамильярности... — И так, статья за статьёй, месяц за месяцем, год за годом, нога за ногу, зуб за зуб, око за око, по(степенно и неспешно) блестящее имя Сарсе́я вошло в легенды, сделавшись этакой альфонсовской притчей — во языцех... Но особенно дон-Франсиско пользовался популярностью у фрондёров-фумистов — вьющихся вокруг журнала и кабаре «Чёрный кот» (не кошка). Там он попросту & запросто упоминался безо всякой фамилии, но зато под фамильярным прозвищем «наш дядюшка» (или просто «Сарсе́юшка»), — и все сразу понимали: о ком тут идёт речь... Сиречь, об Альфонсе. Потому что с каждым часом, с каждым годом и днём наш дядюшка всё чаще выпускал в свет за своей подписью статьи, к которым не имел никакого отношения. Ну..., кроме авторства, конечно... Таким образом, раз начавши (примерно с 1886 года) использовать этот своеобразный пародийный «псевдоним» — но уже под своими собственными статьями,[6]:p.XXXIX раз за разом..., дальше-больше, — день за днём, месяц за месяцем, зуб за зуб, око за око, — и вот, уже пару лет спустя их главный автор, Альфонс Алле, имел полное право заявить во всеуслышание:

«...Только две персоны в Париже имеют полное право подписываться «Сарсёй»; сначала — это я, и только пото́м — уже сам месье Франсис Сарсёй...» [11]:280-283
( Альфонс Алле, «Японский фонарь» №5, 24 ноября 1888, с.2-3)

Не будем напрасно корчить гримасы непонимания. Разумеется, Инвалид. Прежде всего — Высокий Инвалид,[комм. 4] и, как результат, живой эксцентрик. А всё остальное прилагается следом. Немного журналист и (главный) редактор, постоянный импровизатор жизни, а затем, едва ли в последнюю очередь — писатель, художник (выпуская из этого списка — скульптора), композитор, — этакое многорукое длинноухое животное! — Алле «работал» вечно в спешке, писал десятки своих рас-«сказок», сотни рассказов и тысячи статей прямо тут, на левой коленке, впопыхах и чаще всего — за столиком (или под столиком), мрачно, навеселе или совсем того́..., но всегда — «Там»..., в кафе. Потому многие из его писаний растеряны или утеряны, ещё большее число утеряло ценность, но самое важное... — так и осталось «Там», на кончике его языка — ненаписанным, несделанным, несостоявшимся... Совсем не случайно один из рассказов Альфонса Алле «Левый ботинок» (Le bottin) начинается примерно таким экзерсисом:

«...По правде говоря, я испытываю жуткое омерзение к жизни в кафе. Прежде всего потому, конечно, что время, проведённое в подобного рода заведениях безнадёжно украдено у благочестия и молитвы... Увы, такова современная жизнь (хотя и говорят, что в средние века современная жизнь была совсем другой), но сегодня даже самые суровые молодцы, выбиваясь из последних сил, всё-таки заставляют себя изо дня день волочить ноги в кафе, чтобы стать хотя бы немного похожими на самого Настоящего пьянчужку из-под забора...» [12]
( Альфонс Алле, «Левый ботинок» [2]:46-51, рассказ)

Приятно поглядеть: ведь эти проникновенные слова говорит он..., — да-да, это он, тот самый Альфонс Алле. Испытывая «жуткое омерзение к жизни в кафе»... он назначал встречи в кафе, ел в кафе, сочинял в кафе, жил в кафе, пил в кафе (с этого следовало начинать!), засыпал в кафе, да так и помер (бы) в одном из этих кафе под названием «Остен-Фокс», находящемся на улице Амстердам в Париже (Франция, Европа, Земля, двадцатый век).[11]:263 И теперь, ради окончательной чистоты изображения, чуть ниже приведена маленькая выдержка из статьи Эрика Сати, написанной тридцать лет спустя после предыдущего «Ботинка» Альфонса Алле. И вот что там можно увидеть, слегка недоумевая ради приличия:

«...Конечно, и мне иногда случается заходить в Кафе; но, во всяком случае, я прячусь — и не из-за лицемерия (которое ничуть не менее достойно порицания), но только по совету благоразумной осторожности — и, главным образом, чтобы меня не было видно. Мне было бы стыдно, если бы меня увидели, здесь, потому что, как меня часто предупреждал дядюшка Альфонс Алле: это может вызвать осечку... при женитьбе. Что такое может из себя представлять эта осечка, он не пояснял. Но я до сих пор ему верю. Как самому себе...» [13]:514
( Эрик Сати, «Нехороший пример», Catalogue №5, октябрь 1922 )

Прирождённый холерик (меланхолик, неврастеник, истерик), — Альфонс Алле не любил останавливаться на чём-то одном. Между прочим, очень дурное качество... для профессионала. Но ведь Альфонс им никогда и не был! — типичный любитель, аматёр — всюду и во всём. Он желал написать сразу всё, охватить всё, преуспеть во всём, но ни в чём — конкретно. И даже чисто литературные жанры у него вечно путаются, рассыпаются и подменяют один другого. Под видом статей он писал — рассказы, под названием сказок — он описывал своих знакомых,[11]:280-283, вместо стихов импровизировал каламбуры, говорил «баснями» — но имел в виду очень чёрный не-юмор, и даже научные изобретения в его руках приобретали жестокий вид сатиры на человеческую науку и такую же (их) природу...

… С деньгами даже бедность переносится легче, не правда ли? [2]:23
( Альфонс Алле, « Всячина » )

Этот Альфонс (чтобы не сказать: Альфонс Алле) очень слабо заботился об отдельных изданиях своих произведений. Только немногие из большого числа рассказов и сказочек были отобраны (чаще всего) издателями или, иногда, им самим из громадного потока текущих публикаций в еженедельниках «Чёрный кот», «Журнал» (Le Journal) и «Улыбка» (Le Sourire). При жизни Альфонса Алле была в сборниках опубликована едва десятая часть его празднописаний. Вот названия этих сборников, они говорят сами за себя: «Обхохочешься!» (1891), «Живи жизнь!» (1892), «Дважды два — пять» (1895), «Мы не говядина» (1896), «Любовь, наслаждение и органы» (1898), «Не давайте себя поразить!» (1900) и «Капитан Кап» (1902).

