Траурный марш памяти великого глухого (Альфонс Алле)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Траурный марш    
     типа чёрного квадрата »
авторы : Аль.Алле, Юр.Ханон
Минимализм до минимализма Зелёный квадрат Альфонса

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png





Содержание


Похоронный марш памяти велiкого глухого

( ... памяти великого глухого — посвящается ... )


Никогда не следует ходить на похороны.
Если в этом возникнет необходимость,
они и сами придут к вам, мсье...
  
( Юр.ХанонЪ ) [1]:69

пусто’словие... в’место приди’словия...
...чёрный квадрат памяти великого слепого...
Чёрный квадрат Аль’фонса [2]


...бывало, иные (из числа легиона) только покрутят пару раз пальцем у виска, да затем и — фыркнут презрительно: да это же Алле!.., пошёл травить, типичная штука, ш’утка... Да и не просто скажут, а ещё и рукой махнут напоследок: ээ-э-э, пустое! Обычное дело, небось ещё и по пьяни сморозил. Есть ещё о чём разговаривать. Банальщина. Чушь...

Отличная мысль..., воз’рожать не стану..., даже и рта не раскрою.

Приятно поглядеть: и как они дивно всякий раз говорят о самих себе, думая, что показывают пальцем... совсем... куда-то в другую сторону. — И в самом деле, пустая, пустое, пустые! Обычное дело. Есть ещё о чём разговаривать!.. Банальщина. Чушь. Се человек..., ecce homo. — Иной раз, бывало, и всплакнёшь на могилке, каков он был, наш прекрасный старикан. Статный, лысый, без шерсти... — Да уж поздно. Новые давно пришли на его место, такие же, в очередь встали, чтобы дышать друг другу в затылок, видно, сказать хотят.

Да это же опять Алле!.., пошёл травить, ээ-э-э, пустое!..
И сразу же, во первых же строках: почему опять неправильное название страницы? Надоело делать замечания.[комм. 1]

...как в своё время говорил один (всего один!) мой приятель, — только истинный Обыватель, Господин Пошляк... способен увидеть низменное в высоком, пошлое в красивом, а пустое и нестоящее в той точке, где для гениального человека скрыты главные движущие силы творчества, жизни и всего мира.[3]:643 Поистине подавляющим талантом бездарности нужно обладать, чтобы умудриться увидеть только чистый лист бумаги — в похоронном марше памяти велiкого глухого...

Чем дольше катаются морские камешки, тем лучше они отшлифованы.
    Правда, с извозчиками отчего-то всё происходит наоборот...[1]:10
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Эта траурная история случилась давно..., чтобы не сказать слишком давно. Попробуем представить себе печальную процессию: начало весны, конец марта 1826 года, провинциальная Вена (австро-венгрия, захолустная столица такой же империи Габсбургов), запруженная празднично одетыми, возбуждёнными людьми. В руках у них тюльпаны и бутылки шнапса. — И вдруг, в гробовой тишине едва слышные звуки музыки. Кажется, это гимн Европы... Через весь город в направлении центрального кладбища, с трудом переставляя ноги, плетутся два верблюда, впряжённые в катафалк, а за ними, понурив лица и головы, шаркает двадцать тысяч одутловатых старух, одетых в чёрные просвечивающие на солнце туники. Людвиг, великий Людвиг умер..., Людвиг вон...[4]:656 Слышен взволнованный шёпот среди зевак. Жаль, что бравые пруссаки так быстро убрались восвояси, оставив нас наедине со своими старыми проблемами... — Так заштатный городок Париж прощался с непревзойдённым гением старой Европы. На дворе стояло первое октября 1882 года, первый день второго месяца. Впрочем, это продолжалось не слишком долго: не более суток. Нет... Как раз в этот день первоначальной осени в центральном квартале Одеон по адресу улица Антуан-Дюбуа дом 4 открылась первая выставка новых «Отвязанных искусств»... (читай: почти «сорвавшихся с цепи»).[комм. 2] Организатором и вдохновителем этого вернисажа был драматург Жюль Леви, уже имевший к тому времени неплохой послужной список: старейший заседатель высшей гильдии фумистов и почётный член парижского клуба «Гидропатов».[5]:XIX Впрочем, оставим его там, откуда он вылез.

...в направлении центрального кладбища, с трудом переставляя ноги, плетутся два верблюда...
Спектакль отменяется, всему конец... [6]
Как говорится, есть у нас вопросы и поважнее...

«Отвязанные искусства», — так я сказал (по молодости всякое бывает), а может быть, «непоследовательные», «оторванные» или даже «бессвязные»... — так..., или почти так выглядело название той выставки, если это хоть что-нибудь объясняет. Всего двадцать лет прошло со дня позорного поражения в той войне (пошлые пруссаки топтали нашу землю, сидели в Версали, маршировали по Парижу)... Прощай, Эльзас. Прощай, Лотарингия... — Оо-о-о, моя бедная Франция!.. Долгие похороны. И это после великих наполеоновских побед (французские сапоги мылись во всех реках и морях Европы)... Нет, такие травмы запросто не проходят. — И вдруг, снова (как тогда!) густой дым посреди Парижа. В центре. Молодые отвязанные художники, проповедующие какую-то бессмыслицу, абсурд, издевательство над академией, тотальное глумление над здравым смыслом, национальными ценностями... — И всё же, несомненный успех. В первый же день — две тысячи посетителей. Почти столпотворение (и это для Парижа, пресыщенного, насыщенного и пересыщенного всякими развлечениями, включая самые «настоящие»)... — Удивительно сказать, но это был почти фурор. Почти неожиданный, почти обескураживающий, особенно если учесть странное обстоятельство: что показывали на этой выставке. — В том-то и дело, что почти ничего. Фигу в кармане. Плевок №6...

Попросту говоря, здесь «отвязывались» по полной. И даже позволяли себе... кое-что лишнее.
...как сказала вдова человека, умершего после консилиума трёх лучших врачей Парижа:
    «Но что же он мог поделать один, больной, против троих — здоровых?..»[1]:11
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Кстати сказать, не припомню сейчас, догадался ли кто-нибудь из отвязавшихся выставить на всеобщее обозрение писсуар..., или унитаз* со струнами (как это сделал Марсель Дюшан — тоже ничего себе дадаист, разве что — тридцатью пятью годами позднее).[комм. 3] Но уж его подпорченная Джоконда («L.H.O.O.Q.» 1919 года) там была — непременно. Только без усов. Хотя и с трубкой...[комм. 4]

...прежде всего, из-за этой картины за Сапеком до конца дней закрепилось прозвище «выдающийся» (художник)...
Джоконда Сапека (1883) [7]
Впрочем, оставим..., — как любил отмахнуться (впоследствии) ленивый Альфонс.

— Эх..., как говорится, всего сразу не перескажешь... И даже малую порцию, навряд ли удастся. — Пожалуй, для тех, кто ещё не познакомился с этой специфической публикой, случайно попав прямо сюда, на панихиду (памяти велiкого глухаря), имеет прямой смысл прерваться..., чтобы зайти в изрядно задымлённую курилку фумистов, — и ещё, может быть, посетить одного из главных гидропатов Парижа, страдающего немыслимым косоглазием, в довесок ко всем своим сказочным добродетелям... А затем уж, не торопясь — и сюда. Так сказать, на очередные похороны... исключительного масштаба.

Пожалуй, имеет резон только слегка упомянуть..., — в смысле, напомнить о нескольких важных моментах..., так сказать, перекрёстках, без которых не слишком-то понятным будет «внезапное» появление на горизонте французского искусства этого странного траурного марша... (памяти великого глухого).[комм. 5] И прежде всего, автор...

Вот именно: автор. Очень хорошее слово (особенно здесь и сейчас)...

Самое курьёзное, что в каталоге первого парижского «салона отвязанных» имя художника (или хотя бы писателя) Альфонса Алле — не значилось... Хотя один из наиболее нашумевших (а затем и оставшихся в истории искусства) экспонатов — принадлежал его руке. Левой, вероятно. — И здесь, слегка поковырявшись среди мусора слов, можно откопать сразу несколько связанных друг с другом выходок, можно сказать, даже цепочку трюков (выдержанных вполне в традиции дымопускания) этого недоделанного фармацевта. Разумеется, я говорю о «Чёрном квадрате» Альфонса Алле, «выставленного» на первой выставке «отвязанных» под простеньким названием «Драка негров в туннеле» — и под авторством Поля Бийо. — Да..., можете не сомневаться. Перечёл эту фразу ещё раз, чтобы лишний раз убедиться: ничего ли не перепутал?... — нет, всё точно, всё так. Иной раз, знаете ли, как начнёшь рыться в этом археологическом дыму вековой давности, — так даже, бывает, до прогрессивного косоглазия дороешься.

...главный алхимик и фармацевт, в полном согласии с манифестом фумизма, Альфонс Алле выставил на первом салоне отвязанных — струйку дыма...
фумист Алле (1880) [8]
...и дым отечества нам сладок, неприятен...

В те времена провинциалу (из портового нормандского Онфлёра, — только пять лет в Париже!) Альфонсу Алле — всего-то 28 (да и то, наличными). Недавно отчисленный из школы фармацевтов за отличную неуспеваемость, он ещё не вполне писатель или журналист (скорее, напротив), но зато изрядно известен среди богемы своими выходками, словечками (bon mots) и виртуозным «пусканием дыма». Один из виднейших «Гидропатов», постоянный участник заседаний общества «х’Ирзутов», и без пяти минут — глава последнего течения в искусстве под названием «Фумизм» (Fumisme, или «пускание дыма»). Собственно, в полном согласии с манифестом фумизма, он и выставил на первом салоне отвязанных — обычную струйку дыма (с лёгкой загогулиной). — Об этом предмете я уже говорил, вскользь... Неквадратный чёрный квадрат (в формате «пейзажа»), да ещё и под авторством своего недолгого приятеля & собутыльника, Поля Бийо.[комм. 6] Казалось бы, одного этого — уже вполне довольно..., для начала.[9]

...но здесь, между слов оказалось и кое-что не слишком-то приятное...

Для автора, — я хотел сказать. Выставив свой чёрный квадрат с дерущимися в кромешной темноте неграми, а затем посетив первую выставку «отвязанных»..., Альфонс..., этот высокий блондин в чёрном ботинке... (ах, не может быть, — блондин, высокий..., теперь это такая редкость для Франции)...[10]:6 внезапно обнаружил себя чужим... (совсем как дядюшка-Лермонтов, на бале) посреди этого праздника жизни. — Толпа парижан, бомонд и богема, хохот и хихиканье, абсент и сигары, слова и слава, подлинное столпотворение. Да, это был успех. Несомненный успех. Пресса, критики, актрисы..., все словно сбесились. И даже ругань (пополам с пренебрежением) официальной прессы была прекрасна. — Едва ли не каждый считал нужным упомянуть с издёвкой — «драку негров», она стала чуть не символом первой выставки..., этакая чёрная пустота в рамке. На стене. С чудной подписью: Поль Бийо, а дальше название... — И только дальнейшего авторства этой картины... никто не назвал. Пожалуй, и впрямь, до такой шарады догадаться было бы трудновато...[комм. 7]

Альфонс Алле: «чёрный квадрат Поля Бийо»...
...Простите, мадам, но я никак не могу сообщить вам мой возраст.
            К сожалению, он меняется каждую минуту...[1]:13
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

— Пожалуй, это оказалось слишком шикарное небрежение..., испытав его в полной мере на своей шкуре (и начинке), уязвлённый Альфонс дал себе зарок: больше никогда не повторять столь неприятных курьёзов. С одним из дымных принципов фумизма, таким образом, было — покончено....[9] Но увы, время насущного реванша настало только годом позже.

...Париж, квартал Одеон, улица Антона Дюбуа дом 4, где впервые отвязались отвязанные и оторвались оторванные...
рю Антуан-Дюбуа 4 [11]

— 14 октября 1883 года в парижской галерее Вивьен открылся Второй салон «Отвязанных». Действуя в строгом соответствии с принципом контраста (к самому себе), некий гражданин Алле (выступая уже под своим именем и фамилией) выставил девственно белую картину под названием: «Первое причастие мертвенно бледных девушек в снегу».[5]:XX И на второй раз художнику-фумисту снова не понадобился ни холст, ни краски, ни даже разбавитель... Белый квадрат (не слишком-то квадратный), говоря попросту, изрядный лист бумаги, вставленный в приличную раму (взятую по случаю где-то у знакомого старьёвщика). — Выставочный зал галереи Вивьен. Заслуженные стены, привыкшие к засилию импрессионизма..., не говоря уже о записных академиках. И посреди всей этой роскоши — белое (прямоугольником) заснеженных девушек..., спустя год после чёрного (тоже прямоугольником) дерущихся негров. — Вот и всё, что могли увидеть сотрясённые (невиданной силой искусства) зрители.

Впрочем, отвечать на вопросы по поводу предыдущей работы Альфонс по-прежнему уклонялся...