Что есть лентяй: это человек, который даже не делает вид, что работает...[2]:19
( Альфонс Алле, « Всячина » )
...этот Альфонс очень слабо заботился об отдельных изданиях своих произведений...
Альфонс, человек слов
(Париж, 1890-е) [14]

И здесь, внезапно отринув прозу жизни, придётся перейти (взглядом) немного ниже.
Буквально, всего на одну строчку (...пулемётную).
Потому что именно там... теперь находится нечто возвышенное и высокое.

Отдельную литературную главу — среди прочих выходных выходок Альфонса — образует его эксцентрическая «де-поэзия». Более всего из своих массажных опытов (для мозжечка) он ценил свои однострочные (или двустрочные) стихи, написанные в достаточно редкой и сложной форме панторифмы (или «holorhyme»). Эти вирши полностью составлены из «гомофонов» — проще говоря, чистой игры однозвучных слов и разнозначных звуков. Каждое отдельное слово в этих стихах повторялось строкой ниже в виде другого слова (или набора слов) похожего звучания, отчего рифма (как это повсеместно принято) оказывалась не в конце строки, а повсюду, от начала и до хвоста. таким образом, всё стихотворение представляло собой одну сплошную рифму. Практически невозможная к переводу на другой язык, эта каламбурная поэзия спустя двадцать-тридцать лет получила нежданное продолжение в бредовых стихах дадаистов, автоматическом письме сюрреалистов и «зауми» обериутов. Пожалуй, самое отдалённое представление об опытах Алле может дать своеобразный парафраз (не путать с парой фраз) на припев популярной песенки Михаила Савоярова «Из-за дам». Я имею в виду, пожалуй, самое лаконичное стихотворение в творчестве Хармса, которое выглядит примерно так: «За дам задам по задам» (интересно бы знать, какой самоубийца взялся бы перевести эту игрушку — на французский). У Даниила Хармса от четырёх савояровских и двух альфонсовских строк осталась — всего половина, а вместо обычных для Алле пяти-шести слов — всего одно, да и то — увечное.[2]:24 И здесь, дабы (внезапно) прекратить пустые прения, попросту приведу один из примеров словесной эквилибристики Альфонса Алле (даю на французском языке, поскольку не нанимался ещё и поэзию тут переводить):

Par les bois du djinn où s’entasse de l’ effroi,
Parle et bois du gin ou cent tasses de lait froid

При беглом прочтении различить на слух эти две строки практически невозможно, однако на глаз..., оценить разницу меж ними куда проще. Что же касается до смысла..., — впрочем, имеет ли смысл говорить о смысле стиха, когда..., — когда, говоря прямо, и вся ваша жизнь, любезнейшие, в общем-то никакого смысла не имеет... А потому я попросту помолчу..., как в последнюю минуту, на кладбище. По крайней мере, сам Альфонс Алле комментировал собственные смехотворные эксперименты примерно так: «Может быть, рифма здесь и не слишком богата, но зато мне — нравится. Во всяком случае, это лучше, чем выглядеть «поэтом» и на каждом шагу проваливаться в банальность...»[2]:25 Его фиглярское жонглёрское онфлёрское искусство..., — оно и здесь сызнова состоит в том, чтобы свободно и лихо играть словами, звуками и смыслами — вплоть до их полного соединения и потери. Его цель при этом — минута свободы, или хотя бы её — минутная видимость.

(« Ах, мне здесь душно, мне здесь жарко, могу ли я, наконец, открыть скобки »).
Труднее всего пережить — конец месяца, особенно последние тридцать дней...[2]:25
( Альфонс Алле, « Всячина » )

В 1892 году, когда его молодой (почти юный) приятель & земляк по онфлёрству (я опять говорю о Сати, конечно) ушёл из «жреческого театра» Розы и Креста и окончательно порвал с главным «жрецом» и надутейшим «Его Величеством» драматургом-демиургом Жозефеном Пеладаном, Альфонс Алле живо отреагировал на конфликт, весьма кстати ввернув своё очередное острое словцо. То ли это был каламбур, то ли ещё одно «гомофонное стихотворение» о «маге» Пеладане, которого он назвал «фальшивым магом из Ливаро». Французы легко поймут виртуозную словесную игрушку: эта устная строчка звучала как «фо-маж де Ливаро». — Подобное (весьма вонючее) сочетание «фо-маж» одновременно можно было понимать как «фальшивый маг» или «фромаж де Ливаро» — особо вонючий сорт рыжего плесневого сыра, между прочим, нормандского (Кальвадос, Франция, Ев’ропа).[11]:289 Кстати (или некстати) одновременно «досталось» на орехи и самому Эрику Сати, который тут же получил своё первое крылатое прозвище, затем ходившее за ним по пятам едва ли не до конца жизни:

«...Рад сообщить, что мы выкинули вон зануду Пеладана вместе с его занудной кафедрой! Как сразу хорошо и свободно стало без него… И как сразу захотелось самому стать Пеладаном. Спустя тридцать лет вынужден признаться: мне это удалось неважно. С одной стороны. Но с другой стороны, мой дорогой Альфонс, вернее, мой земляк дядюшка Альфонс Алле, большой острослов, как только я хорошенько поддал Пеладану под одно место, сразу окрестил меня в двух словах: «Эзот’ери́к Сати», или «Эри́к Эзотери́к». Честное слово, я и сейчас почти счастлив, когда снова вижу это слово, — без уточнения...»[13]:514
( Эрик Сати, Юрий Ханон, «Воспоминания задним числом», ноябрь 1892 )

Здесь, между слов, в прямой речи — пожалуй, более всего видно, что для Альфонса Алле решительно не было чёткой границы между искусством и жизнью, между «низкой» шуткой и «высокой» литературой. Настоящий фумист, правоверный глава всех фумистов, предтеча русских фонфористов, природный норманнский жонглёр словами, тонкий лингвист, виртуозный мастер каламбура... — Эй, маразматик, хватит молотить чушь, не слишком ли тебя занесло, мой дорогой месье!.. Главное: раскрутить посильнее и пустить — напрямую к звёздам. Потому что игра лишённых смысла слов — вот его главный конёк, призвание и признание. Чаще всего этот путь приводил Альфонса Алле прямиком — туда, к фумистическому абсурду, случайному открытию или так называемому чёрному юмору (в случае Альфонса — мерзейший термин, поскольку юмора в его черноте куда меньше, чем нитроглицерина в зубной пасте).

« Печёный картофель легче усваивается, чем глиняное яблоко ».
« Клубни бессмыслицы летят дальше, чем клобуки благочестия ».
« Зёрна глупости легче всходят, чем плевелы разума ».[2]:26
Победа скупости: научиться спать на соринках, которых не видишь в своём глазу и отапливать зимой квартиру брёвнами, которые видишь в чужом...[2]:26
( Альфонс Алле, « Всячина » )
...трижды прекрасный Альфонс с лошадиным лицом...
Альфонс Алле (1894)
(caricature: Guirand de Scevola) [15]

Капитан Кап из последнего сборника Альфонса Алле — это ещё один символ следов на мокром песке..., — по пути к основанию смысла, той глубинной подземной редиске, внутри которой неожиданно соединяются все смыслы и вслед за тем — теряют все смыслы. Вот, к примеру, его последние слова: « Бюрократия — это типичные микробы, о чём с ними разговаривать? Ведь мы же не ведём переговоры с микробами. Мы их попросту — убиваем ».[2]:27 налицо ещё один..., замечательно эффективный рецепт иссиня-чёрного коктейля-Алле с нитроклетчаткой и глицерином, напоследок. — Или наоборот.

Потому что решительно ни в чём здесь нельзя обнаружить точки опоры.[комм. 5]

Меланхолик и мизантроп, на всю эту жизнь Альфонс Алле обрёк себя носить маску «смехача», сделавшего своим ремеслом — развлечение коммивояжёров, буржуа, плебеев, жлобов, бюргеров и прочих «плоских людей от мира сего», которых он глубоко — презирал. Именно оно, это бьющее несоответствие между собой и самим себой и сделало этого Альфонса — особенным трагическим писателем. И тем не менее, несмотря ни на что, он продолжал — до последнего — издеваться, глумиться, и всё-таки смешить..., смешить любой ценой.[2]:28-29 Временами мягко и причудливо, как фантазирующий американец Джеймс Турбер, гораздо чаще — мрачно и саркастически, как его без вести пропавший современник, «писатель дьявола» (и тоже американец) Амброз Бирс, литература Альфонса Алле словно бы висит на невидимых нитках посреди пустоты европейских культур... Быть может, его фантазии иногда напоминают ветхие выдумки «иного мира» Сирано де Бержерака или мизантропические выходки Джонатана Свифта..., а впереди... — с яркостью чёрного фонаря предвосхищают словесные игры и многие абсурдистские сюжеты Бориса Вьяна (не говоря уже о последних срамных «французах» 1990-х..., о которых не только говорить не хочется, но и сказать нечего).[2]:30

Если море не переливается через край, — это только потому, что Провидение позаботилось снабдить океанские воды губками...
( Альфонс Алле, « Всячина » )

...это случилось в 1913 году, спустя восемь лет после смерти «дорогого дядюшки» Альфонса, рисуя свой автопортрет, месье Эрик Сати написал под ним всего две — очень короткие строчки:

...(не только) я родился слишком молодым в слишком старые времена...
Эрик Сати,
проект надгробного бюста [16]
« Я родился слишком молодым в слишком старые времена ».

Глядя куда-то немного вниз и в сторону, сегодня с сожалением приходится признать, что эти слова в полной мере применимы и к Альфонсу Алле, с тою только разницей, что Эрик Сати всё-таки (хотя и немного), но «успел» дожить до молодых времён послевоенного французского авангарда, а Альфонс умер — больше чем за десять лет до них, в мрачном безбрачном 1905 году («Остен-Фокс», отель «Британия», рю Амстердам, Франция, Европа, Земля, двадцатый век).

« ...Пока мы соображаем, как бы получше убить время, время методично убивает нас... » [2]:31

Но и после своей классической (фумистической) «Эмболии в отеле Британия» [комм. 6] Альфонс уже и сам, собственной персоной превратился — в битую игру слов и даже имя нарицательное, отчасти. Долгие годы после его смерти парижские интеллектуалы & снобы высокомерно использовали это короткое словечко «Алле» — для того, чтобы резюмировать: «Это всё несерьёзно, блеф, утка, — можно не принимать в расчёт!» [5]:271 Однако не тут-то было! — ещё одна игрушка со словом «Алле» оказалась явным верхоглядством. Почти забытый на первые тридцать лет, Альфонс Алле на время исчез, — но только до тех пор, пока сюрреалисты не вошли в период своей восковой спелости и не вспомнили о своём предтече. И тогда уже новые литераторы (среди них, скажем, Саша Гитри и Жак Превер) снова вытащили из шкафа шкуру неубитого альфонса и, отряхнув комья пыли, возвратили его сомнительные шутки — назад, широкой публике. Суковатый дядюшка Андре Бретон включил сказки Альфонса Алле в свой очередной манифест: «Антология чёрного юмора», таким образом, оценив превосходные сюрреалистические качества его шуток (и не шуток). Да ведь и сам этот термин — «сюрреализм» тоже оказался своего рода «внучатым племянником» дядюшки Альфонса. Впервые прозвучавший в 1917 году — говоря между нами, ведь это звучное словечко Гийом Аполлинер ввернул в свой манифест «Новый дух», написанный специально ради премьеры балета «Парад». И здесь кольцо времени снова замыкается, поскольку автором первого сюрреалистического балета, «более реального, чем сама реальность» — был прямой наследник, земляк и «племянник» Альфонса — опять Эрик Сати.[2]:32