Лиха беда начало. Раз за разом, сделанное открытие постепенно было поставлено на конвейер, где штамповались новые шедевры. Наконец, на третьей выставке «Отвязанных» 1884 года Альфонс Алле выставил сразу несколько монохромных картин, которые (после первых почти аскетических чёрно-белых работ) произвели впечатление «колористического взрыва». Более других, пожалуй, запомнился клерикальный пейзаж ярко-красного цвета под названием «Сбор помидоров на берегу Красного моря апоплексическими кардиналами». — Впрочем, автор, по всей видимости, уже и сам подспудно понимал, что на третий год монохромного творчества слегка выдохся и, в целом, повторяется, пытаясь воскресить первый ошеломляющий успех. Кстати сказать, примерно так же случилось и со всей выставкой «отвязанных»: сделав первый взрыв своей внутренней свободой и остротой, затем она мало-помалу стала топтаться на месте, постепенно выдыхаясь и теряя эффект новизны. Однако подобный поворот дела не слишком-то устраивал Альфонса. И тогда..., буквально говоря, вдогонку уходящему поезду, — он решил заявить (срочным дополнительным письмом) ещё одну, на этот раз принципиально новую работу. — Нет, это была уже не совсем картина. Хотя, возможно, такая же монохромная.

И тоже — в чёрных тонах..., как первый квадрат с дерущимися неграми от искусства...
       Мой дорогой Леви,
  Если ещё не поздно, отправляю находящийся здесь же похоронный марш, довольно забавный, который мог бы весьма выгодно засветиться в конце каталога.
       Хочешь?                 Твой, А.Алле...[9]
Аль.Алле, письмо Жюлю Леви  (октябрь 1884)

Это письмо представляло собой классический образчик почтового похоронного уведомления тех времён: нечто вроде некролога. — Траурный листок бумаги с жирной чёрной окантовкой был аккуратно разделён на две части. Слева находился скромный «эскиз» Отвязанного Похоронного Марша для погребения Связанных (потому что именно таким было первое название единственного музыкального творения Альфонса), а справа, собственно, располагались несколько слов письма, приведённого выше.

...впрочем, автор, по всей видимости, уже и сам подспудно понимал, что на третий год монохромного творчества слегка под’выдохся...
и ещё квадрат (1884) [12]

...что уж тут и говорить: необычайно выгодное предложение было принято — сразу же и безоговорочно... Не иначе: намечался очередной фумистический шедевр, на все века. Сочинённый неким внезапным композитором, этот музыкальный «номер» (и на этот раз носящий вполне ортодоксальный характер выпускания дыма) был внесён в каталог Выставки «Arts Incoherents» 1884 года под гордым номером «5», — следуя непосредственно после четырёх монохромных работ того же автора. Затем, чтобы не ударить в грязь лицом, был спешно сооружён музыкальный экспонат (под тем же номером). Оформленная в виде ещё одной (пятой) картины «рукопись» Отвязанного Похоронного Марша была торжественно вывешена на стенку, — по соседству с красными кардиналами и зелёными сутенёрами. Впрочем, за вящую точность порядка работ я не отвечаю: надёжных свидетелей того дня уцелело немного. Однако простым экспонатом дело не ограничилось: сверх того, была намечена небольшая кунст-камера..., для бедных. Несколько раз за время выставки (отдельным образом — при посещении особо важных гостей) организационный комитет анонсировал публичное исполнение траурного марша автором в сопровождении «спец.ансамбля» (чтобы не сказать: альянса). Что и было аккуратным образом приведено в исполнение (при личной поддержке Жюля Леви и нескольких фумистов). И прежде всего, похороны «связанных» (с участием ритуальной группы отвязанных) состоялись, конечно же — на открытии выставки, что в данном случае было — вполне уместно, так сказать, по случаю...[9] — Тем более, к тому как нельзя лучше предрасполагала самая конструкция физиономии автора, и его пожизненная (равно как и посмертная) привычка сохранять на лице крайне угрюмое & мертвенно серьёзное выражение. — Особенно в тех случаях, когда он извлекал из своих недр очередную ш’утку..., изрядно черноватую.[10]:31

Не говоря уже обо всём остальном, разумеется...
...Если я правильно понимаю, вдовство женщины почти всегда
           является прямым следствием смерти её супруга...[1]:14
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Пожалуй, всякая история хороша своим окончанием... Острое, тонкое и быстрое — оно неизменно бодрит и радует. Напротив того, тупое и вялое может огорчить до такой степени, чтобы перечеркнуть всё остальное и заставить выплеснуть вместе с кристально чистой водой также и грязного младенца. Пожалуй, именно этим я сейчас и займусь... Не впадая в слишком длинные разсуждения и не пытаясь навесить на всё — вуаль. Пускай даже чёрную. — По случаю.

Как будто на негра...
...прекрасный проект надгробного бюста композитора музыки...
Эрик Сати,  проект
надгробного бюста (1913) [13]

Исполнение «Отвязанного похоронного марша для погребения связанных» было обставлено (говоря условным языком, разумеется) без лишнего актёрства и кривляний, тем более, что никаких актёров в этом процессе и не предусматривалось. Коротко, почти по-деловому, без семейных сцен и прочих народных традиций. — Выпуская излишние подробности..., — сначала на импровизированный подиум выходил некий мсье, изображающий «конферансье», и объявлял премьеру: похоронный номер в исполнении автора. Затем закономерным образом воцарялась гробовая тишина, время от времени сопровождаемая каким-то подозрительным поскрипыванием, доносившимся из-за двери. Музыканты, несомненно, медлили (или не были готовы). — Наконец, спустя какую-то минуту в сопровождении группы фумистов выходил скорбящий Альфонс. В руке у него был дубликат партитуры марша; его ассистенты, в свою очередь — несли какой-то грязный мешок из грубого холста: скорее всего, из-под угля.[14]:315 Остановившись в центре залы, траурный Альфонс, поначалу помедлив, затем, снимал шляпу с типическим выражением кюре. Кордебалет фумистов ему слегка вторил, впрочем, без ложной скромности и пафоса. Затем, подвинув себе стул, автор садился, исполнял траурный марш и, не глядя на публику, выходил вон с выражением то ли раздражения, то ли брезгливости на лице. За ним в гробовом молчании следовала группа поддержки. Всё мероприятие занимало около трёх минут живого времени... — Аплодисменты и прочие крики «бис!» не приветствовались.

Равно как и всё остальное..., — не вполне уместное в подобных случаях.