В июле 2005 года премьер-министр бывшей Франции Доминик де Вильпен (по прозвищу «морда») во время пресс-конференции с большим апломбом ввёл в политический обиход якобы обновлённый термин — «экономический патриотизм» (видимо, с целью хотя бы как-то консолидировать отступающие к Ла-Маншу остатки французской нации). Однако было бы особенно приятно отметить, что подлинное авторство этой (безусловно, оригинальной и бес’перспективной) социал-демократической теории принадлежит... тоже — ему, сто раз оболганному дядюшке Альфонсу Алле. Пожалуй, скажу: впервые (чтобы не соврать) эта новая бюрократическая методика была опубликована в фундаментальном «экономическом» сборнике «Дважды два почти пять».[2]:32 Именно такое, необычайно симпатичное по своей узколобости название «Экономический патриотизм» — носил, носит..., и даже до сих пор носит... один из самых жёстких и известных рассказов этой книги.
— Ну что ж, значит, не один только реальный «сюрреализм», но ещё и — «нереальная» социал-демократия?
— Идеи Алле и сегодня живут и побеждают.

Живописная бео’графия

...M. Alphonse Allais, Homme de Lettres, — так они посчитали умным...
Альфонс Алле, человек слов
(Париж, 1890-е) [17]
основная статья : минимализм до минимализма

— Пожалуй, достаточно. Пришла пора.
Совсем немного отвлечёмся от старого мира..., и отряхнём его пыль со своих ног.
Шутки прочь: потому что сейчас начинается — оно, серьёзное.
— Серьёзное искусство, с позволения сказать.
Кроме облигатных занятий литературой — на столике и под столиком в кафе, Альфонс Алле имел в своей жизни ещё немало важных (и немаловажных! — для не мало важного общества) обязанностей и должностей. В частности, говоря об этих временах (и нравах), нельзя сокрыть от всевидящего глаза современности, что с 1878 года он занял краеуго́льный пост главы школы «фумизма» (патентованного сообщества пускателей дыма в глаза, а также нос и уши),[6]:p.XVI одновременно являясь членом правления и заместителем председателя клуба почётных гидропатов, а также — одним из главных тайных членов от литературы (Homme de Lettres), принятых в руководящие (масонские) органы масонского (также) кабаре «Чёрная кошка».

Именно там, в среде этого (глубоко отвязанного) со-общества абсентистов-адвентистов и прочих инако-пьющих художников, и зарождались глубоко деструктивные идеи дымного искусства будущего.
Именно там, среди этих людей, в Галерее Вивьен, во время первой и последующих выставок «Отвязанного искусства» («les Arts Incohérents») масон Альфонс Алле впервые экспонировал свои легендарные монохромные картины. Первым в серии художественных открытий Альфонса Алле стало совершенно чёрное и почти квадратное эпическое полотно «Битва негров в пещере глубокой ночью» (1882 год). И здесь начинаются досадные мелочи. К сожалению, я снова вынужден отвлечься на одного из сугубо временных (и сверх того — не(благо)надёжных) собутыльников, приятелей и коллег Альфонса Алле по сообществу фумистов и гидропатов. Сейчас я имею в виду тоже писателя-юмориста, впоследствии — автора скетчей и водевилей, Поля Бийо, потому что первоначально картина Альфонса Алле «Ночная драка негров в тоннеле» была выставлена (в золочёной раме и с медной табличкой, как полагается) именно под этим авторством: «Поль Бийо». — Даже несмотря на тот факт, что сам по себе «институт авторства» как такового был поставлен под сомнение радикальными теоретиками и практиками фумизма, в первую очередь: Альфонсом Алле и Артюром Сапеком (о других говорить не стану, поскольку это дело меня не касается).[комм. 7]

...само собой, в то «слишком старое время» никто не воспринял (да и не мог воспринять) монохромное открытие всерьёз...
Альфонс Алле, «Битва негров в подвале глубокой ночью» (1882) [18]

— Нужно ли и говорить, каким подлинным фурр-рором сопровождалась прекрасная фумистическая находка Альфонса (к тому же, выставленная с тройным поворотом и двумя закоулками и непрерывно сопровождаемая «Похоронным маршем на смерть великого глухого»)... Само собой, никто не воспринял (да и не мог воспринять) монохромное открытие всерьёз... (или — почти никто..., скажем слегка более осторожно). Немного иначе рассматривал свой прорыв сам Автор (поначалу утаивший своё имя под личиной некоего «негра в тоннеле»). — Не остановившись на достигнутом успехе, спустя ровно год (это произошло уже на второй выставке «Отвязанных искусств») Алле выставил напоказ — новую дулю... На сей раз это оказался девственно белый лист бристольской бумаги под ещё более жестоким названием «Первое причастие хлоротически-бледных девушек в снежную пору» (1883 год).[6]:p.XXI Чтобы не произносить лишних слов, — эту работу Альфонса следует признать первым «белым не-квадратом», и снова — за добрые тридцать лет до надувного матраца российского месье Казимира Малевича, полною мерой воспользовавшегося от щедрот незнакомого ему Альфонса. — Октябрь..., ноябрь... День за днём прошёл ещё один тягостный год, — и на третьей выставке «les Arts Incohérents» появилась очередная картина Альфонса Алле. После первых двух, скромных и чёрно-белых, она была воспринята как своего рода «колористический взрыв». Прямоугольный пейзаж «Уборка урожая помидоров на берегу Красного моря апоплексическими кардиналами» представлял собой ярко-красную одноцветную картину без малейших признаков изображения. А ярко-зелёная лирическая картина (на которой также ничего не было нарисовано) называлась: «Совсем ещё зелёные сутенёры, лёжа в траве животом, потягивают абсент» (1884 год, галери Вивьен, Париж, Европа, Земля).

…Истинная вершина портретного искусства: когда можно запросто сесть — и побриться перед собственным изображением...[2]:32
( Альфонс Алле, « Всячина » )

Пожалуй, всё ясно. Можно остановиться в перечислении — чтобы взять дыхание и подытожить. — За тридцать лет до супрематических откровений Казимира Малевича маститый художник-фармацевт Альфонс Алле сделался «неизвестным автором» первых (публично выставленных) абстрактных картин. Но не только абстракционизм... Белый прямоугольник на белом фоне и чёрный квадрат на чёрном фоне во всех возможных текстах и контекстах выступают как бухгалтерски-точное предвосхищение конструктивизма и концептуализма,[2]:33 за вычетом всего одной мелочи... Так, сущей ерунды, которую на шершавом & суконном языке «понятий» можно было бы определить как «полное отсутствие важного вида». Пожалуй, именно в этом и заключалось единственное отличие Альфонса Алле от его (вы скажете: более удачливых, не так ли?) последователей. Выставляя свои ошеломляюще новаторские работы, он нисколько не пытался выглядеть многозначительным философом или серьёзным первооткрывателем. Он брезговал законами профессиональной среды и плевал на признание или непризнание кланов. Именно это обстоятельство, пожалуй, и обусловило блестящий результат, столь прозрачно и чисто знакомый мне — по собственной жизни. Отсутствие уважения коллег, и глухое молчание профессионалов по вопросу его несомненного вклада в историю и теорию обезобразительного искусства. Пожалуй, эти монохромные картины следовало бы поставить в качестве потрясающей иллюстрации — во все учебники... по коллективной психологии, маркетингу или (на худой конец) — по истории искусства XX века. Серией своих работ новоявленный натюрмортист и живописец Альфонс Алле необычайно точно иллюстрировал старый как мир тезис:

« Не так важно, что́ ты делаешь, гораздо важнее — как ты себя подаёшь ».
…У голодного брюха нет ушей, но зато у него замечательный нюх...[2]:33
( Альфонс Алле, « Опять всячина » )
...только благодаря тому, что он отлично понимал значение своего открытия, мы сегодня имеем возможность узнать обо всех его монохромных не-квадратах...
Альфонс Алле, «Первое причастие бесчувственных девушек в снегу» (1883) [19]

Что касается самого автора, то здесь не может быть двух мнений..., или трёх слов. Исключительно благодаря тому, что он отлично понимал значение своего открытия, мы сегодня имеем возможность узнать обо всех его монохромных не-квадратах. И здесь ключевым является одно-единственное слово: настойчивость (чтобы не сказать: «упрямство»). Попросту говоря, Альфонс не позволил своим бравым современникам в очередной раз обокрасть себя. И настоял на своём, чтобы восстановить справедливость...[комм. 8] — Несмотря на все (как собственные, так и чужие) усмешки, издёвки и пускание дыма, целых пятнадцать лет после окончания выставок в галерее Вивьен Альфонс Алле держал в голове свою одноцветную серию, пока, наконец, не заставил издательство Оллендорф опубликовать полное собрание своих «отвязанных» творений (начиная от «чёрного квадрата» и кончая «зелёным»), впрочем, опять сопровождаемое некими подчёркнуто-невразумительными авторскими комментариями. Опубликованные в отдельном «Альбоме Перво-Апрелéсков» («Album Primo-Avrilesque», 1897 год), единственном живописном альбоме Альфонса.[3]:XX В результате этого архивного поступка его картины хотя бы не были забыты, и спустя две эпохи и шестьдесят лет — снова выпрыгнули (как чёртик из табакерки), чтобы встать на своё законное место.

И тем не менее, не всё было так плохо. У трёх прямоугольных «квадратов» Альфонса Алле безусловно нашлись и свои внимательные..., — очень внимательные зрители.[11]:242 И не только внимательные, но и благодарные. — Одним из них, кстати сказать, оказался всё тот же Эрик Сати. Он, кажется, сполна усвоил дерзкие уроки своего старшего приятеля..., и спустя двадцать лет — уже сам сочинил & фиксировал первые концептуальные и конструктивистские произведения, — правда, не живописные, но зато в области литературы и музыки.

...Вот моё маленькое посвящение дядюшке Альфонсу (Алле). Мне нравится этот текст. Да. Он по праву принадлежал бы его руке. Ровно за двадцать лет до этой штуки, дядюшка опубликовал своё дивное произведение. Оно называлось «Первое Причастие оледеневших девиц, хлорированных белым снегом». Я с грустью думаю, что он, вследствие своей белой смерти, уже никогда не прочитал своими белыми глазами моей белой статьи…[13]:271
( Эрик Сати, «День музыканта»,[20] Revue Musicale S.I.M., 15 фев. 1913 г. )



Музыкальная бео’графия

...его музыкальный гений — глубоко дремал..., причём, дремал — в прямом смысле слова...
Альфонс Алле, человек звуков
(Париж, 1890-е) [21]
И снова повторю :основная статьяминимализм до минимализма

Это случилось благодаря одному парижскому водопроводчику по имени Виталь Оке (Vital Hocquet). — Широкая натура! — в свободное от основной работы время он сочинял стихи..., иногда даже фумистические — прекрасные стихи под псевдонимом Нарцисс Лебо (Narcisse Lebeau). Так вот, — о чём я говорю! — благодаря парижскому водопроводчику по имени Виталь Оке, некий эксцентричный молодой композитор, автор странных пьес под названием «Гимнопедии» и «Гноссиены» (кстати, если кое-кто ещё не понял, его звали Эрик Сати) — был рекомендован ко вступлению в члены (якобы) привилегированного клуба (якобы) масонского кабаре «Чёрная кошка».[5]:941-942
И что же? — благодаря тому же водопроводчику-нарциссу, судя по всему, а также благодаря самому мне (тоже, несомненно, водопроводчику, хотя и не нарциссу) сегодня известны два имени двоих предтеч, первых композиторов-минималистов. С готовностью я снова назову их (пре)славные имена: это Альфонс Алле и Эрик Сати. Несколько лет дружбы и совместной работы в нескольких парижских журналах и журнальчиках,[11]:344, к тому прибавить несколько совместных поездок на родину..., в допотопный Онфлёр (Кальвадос, Нормандия, Франция, Аптека) повлияли, по-видимому, не только на Эрика Сати, человека крайне самостоятельного и не подверженного влияниям.[2]:34 Судя по всему, и Сати лишний раз привлёк внимание постоянно эксцентричного Альфонса (Альфонса Алле, — я хотел сказать) к музыке, которую он не слишком-то жаловал... До того момента он не чувствовал в себе натуры прирождённого «композитора» и его музыкальный гений — глубоко дремал..., причём, дремал — в прямом смысле слова.