Пожалуй, это был «успех». Ещё один..., слегка траурный успех (памяти велiкого глухого, вероятно). До некоторой степени — подобный тому, первому фурорному фурору чёрной «драки негров в туннеле», ставшей лет на десять парижским именем нарицательным (в искусственной среде вокруг искусства, разумеется). Отчасти, негативным, конечно..., — для обозначения очередной пустышки в стиле «оторванных или оторвавшихся», или дурной ш...утки (в духе Алле!.. — эк, пошёл травить), или какой-то фумистической выходки — почти безвредной, но претенциозной. Чтобы не говорить долго: «э-э-э, брат, пустое, — очередная драка негров в туннеле» (и сразу всё ясно). А то и попроще: «брось, приятель, это ж похоронный марш для глухих!» (и снова нет вопросов). И наконец, сокращая все возможные варианты по привычке старых добрых французов, возникло самое короткое и точное: «да это же просто Алле всё, тема закрыта). Значит, понимай так: это не искусство, а эпатаж, выходка, «дурь» художника... Хороша дурь, ничего не скажешь! — Спустя лет сорок-пятьдесят, примерно такими же выходками (уличными и выставочными) отметились сначала братья-дадаисты, а затем и — пьяные толпы «сукиных детей» (записных сюрреалистов)... Правда, последние были ребята куда посурьёзнее, — этим уж казалось мало просто начудить или напустить дыму. Дядька-Бретон..., тот и вовсе без своей суковатой палки на улицу не выходил, особенно по-первости лет. Бывало, соберёт «группу художников» — и ну, витрины громить, или драку в театре с ломаными руками-ногами учинит, а то и какую-нибудь выставку под «ноль» обработает. Не свою, само собой, чужую. «Вражескую»... Даже Эрику изрядно досталось от этих «артистов»..., в 1924 году. — Значит, вот так и понимай, как на проекте надгробного бюста написано: чёрным по белому... «Я пришёл в этот мир слишком молодым во времена слишком старые».[4]:283 — Правда, бравый Эрик сказал это — о себе..., и только тридцать лет спустя (после того... глухого похоронного марша).

Чего уж тогда говорить об Альфонсе, устроившем свой траурный акт минимализма — посреди гулкого туннеля...
В полной пустоте и темноте, где (к тому же) постоянно дрались какие-то странные негры...
...Какой смысл принимать жизнь всерьёз, если это лотерея без выигрыша:
          как мне кажется, отсюда всё равно никто не выйдет живым...[1]:15
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

И в самом деле, чего ещё можно было ожидать от этих ранних людей?.. Бывшая империя, единственная мировая сверх’держава, внезапно обнаружившая себя (о ужас!) поверженной, опозоренной и даже — на коленях. Большая страна, больная позорным поражением в последней войне и заранее готовая к победе... — в следующей (а затем и ещё в одной). И не просто войне, а бери выше!..., мировой!.. — Как говорится, два пишем, пять в уме (даже будучи совсем не в уме). Пожалуй, здесь чувствовался аромат совсем не того дыма... — В такие времена население (пускай даже и сто...личное) ещё не вполне готово увидеть нечто более серьёзное — в выходках вечно «пьяного художника». Фигляра. — Скорее, напротив. Совсем напротив..., я хотел сказать.
Оставим... напоследок, всего два слова (вроде бы как для сравнения). — В одновременности. 1882 год... Огюст Роден закончил своего «Мыслителя». И тут же: первая выставка «отвязанных» с чёрной «дракой негров». — Кажется, если не бездна, то хотя бы глубокий ров... (противотанковый) пролёг между этими двумя... веками.

Не говоря уже о похоронах велiкого глухого..., спустя почти шестьдесят лет после его смерти.
— Батарея, пли!.. Эй вы там, оглохли, что ли?... Огонь, ещё огонь!..
Прекрасный Альфонс из муниципальной похоронной службы ждёт себе новой работёнки.




пусто’словие... в’место после’словия...

...и здесь я (сызнова) буду вынужден повториться... Как говорится, чтоб знали. — Ибо ... сколько раз ни повторяй, а никакое повторение не станет достаточным. Всякий раз найдётся ещё один праздничный осёл, которому не хватило одного шага... Напоследок.

Вот именно. Очень точное слово. Как раз эти слова и стали поводом для Альфонса..., чтобы — продолжить.
Причём, после всего, — как любили мы с Эриком...[4]:633
...так драка негров выглядела спустя пятнадцать лет, в «Альбоме Перво-Апреле́сков»...
Чёрный квадрат пятнадцать лет спустя (1897) [15]

Выставка. Салон. Концерт. Спектакль... Любое событие скоротечной жизни, как правило, сразу даёт эффект (и даже, возможно, кое-какие плоды), но — увы, очень быстро кончается, почти не оставив по себе отпечатка. Тихо и послушно, оно стирается вслед за течением времени по песку жизни, чтобы принять на себя — другие следы. Словно и не было никогда никакой драки в туннеле (с человеческими жертвами, несомненно), а затем, следом за ней — и ритуала чёрных похорон вглухую... В стиле «спиричуэлс», вероятно.
— После третьей выставки «салона оторванных» минул (не)добрый десяток лет. Из бедного студента-расстриги Альфонс превратился в популярного и почти респектабельного писателя..., — хотя и юмориста, но, как говорится, «не без тараканов». Собственно, этот человек (в силу своей сопредельной инвалидности) никогда не смог бы достигнуть милой светской адекватности, стать как все, нормальным ..., — словно по мановению волшебной палочки, внезапно утеряв свой органический фумизм и превратившись в записного «бюргера». Скажем, рядовым юмористом-хохмачом, регулярно развлекающим людишек..., и без этих своих дегенеративных... выходок и трюков. — Но нет, куда ж без них, сердешных... Его верные спутники, они так и не оставили его — до последнего светлого денька...