Впервые с ним это случилось довольно давно... И даже очень — давно. И здесь мне снова придётся вернуться в развязную и вечно отвязанную галерею Вивьен (Vivienne). Там, в начале октября 1884 года открылась уже третья (традиционная!) выставка «Отвязанных искусств». Та самая, на которой всемирно известный художник, романист и фармацевт Альфонс Алле показал свои новые достижения в области пейзажной живописи. На этот раз он выставил не одну (чёрную или белую), а сразу — несколько монохромных картин в основных цветах светового спектра.[3]:XX Это был подлинный колористический взрыв! — и всё же, не он сделал главную сенсацию. На той же выставке (и под авторством того же Альфонса Алле, на сей раз, видимо, композитора) было выставлено и даже исполнено некое, по всей видимости, музыкальное произведение. Оно называлось: «Отвязанный Похоронный Марш для погребения Связанных» («Marche Funèbre Incohérente pour enterrer les Cohérents»).[22] «Партитура» (точнее говоря, клавир, кончено) траурного марша представляла собой — девственно пустой лист нотной бумаги в массивной чёрной рамке. На его поверхности были только такты... Большое количество равномерных и размеренных тактов, расставленных с большим (похоронным) тактом..., — и больше ничего. Понятное дело, что исполнение такого лаконического опуса Dei проходило в молчании, — гробовом молчании, натурально. — Сам автор собственноручно сел за дирижёрский стул, взмахнул палочкой и — сам исполнил своё сочинение.

В гордом одиночестве...
...оставим этот затянувшийся печальный разговор... — кто имел уши, да услышал...
Альфонс Алле, «Похоронный марш на смерть велiкого глухого» (1884) [23]

— Оставим этот затянувшийся печальный разговор... — кто имел уши, да услышал.
Так или иначе, но премьера похоронного молчания состоялась ... в начале октября 1884 года.
А спустя ещё тринадцать лет Альфонс Алле решил повторить, и (так сказать), многократно умудрённый жизненным опытом, углубить собственное достижение. В 1897 году, вдохновлённый идеей увековечить собственные фумистические открытия в области пускания дыма и пыли, он повторно сочинил, «привёл в исполнение» и опубликовал свой первый марш, но под другим названием. И произошло это — в том же «альбоме первоапрелесков» издательства Оллендорф. После всех монохромных картин, это издание завершалось «Траурным маршем для похорон велiкого глухого», который — опять — не содержал ни одной ноты. Только гробовую тишину, в знак бесконечного уважения к смерти и глубокого понимания, что скорбь и молчание идут рука об руку.[11]:242 Само собой, что прототипом для партитуры этого марша послужила пустая страница красивой нотной бумаги, когда-то давно великодушно одолженная Эриком Сати для однократного исполнения альфонсовского шедевра.

Таким образом, я повторю свою древнюю мысль..., ставшую сегодня едва ли не классикой (своего) жанра.
Начнём, как всегда, с бухгалтерии. — За пятьдесят пять лет до пьесы «4′33″» Джона Кейджа и почти за полвека до предсмертного молчания Эрвина Шульхофа, фармацевт Альфонс Алле стал Автором очевидно-первой публично исполненной минималистической музыкальной композиции (в истории этих людей).[2]:35 Спустя девять лет (в апреле 1893 года) Эрик Сати записал в нотах — второй известный образец минималистической пьесы. Находясь в состоянии крайней досады на свою упрямую любовницу, Сюзанн Валадон, Сати сочинил не очень длинную, но весьма однообразную по звучанию пьесу под названием «Раздражения» («Vexations»). — В конце пьесы предусмотрительно значилось авторское указание, согласно которому неве́домый пианист будущего, исполняющий пьесу, должен был играть эту пьесу «840 раз подряд, по желанию, но не больше».[11]:285 Таким образом, если Сати (имевший незаконченное музыкальное образование) в 1893 году создал первый известный образец «репетативного минимализма», то несомненный приоритет изобретения музыки молчания (1884-1897) несомненно принадлежит — Альфонсу Алле, другому уроженцу Онфлёра (Кальвадос, Нормандия, Аптека), — «человеку слов», и вовсе не имевшему никакого музыкального образования.[комм. 9] И здесь, окончательно прискучив обсуждением очевидных вещей, я наскоро перехожу к заключению...

...собственной персоной — Эрика Сати, «Альфонса Алле музыки»...
Эрик Сати (Париж, 1922) [24]

Эрик Сати и Альфонс Алле — два первых минималиста в истории искусства этого маленького мира. Не брезгуя повторением, и я тоже — повторяю: вот они, эти два первых, преждевременных и некоронованных минималиста. — Один, небрежно создавший в виде своих «Раздражений» и «Меблировочной музыки» репетативное направление минимализма (за семьдесят-сорок лет до его появления), и другой — почти тогда же (и за те же семьдесят лет) придумавший будущий кейджевский «силентизм» в виде молчаливой шутки «на смерть глухого», — каким бы великим он ни казался.[2]:36