Словно ещё один чёрный штрих кисти мастера... поперёк беспросветно чёрного квадрата.
Отъехать — это совсем немного умереть.
          Но умереть — это очень сильно отъехать!..[1]:18
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Выставки «Салона оторванных» нашумели, выдохлись, прошли и постепенно забылись, вместе со своими фумистами и конопатыми гидропатами. — Обычный вариант превращения настоящего — в прошлое..., прошедшее время. Тем более, когда всё — преждевременно, слишком рано, слишком молодое в слишком старые времена. Хотя, конечно, за первый десяток лет забылось не всё. Многие сорокалетние (кто не допился сразу) ещё были живы — и даже в силе. Драка негров, бледные девушки в снегу, совсем ещё зелёные сутенёры и — похоронный марш..., постепенно очистившись от первозданного «налёта искусства», всё это превратилось — просто в хохму или анекдот (для тех, кто не был — тогда среди «отвязанных»), или осталось неким историческим фактом (легендой) для тех немногих, кто о нём ещё помнил. Однако крепче всего помнил... сам Альфонс, как это ни странно (при его-то небрежности и забывчивости). Причём, не просто помнил, но и крепко не желал, чтобы об этом позабыли — остальные. Пускай даже так поверхностно и глупо, главное, чтобы помнили: кто первым прошёл по этой одноцветной дорожке. Странно сказать: ведь не художник..., и не композитор... (прости господи!) — больше ни разу до конца жизни Альфонс не возобновлял свои «синтетические» попытки. И всё же, до чего крепко въехал в него тот..., первый успех со вкусом провала. И непричастности к открытию..., своему собственному. Такие уроки..., тем более ещё в молодые годы позабыть не так-то просто. И ещё одно оставалось поверх всего — это подспудное понимание того значения, которое было скрыто глубоко под кожей его пустых «трюков», вечно воспринимаемых как ш’утка, издёвка, раз’влечение. Разумеется, Альфонс не знал, не выдумывал и не произносил однообразно-напыщенных слов (с вечно жужжащими окончаниями), вроде конструктивизма, примитивизма, концептуализма, супрематизма, минимализма или силентизма... И тем не менее, его порядком «оторвавшиеся» выходки соединяли всё это (как в квадратном яйце)..., безнадёжно-будущее и всегда-прошлое. Безусловно ощущая значительность сделанного, «трюкач Алле» — непременно желал остаться не забытым, вбив напротив своего имени пограничный колышек. Безукоризненно точный и архивно документированный.

Проще говоря, издать все свои картины, марши и польки — в виде минимально-художественного альбома.
...так причастие бледных девушек выглядело спустя пятнадцать лет, в «Альбоме Перво-Апреле́сков»...
Белый квадрат пятнадцать лет спустя (1897) [16]
Не говоря уже о чём-то большем..., что смутно рисовалось, да так и не вырисовалось.

Конечно, в конце 1890-х годов Альфонс был уже известным, успешным, почти знаменитым и регулярно издаваемым «юмористом» (пускай даже и со слегка дымным оттенком). Кроме регулярных (еженедельных) публикаций в журналах и газетах, каждый год выходило по одному-два сборника рассказов, имевших вполне себе коммерческий успех. И всё же, задуманная «монохромная афёра» далась Альфонсу не так-то просто... В отличие от прежнего Жюля Леви, вполне «инкогерентно-оторвавшегося», теперь ему приходилось на постоянной основе иметь дело — с типичными дельцами, коммерсантами от искусства (чтобы не сказать: пошляками)... Грешно вспоминать, но ведь даже основной издатель, с которым Алле успешно работал все последние годы (Поль Оллендорф), безо всякого восторга на лице встретил сомнительную затею: напечатать какой-то странный альбом неживописной живописи, да ещё и с одним немузыкальным маршем впридачу. Коммерческий результат этой акции показался ему неочевидным, а то и — рискованным. Натолкнувшись на некрасивые сомнения Оллендорфа, Алле попытался было найти другого издателя на стороне.[5]:XXXV Однако и слева, и справа, и даже посередине его «негры» не имели особенного успеха. Реакция издательских «ликов Франции» была откровенно кислой: никто не хотел вкладываться в столь сомнительный проект. И как раз в этот момент Оллендорфа «осенило». Он предложил Альфонсу интересный (как ему показалось) коммерческий ход, который вполне мог сыграть. А что, если издать альбом с живописно-музыкальными выходками — к «Первому апреля»?.., так сказать, разыграв добропорядочную парижскую публику (на траурном марше). Возможно, в таком случае трюк ещё и может выгореть (к тому же, первое апреля случается каждый год, таким образом, не проданное сразу можно будет реализовать позже). — Слегка поморщившись, Альфонс всё же согласился.[комм. 8] С одним только дополнением. Добавив в название небольшой игры слов, Алле предложил сделать альбом «Перво-апреле́сков»... Маленькое изящное окончание, вызывающее в памяти нечто лёгкое и ненавязчивое, вроде арабеска или бурлеска, слегка смягчило откровенно пошлую идею Оллендорфа, — в очередной раз опустившего нешуточные квадраты Алле — до уровня ординарного бытового зубоскальства...

Почти беззубого, с позволения сказать...
Пока мы вяло соображаем, как бы половчее убить время,
             то же время методично убивает нас...[1]:31
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Последние годы Альфонс чувствовал себя крайне усталым, почти больным, почти старым. Конец века: дело — труба... Казалось, больше тянуть нельзя, нужно успеть..., вскочить в уходящий поезд. Иначе — провал.[10]:22 Определённо, это был последний возможный вариант, хотя и последнее дело, так опускаться... В конце концов, пришлось махнуть рукой и смириться даже с первоапрельской шуткой: короче говоря, карта бита. Кто не сможет — увидит, кто сможет — поймёт. Плевать. Разве не для глухих был сочинён этот прекрасный марш... И не ради слепых долгими осенними ночами рисовал он свои возвышенные картины... Батальные. Эпические. Почти панно... или фрески.

...и всё же, задуманная «монохромная афёра» далась Альфонсу не так-то просто...
Альбом Перво-Апрелесков (1897) [17]
— Не довольно ли слов, Фридрих?..
В конце концов, но он добился своего. Так не пора ли похоронить это дело?
Слишком старое, чтобы о нём продолжать говорить...

1-го апреля 1897 года на прилавки магазинов Оллендорфа легла дивная & диковинная новинка художника и композитора Альфонса Алле под легко (мысленным) названием: «Альбом перво-апреле́сков». Кажется, задача минимум была — выполнена. Хотя изрядно подмочив собственную репутацию и спустив её (по лестнице) двумя этажами ниже, — всё же, альбом фиксировал порядком «оторванные» (в прошлом) и почти забытые (ныне) достижения человеческого разума. Весьма прилично изданные, в число первоапрельских перво-апрелесков вошли репродукции всех (и даже с небольшой прибавкой, в итоге: числом «семь») монохромных картин,[комм. 9] выставленных Альфонсом Алле на трёх памятных выставках «Arts Incohérents» в трёх октябрях 1882, 1883 и 1884 годов. А затем, после всего — на почётном (как и полагается) завершающем месте красовался Траурный марш памяти велiкого глухого.[18]:21-26 Предельно молчаливый, сдержанный и размеренный (не иначе, в стиле классицизма..., позднего, скорее всего — и даже очень позднего). И ещё, что сразу бросается в глаза — с большим тактом..., сделано это сочинение, как и полагается всякому похоронному маршу (этим, кстати сказать, музыка Альфонса разительно отличается от ранних произведений его племянника, Эрика).[комм. 10] Аккуратно и педантично, траурный марш следует шагом (moderato?) в каком-то изуверски медленном темпе «Lento rigolando» — из начала в конец — как по нотам, сквозь идеально ровно расставленные тактовые черты. Как верстовые столбы (alla breve). Словно бы — без размера, (но мы же отлично знаем, что такое четыре четверти!) если обратить внимание. — Совершенно беспристрастные, бесстрастные, глухие и не терпящие решительно никаких возражений...