Вчера эти два имени очень редко связывали вместе. Сегодня я их связал, для того, чтобы завтра их связывали все... Однако в данном случае (равно как и всегда) всё моё «связное открытие» находится исключительно в области чёткого осознания очевидных силовых линий этого мира... — В конце концов, ведь и многие современники Сати & Алле в принципе помнили и даже кое-как понимали, что два этих странных эксцентричных автора (писатель и композитор, поэт и драматург, живописец и график, фармацевт и критик) — чем-то неуловимо похожи, в чём-то невидимо связаны и где-то находятся рядом друг с другом. — По иронии одной жирной индейки Эрик Сати, бывший двенадцатью годами моложе, пережил Альфонса Алле — ровно (почти) на двадцать лет, — но таких лет, которые оказались почти вечностью. Альфонс эту эпоху предвосхитил, но не дожил до неё. Его младший приятель эту эпоху предвосхитил, но всё-таки до неё дожил..., — слишком молодой в слишком старые времена... Большинство его современников — их современников — по своему уровню были несравнимо ниже этих двух Художников. И всё же кое-что общее — даже самые тупые и раздражённые, не могли не почувствовать... или хотя бы уловить... Не потому ли до самых последних лет жизни Эрика Сати частенько продолжали называть «Альфонсом Алле музыки» (чаще — с пренебрежительной интонацией, желая как-то принизить его значение или попросту обругать).[5]:271 Не стану приводить десятки примеров. — Но даже в 1924 году, оскорбительным тоном отправляя Сати «на пенсию» и желая его как-то «аргументированно» задеть, композитор Жорж Орик, ещё очень молодой человек, никогда не знавший Альфонса Алле, написал в литературной хронике:

«...Разуйте глаза! Это же просто нормандский нотариус, пригородный фармацевт, гражданин Сати из Совета Аркёя, старый приятель Альфонса Алле и кантор Розы и Креста...»[13]:514
( «Les Nouvelles litteraires, artistiques et scientifiques», №88 от 21 июня 1924 г. )

И пожалуй, здесь он ничуть не ошибся в своём намеренном вранье, этот мелкий пакостник Жора... — Всё что угодно! — Пускай, фармацевт. Нотариус. И даже кантор... Главное, что не «композитор». Пожалуй, наибольшим вкладом фармацевта и нотариуса Альфонса Алле в историю музыки можно считать не его траурный марш памяти глухаря-Бетховена, а собственной персоной — Эрика Сати, «Альфонса Алле музыки», — того самого Альфонса Алле, который, несомненно, являлся «Эриком Сати» литературы.[2]:37 Редчайший факт. И хотя сам Сати писал блестящие рассказы, эссе и пьесы, — равно как и Альфонс Алле, — и рисовал сотни графических & каллиграфических картин, — но ведь он, прошу прощения... Да. — Но ведь он, кроме того был ещё и музыкантом, тоже — как и сам Алле, и ещё — тоже был — уроженцем того же са́мого Онфлёра (Кальвадос, Нормандия, Земля, Аптека),

« ...где иногда было до смешного жарко… — для такого маленького городка... »





Ком’ ментарии

...а поверх всего — ещё и указующий перст...
...среднее указание [25]

  1. Альфонс Алле, чтоб вы знали! — один из родоначальников и чёрных столпов чёрного юмора, чёрт..., даже говорить противно. лучше всего это можно увидеть по величайшей из философских книг всех времён и народов, которая носит скромное (не по годам) название «Чорные Аллеи» (нет, не красные).
  2. Все эти, а также многие другие изобретения Альфонса Алле можно найти в (якобы беллетристической) книге «Чёрные Аллеи», которую, в свою очередь, найти уже не удастся. Для справки сообщу, что этот основополагающий труд в области хомистики до сих пор остаётся эталонным произведением.
  3. Первым «настоящим» сборником Алле стал уже упомянутый «À se tordre» (якобы, обхохочешься!), вышедший у того же Оллендорфа в 1891 году. До 1900 года в разных издательствах вышло всего 11 сборников. Вот, в общем-то, и всё...
  4. И ещё раз повторяю: Высокий Инвалид, хотя в задачу данной статьи (и меня лично) не входит обсуждение творческого и хомологического анамнеза Альфонса Алле. Значит, ограничусь одним твёрдым постулатом..., для анемичных девушек. Имейте (его) в виду.
  5. «Дайте мне точку опоры...», — пожалуй, здесь прозрачно просвечивает второй вариант решения (разрубания) гордиева узла этого мира. — Как только не станет (ни) единой точки опоры, — он перевернётся сам, без посторонней помощи...
  6. И в самом деле! — «Эмболия в отеле Британия»..., — уж не название ли этой одной из пьес Альфонса Алле..., возможно, даже водевиля? Или комедии... Безусловно, ломаной. В общем, «обхохочешься»!.. — До упаду. Насмерть. И ещё руку сломаешь, ко всему в добавку.
  7. В данном случае комментарий будет (на взгляд) ещё проще: «Плюнь в лицо тому, кто скажет, что можно объять необъятное».
  8. Между прочим, здесь — глубоко посреди слов — содержится ключ к серединной натуре Альфонса Алле, — и если я не дал себе труда полностью и подробно раскрыть существо и сюжет истории с Полем Бийо, из этого следует только одно: я тоже не хочу позволить в очередной раз обокрасть себя. Так же, как и Альфонс. И точно так же настаиваю на своём, чтобы восстановить справедливость. Да. Ту самую справедливость, которой нет.
  9. Кстати говоря, меня здесь регулярно дёргают (за штаны) идиотским вопросом: по какой причине (или с какой целью) в статье об Альфонсе постоянно повторяется слово «бео’графия» — с одной и той же ошибкой. Что имел в виду автор, когда так поступал? — К сожалению, на этот раз мой ответ будет очень коротким, хотя и исчерпывающим: «у меня нет ни малейшей возможности отвечать на вопросы..., не только глупые, но и дегенаративные по своему качеству».