— В какой-то безнадёжной попытке, наконец, похоронить это дело...
Кладбище – это самое замечательное место на свете.
      Оно буквально кишит незаменимыми людьми...[1]:10
Аль.Алле, «Альфонс, который был»  (поверх всего)

Итак: семь картин и один похоронный марш... вглухую. « 7 + 1 = 10 » — всё как он любил..., при жизни. Этот странный, почти глухой человек, который никак не слышал их слов и не желал играть по их тошнотворным дурацким правилам. В конце концов, что с него взять: и сам типичный инвалид, да и альбом его — такой же. Даром что перво’апрельский. — Но и кроме картин с маршем здесь был кое-какой довесок..., речь о котором ещё впереди (если успею, конечно). — Дело здесь идёт о двух авторских предисловиях..., замечательных хотя бы уже тем, что они (в лучших традициях Альфонса) не только не проясняли суть перво-апрельского вопроса, но и напротив, возводили дополнительную напраслину, затемняли бумагу и наводили глубокую тень — на оба плетня.

Пожалуй, я буду последним, кто кинул бы за это в Альфонса — камнем...
  ...Сегодня мы уже знаем, что подавляющее число текстов, которые обессмертили имя Альфонса Алле и дали ему пропуск в синклит величайших беллетристов прошлого и современности, были написаны в жанре надгробной эпитафии или некролога, как это ни странно слышать. Именно поэтому он издавал так мало своих книг: всякий желающий почитать или почтить маленькие шедевры Альфонса в любой момент легко мог найти их практически на любом из парижских кладбищ. Да ведь и сегодня, даже несмотря на тяжкие разрушения двух войн и злокачественно разросшийся Париж, нередко можно отыскать и прочитать ветхие надгробные плиты с текстами, явно принадлежащими тонкому перу Альфонса. – Очень наглядный урок, не правда ли?.., длиной в целую жизнь. Не всегда нам удаётся угадать заранее, где находится точка наибольшего успеха, или даже полного провала... под землю...[1]:51-52
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»  (третья глава)

Первое предисловие Альфонса касалось исключительно картин (в первую очередь, «драки негров», конечно), а также вкратце описывало его становление в качестве художника, пользующегося мировой славой и таким же почётом. Напротив того, второе предисловие (по вполне справедливому решению автора находящееся почти в конце альбома) ничего не говорило про композиторскую судьбу Альфонса Алле, но зато (в двух скупых фразах) объясняло, почему его траурный марш написан в столь нетрадиционной манере. Текст этого предисловия можно найти ещё ниже..., в той (заранее выкопанной) части, где кончается мерзкая и пустая болтовня и, наконец, воцаряется долгожданная тишина пополам с пониманием.

В общем, всё — как на кладбище...

Пожалуй, сегодня (спустя сто двадцать лет после того апреля) уже вполне можно подвести бухгалтерию... От первой выставки до первой «публикации» (1882-1897). От первой публикации до первого «манифеста» (1897-1915). От первого манифеста до первого «признания» (1915-2015)..., — ну... и так далее.

Хотя..., куда же ещё далее, хотелось бы спросить, напоследок...
  ...Однако, глядя на этот беззастенчивый & тотальный обман, невольно возникает вопрос: а когда же ему вообще можно верить? Может быть, обманывая, он точно так же обманывает, и между палочками лжи потихоньку пропихивает кусочки правды?.. Пустой вопрос, мсье, и тем более пустые сомнения. Всякий раз он говорит про себя & от себя, но никогда не скажет о себе иначе, чем обманув дважды. Или же в точности наоборот. – И главное здесь: движение, скорость, момент, заметить или схватить, пробегая мимо, рассказать или утаить, тут же забыть и рассказать снова – всё мимоходом и не оборачиваясь на самого себя... Наметив центральную точку, быстро наиграв пару пассажей на клавиатуре, ткнув смычком в глаз – наконец, сыграть траурный марш на смерть великого глухого, хлопнуть крышкой гроба и снова умчаться куда-то дальше, дальше и снова ещё дальше. И какая, в сущности, разница, из чего сделана крышка, после всего этого? Главное, что есть хотя бы звук, идея, зерно, образ, игрушка... – и все они шикарные, яркие, вызывающие и решительно ни на что не похожие. Не отделывая детали, не шлифуя крышку и не навешивая кистей – и так всё сгодится! В конце концов, там любых принимают! И уж в любом случае, что бы я ни сделал – это будет значительно лучше, чем нужно. Достаточно одного взгляда на это место, – расхожее & отхожее место, среди чего я здесь вынужден вертеться и прозябать, до поры до времени..., — и ещё..., эти благостные рожи, тысячи & миллионы рож, намазанных патокой и керосином. – Для них-то всё сойдёт, мой добрый старик, всё сгодится. Пускай без блестящей упаковки, без бантика и желания как-то подавать себя..., на серебряном блюде с подлой подливой. Но... разве мы здесь всерьёз торгуем? Собой... или этим барахлом?..[1]:56
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»  (третья глава)

И что же гласит эта бухгалтерия, с позволения спросить?.. — почти ничего, как и всегда. Определённо, Альфонсу кое-что удалось. Правда, не совсем то и совсем не так, — как ему бы хотелось..., особенно, поначалу. И главное, вовсе не он пожинал те «первые зелёные яблоки»,[4]:511 вкусить от щедрот которых удалось многим. — Впрочем, совершенно без того, чтобы испытать благодарность, сказать «спасибо» старому дядюшке или хотя бы... (у)помянуть его имя..., как первоисточника, предтечи, даже основателя...

Вполне по-человечески, вполне в лучших традициях, чтобы не говорить слишком длинно...
  Как только он испустил последний вздох, – наследники, понятное дело, поспешно вскрыли конверт с завещанием и (кроме всего прочего, что там должно находиться) прочитали, слегка изумлённо:
  «Слушайте, я не желаю быть ни погребённым, ни кремированным.
  Пускай ровно через сорок восемь часов после моей смерти мои останки поместят в большой котёл с водой, которую будут кипятить до полной готовности супа и тела (не забыть соль и специи по вкусу).
  Мясо и бульон пускай отдадут на ферму – моим добрым свиньям.
  (Прожив всю свою жизнь как обычная человеческая свинья, мне и свой вечный покой также подобает обрести среди и внутри – свиней).
  Что же касается до скелета, оставшегося после варки, то к нему пускай будет применена известная технология, которая издавна используется на фабриках по извлечению фосфора из костей крупного рогатого скота. Этот фосфор, разделённый на маленькие порции, пускай будет разложен по маленьким лампадкам, вроде тех, которые постоянно горят перед святыми дарами в свинских алтарях. А лампадки эти я прошу аккуратно расставить по гальюнам всего нашего города, сколько хватит полученного фосфора, (а лишнего не добавлять!)
  * (Видите ли, мои дорогие, на протяжении своей жизни я столько раз засветил вам всем в задницу, что было бы жестоким упущением не продлить это занятие после своей смерти..., пускай даже не слишком продолжительное время)».[14]:96-97
Аль.Алле, Юр.Ханон, «Чёрные Аллеи»  (137.Отличное завещание)

Кажется, ещё двадцать лет назад (когда все ещё глубоко спали) я впервые показал пальцем на нашего доморощенного велiкого-малого & квадратного Казимира Севериновича со странными словами — вот он, вор.[комм. 11] Само собой, мне никто не поверил..., попросту говоря, даже не услышал. Отбрехавшись со словами: «сам ты скотина, альфонс, дерьмовая собачка», — громко чавкая и толкаясь, они продолжили самозабвенно жрать из того же корыта чужой продукт третьей ректификации. Тем временем, годы шли. Продукт утекал... — Наконец, настало «торжественное столетие» малёванного Чёрного квадрата (невзирая на опубликованный почти на тридцать лет раньше). Под такую дату, само собой, освоили юбилейный бюджет, купили полкило колбасы и (чин-чином) провели реставрацию. Последний факт, пожалуй, выглядел особенно трогательно..., на чёрном фоне. И что же?.. — под слоем кое-как наляпанной маленьким художником тёмной краски масла и слов, обнаружилось — чистосердечное (и почти жизнерадостное) признание. Пожалуй, здесь мне уже более к лицу сделать шаг назад и дать слово... специалисту, профессионалу... В общем, не чета нам с Альфонсом (и Эриком), чёрт... «На одном из белых полей выявлена частично утраченная надпись, ранее считалось, что это подпись художника под красочным слоем. Но это не подпись, а надпись, выполненная карандашом по высохшему слою краски, и прочитана нами, как Битва негров ночью, что позволило искусствоведам выдвинуть новые версии истории создания полотна, — сообщила журналистам в среду научный сотрудник отдела научной экспертизы государственной Третьяковской галереи Екатерина Воронина»...[19] — Значит, всё-таки черкнул строчку, сердешный (на память). В порядке признания... вины. И глумления. А ведь мог и не черкнуть..., между прочим. Вполне мог. А затем..., между прочим, последовали один за другим ещё и белый квадрат..., и даже — красный...

Так спасибо же тебе после всего, наш дорогой Казимир... Покойник ты наш, возлюбленный.
А раньше-то не мог?.., когда свою супрематическую болтовню вздымал до небес, нет?.. Никак?..
  Не прошло и десяти минут, как по его стопам в дверь постучался судебный врач, которому предстояло засвидетельствовать факт ненасильственной смерти человека и выдать официальную справку для его похорон.
  Слегка усталым будничным голосом он спросил: где труп?..
  – Где труп? – таким же будничным голосом переспросила скорбящая женщина, – присядьте, вам нужно недолго обождать: сейчас он с братом у фотографа...[14]:315
Аль.Алле, Юр.Ханон, «Чёрные Аллеи»  (351.Экономный траур)

Разумеется, никак. — Ведь он же... не Альфонс какой-нибудь, прошу прощения. Серьёзный человек, настоящий художник..., разве мог он себе позволить нести всякую, с позволения сказать, перво’апрельщину?.. Конечно же, нет. Потому что цели у него... были совсем другие.[комм. 12] И средства... тоже. Но главное — время, брат. Да... Время. — Какое же это тяжкое благо: родиться слишком молодым во времена пронзительно старые... Когда только ш’уткой или выходкой (по пьяному делу) можно оправдать любой «супрематизьм», снизу доверху... А затем — ещё и в обратную сторону.

Без особенных вариантов. Только потому, что «публика, дескать — не готова»...

Не будем напрасно медлить... В точности такая же славная судьба ожидала (на том конце эха) и похоронный марш (бес памяти велiкого глухого). Выступая в качестве индикатора... старой как мир истины: «...для них важно вовсе не то, что ты делаешь, а то, как ты себя подаёшь». А затем уж и они, сердешные, начинают гурьбой становиться в очередь и тоже подавать себя..., один за другим. На блюде. С подливой или без... Дорогие наши люди. И каждый — со своим комплектом квадратов, треугольников и кругов...

Без ложной скромности. И благодарных поклонов..., надо понимать.
  Чтобы не соврать, вдова-баронесса (ещё вполне молодая женщина) имела очень красивый бюст..., пардон, я хотел сказать, очень красивый бюст своего ненаглядного покойника..., пардон, я хотел сказать, полковника, необычайно изящный и похожий на него, но только ещё в те давние времена, когда он был всего лишь лейтенантом или капитаном драгунов. Прошу прощения, если случайно что-то перепутал...[14]:397
Аль.Алле, Юр.Ханон, «Чёрные Аллеи»  (502.Новое слово в скульптуре)

И наконец, — «на конец», говорю я, — было так: своим величайшим музыкальным произведением, «Похоронным маршем на смерть Великого Глухого» Альфонс Алле на пятьдесят пять лет опередил «знаменитую» эпатажную минималистическую пьесу под названием «4 минуты 33 секунды» американского пижона (и комозитора) Джона Кейджа. Что собой представляет эта пьеса?.., вы хотите спросить?.. Ни одной ноты. Ни одного звука. Четыре с половиной минуты (и ещё три секунды) мол’чания, — в точности, как указано в названии.[1]:7-9 — И ни одного глухого!..

На всякий случай.