Ис’ сточники

...и также в другую сторону, непременно...
...среднее указание [26]

  1. ИллюстрацияАльфонс Алле собственной персоной (с фоторисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  2. 2,00 2,01 2,02 2,03 2,04 2,05 2,06 2,07 2,08 2,09 2,10 2,11 2,12 2,13 2,14 2,15 2,16 2,17 2,18 2,19 2,20 2,21 2,22 2,23 2,24 2,25 2,26 2,27 2,28 2,29 2,30 2,31 2,32 2,33 2,34 2,35 2,36 2,37 2,38 2,39 2,40 2,41 Юрий Ханон, «Альфонс, которого не было». — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России. 2013 г. — 544 стр.
  3. 3,0 3,1 3,2 François Caradec, «Alphonse Allais». — Paris, Librairie Arthème Fayard, 1997. — 557 pag. ISBN 978-2-213-59988-5
  4. ИллюстрацияАльфонс Алле сызнова (с фото’рисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  5. 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 5,5 5,6 5,7 5,8 Erik Satie, «Correspondance presque complete». — Paris, Fayard / Imec, 2000.
  6. 6,0 6,1 6,2 6,3 6,4 6,5 6,6 Alphonse Allais, «Œuvres anthumes» (biographie par François Caradec). — Paris, Robert Laffont Edition S.A.,1989. — 682 pag. ISBN 2-221-05483-0
  7. ИллюстрацияАльфонс Алле и опять (с фоторисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  8. Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус «Два Процесса». — Сан-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г.
  9. ИллюстрацияАльфонс Алле снова и снова (с фоторисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  10. ИллюстрацияАльфонс Алле всегда (с фоторисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  11. 11,0 11,1 11,2 11,3 11,4 11,5 11,6 11,7 Erik Satie, «Ecrits». — Paris, Editions Gerard Lebovici, Editions Champ Libre, 1977-1990. ISBN 2-85184-073-8. — 392 p.
  12. Jean-Claude Carrière. «Humour 1900» (catalogue). — Paris, «J’ai lu», 1963. — p.481
  13. 13,0 13,1 13,2 13,3 Эр.Сати, Юр.Ханон, «Воспоминания задним числом». — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010 г. — 682 стр., ISBN 978-5-87417-338-8.
  14. ИллюстрацияАльфонс Алле раз и навсегда (с фоторисунка 1890-х годов). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  15. Иллюстрация Alphonse Allais, caricature: Guirand de Scevola (1890-94) Из книги: Юрий Ханон, «Два Процесса». Francois Caradec: «Alphonse Allais» — Paris, Librairie Artheme Fayard, 1997. Archives de Yuri Khanon
  16. Иллюстрация — Проект надгробного бюста (автопортрет) Эрика Сати, рисованный им самим, 1913 год. Из книги: «Юрий Ханон. Эрик Сати. «Воспоминания задним числом», 690 стр. — Сан-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2009 год. Надпись Сати в оригинале выглядит так: «Je suis venu au monse très jeune dans un monde très vieux». Croquis à l'encre de Chine. Paris, archives de la Fondation Erik Satie.
  17. ИллюстрацияАльфонс Алле (с фоторисунка 1890-х годов, обработка и чистка открытки — моя). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  18. ИллюстрацияAlphonse Allais, «Combat de negres dans une cave, pendant la nuit», («Carre noire» 1882-1897). — Так эта картина выглядела в 1897 году («Альбом первоапрелесков»), а не в 1882 (на выставке «Отвязанных искусств»), имейте в виду. — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque», Paris, Ollendorf, 1897. Реставрация: Юрий Ханон, февраль 2009, — archives de Yuri Khanon.
  19. ИллюстрацияAlphonse Allais, «Première communion de jeunes filles chlorotiques par un temps de neige»,Carre blanc» 1883-1897). — Так эта картина выглядела в 1897 году («Альбом первоапрелесков»), а не в 1883 (на выставке «Отвязанных искусств»). — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque», Paris, Ollendorf, 1897. Реставрация: Юрий Ханон, февраль 2009, — archives de Yuri Khanon.
  20. В своё время я выложил текст «День музыканта» (из книги «Воспоминания задним числом») в свободный доступ. Там его и нетрудно найти, с тех пор.
  21. ИллюстрацияАльфонс Алле (с фоторисунка 1890-х годов, обработка и чистка открытки — моя). Почтовая карточка из популярной серии «писатели Франции». — Парижское ателье «Кантин & Берже». Cliche «Cantin et Berger», Paris (1890-е годы).
  22. Alphonse Allais. «Cher Monsieur vous-même». — Paris, Librairie Arthème Fayard, 1999, 224 pag. — p.95. ISBN 2-213-60324-3.
  23. Иллюстрация Alphonse Allais, «Marche Funèbre composée pour les Funérailles d’un grand homme sourd», («Marche Funèbre Incohérente pour enterrer les Cohérents», 1884). — Так он выглядел в 1897 году, не в 1884. «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque», Paris, Ollendorf, 1897
  24. ИллюстрацияФотография Эрика Сати в конце жизни ( ~ 1922). — Из фондов национальной библиотеки Франции, Париж.
  25. ИллюстрацияЮрий Ханон, некая зарисовка со сцены, (назовём её условно: «Два Ангела») выполненная 24 ноября 1998 года (до и) после премьеры балета «Средний Дуэт» в Мариинском театре (тушь, акрил, картон). Фрагмент: якобы «Белый ангел» — правая половина эскиза.
  26. ИллюстрацияЮрий Ханон, зарисовка со сцены, (назовём её условно: «Два Ангела») выполненная 24 ноября 1998 года (до и) после премьеры балета «Средний Дуэт» в Мариинском театре (тушь, акрил, картон). Фрагмент: якобы «Белый ангел» — правая половина эскиза.


Литера’ тура  ( возможно, отчасти порнографическая )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png


См. так’ же

Ханóграф : Портал
AA.png

Ханóграф : Портал
ESss.png




см. «в даль’ше» →





в ссылку

Мадам, мсье, мадмуазель... прошу напрасно не удивляться (всё напрасно).
Настоящее эссе «Человек без центра» представляет (собой) эксудат
первого предисловия к первой книге «Альфонс, которого не было».
В свою очередь, на основе настоящего эссе в этой..., википедии уже давным-давно была написана нашумевшая статья
в сокращённом варианте и под стандартным названием: просто « Алле, Альфонс »,
по поводу которой местная клака (не путать с клоакой) устроила бо-о-ольшую обструкцию со всеми вытекающими последствиями.
На тот момент это был единственный источник по Альфонсу Алле на русском языке (я вам говорю)... Равно как и сейчас.





Red copyright.png  Auteurs : Юрий Ханон&Юрий Ханон.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png  All rights reserved.

* * * эту статью могут редактировать или исправлять только авторы.
— Желающие сделать замечание или заметку, могут послать её посредством телепатии, если достаточно владеют собой.



« styled & designed by Anna t’Haron »