Или ещё так, ничуть не гнушаясь повторением: за пятьдесят пять лет до первой «силентической» пьесы «4′33″» Джона Кейджа и почти за полвека до прелюдии предсмертного молчания Эрвина Шульхофа, фармацевт Альфонс Алле стал Автором очевидно-первой публично исполненной минималистической музыкальной композиции (в истории этих людей).[1]:35 Пускай и под видом «всего лишь» ш’утки..., памяти лысого Бетховена. Отлично понимая, что только так его фумистическая выходка имеет хотя бы малейший шанс удержаться на плаву. Словно старый пёс, владеющий только искусством лая. На их языке. Не более того... — И всё же, скажу: ты всегда был идеалистом, Альфонс. И как ты ни старался, но тебе нисколько не удались твои попытки закопать этих просроченных и протухших... И всякий-то раз они откапывались, сызнова вылезая из-под земли. Несмотря даже на твоё гробовое молчание..., со снятой шляпой. И мешком в руках.

— Значит, вот он где у них оказался, твой отвязанный похоронный марш для погребения связанных...
  Последнее, что ты теперь мог бы для меня сделать, – это прислать мне двадцать пять луидоров. Они мне нужны, чтобы заранее заплатить за похороны и купить для себя жалкий клочок кладбищенской земли, (ведь ты знаешь, в какой я ужас всегда приходила перед общими могилами и рвами для всяких клошаров и нищих бродяг, и неужели ты, мой дорогой, допустишь, чтобы после тебя я лежала – там, вместе со всеми этими оборванцами!) – Нет, теперь, после всего, что у нас было, я хочу лежать только одна, одна в своей холодной могиле... Конечно, я не стремлюсь к тому, чтобы мои похороны имели какой-то особенно пышный вид или памятник, но всё-таки мне хотелось бы остаться хотя бы в скромных рамках приличия, что было бы милосердно по отношению к моим несчастным родителям...[14]:439
Аль.Алле, Юр.Ханон, «Чёрные Аллеи»  (518.Призрак Ирмы)

И здесь..., словно бы возвращаясь наверх, к началу этой длинной песни, главным содержанием которой было — молчание..., пардон, гробовое молчание Альфонса, наконец, я могу позволить себе заткнуться и прекратить..., эту богомерзкую пустопорожнюю болтовню — в форме исключительного преди’словия к похоронному маршу памяти велiкого глухого... — Нет, не одного глухого. Далеко — не одного... Разумеется. Имея в виду исключительно всех глухiх, от первого до последнего, которые самым срочным образом нуждаются в них... В похоронах, — я хотел сказать.

Итак, моё пустое приди’словие кончено.
Теперь тебе слово, мой дорогой Альфонс...

...Не говоря уже обо всём остальном...









...титульный лист «Траурного марша памяти велiкого глухого» мсье Альфонса Алле...











          П Р Е Д И С Л О В И Е

    Автор этого похоронного марша во время сочинения вдохновлял себя высоким правилом, принятом в мире, что все великие скорби — молчат.
    А если это в самом деле так, и все великие скорби молчат, значит, исполнители марша должны заниматься только счётом тактов (про себя), вместо того, чтобы предаваться непристойной шумихе и суете, напрочь лишающей наши лучшие похороны их величественного характера. [18]:23

                            А.А.







...первая страница (увертюра и вступление) «Траурного марша памяти велiкого глухого» мсье Альфонса Алле...







...первая страница (увертюра и вступление) «Траурного марша памяти велiкого глухого» мсье Альфонса Алле...









...композитор и художник Альфонс Алле (городок Париж, начало 1900-х)...










Ком’ментарии

...от первого лица, после всего...
...памяти глухого... [20]

  1. Почему опять неправильное название страницы?.. Честно говоря, теряюсь понять: что имел в виду этот невидимый ценсор. На самом деле, единственное музыкальное сочинение Альфонса Алле имеет несколько названий — и, как следствие, ещё больше вариантов перевода. Даже если заранее выпустить (вон... и как можно дальше) первый, весьма проблемный заголовок, который эта объёмная партитура получила в 1883 году, на третьей выставке фумистов (Marche Funèbre Incohérente pour enterrer les Cohérents), то всё равно останется большое поле для толкований. Говоря во-первых строках, полное название, данное Альфонсом, выглядит так: «Marche Funèbre composée pour les Funérailles d’un grand homme sourd», что в дословном переводе звучит: «Траурный марш, сочинённый для похорон великого глухого». Хотя, если как следует порыться (в анналах), и это название также окажется не полным. — И что теперь? Не понимаю, что ещё надобно этому сумеречному (идиоту).
  2. «Les Arts Incohérents»..., тут сказано. И что, проблемы?.., — я вижу, кажется, у вас проблемы, мсье? И в самом деле, глядя искоса на это словечко, иной раз и поневоле теряешься: и как же его перевести с французского на русский. Ответ предельно прост: а... никак, — и точка. Потому что главная проблема черепной коробочки здесь кроется вовсе не в переводе (с одного язычка на другой), а в известной психологической само’замкнутости этого термина (если его вообще можно назвать термином) или имени собственного (если, собственно, его можно назвать именем). — Словно бы по классике жанра, Les Arts Incohérents — типичный жаргон, присущий некой узкой (читай: к тому же элитарной) группе населения. Да и не просто населения, а — артистической богемы. Да и не просто богемы, а — в высшем смысле декадентской и почти до предела раз’лагающейся (под влиянием слоновых порций абсента, дыма и поэзии) группы населения. Такой группы, в которой каждый второй (чтобы не сказать — два из трёх) — умирал, не дожив до тридцати, редко когда — до сорока лет. А многих чудом уцелевших (как Альфонса, например), смерть всё же настигала: неожиданно и с небольшим опозданием. В этой среде, позволю себе заметить, кроме сравнительно скромных Les Arts Incohérents постоянно бытовали ещё и какие-то странные «поэты-гидропаты» (отчего-то не требующие перевода), а также правоверные отступники х’Ирзуты (или Конопатые), не говоря уже о целой армии бравых фумистов (если верить тому же «языку»: печников или постоянно врущих врачей среди пятой колонны парижских литераторов). Причём, прошу заметить, я не назвал ещё и половины тогдашних носителей арго в области «Incohérents». — Именно там, среди этих странных конопатых печников-гидропатов и появился ещё один обсценно-абсентный жаргонно-погонный «термин», не имеющий адекватного перевода, кроме как вместе — со всеми сопутствующими, втекающими и вытекающими обстоятельствами места и времени действия. В том числе, (не забывая) и слоновой дозы абсента пополам с дымом. И только тогда станет примерно понятно (хотя бы на уровне осязания), что именно представляли собой эти почти до предела «оторванные и отвязанные искусства» вместе со своими (такими же) художниками и артистами, постоянно балансировавшими на грани сознания и падения, жизни и смерти. Чтобы не сказать: наоборот, конечно.
  3. Унитаз? Что за дикое предположение!.. Классический европейский (фаянсовый) унитаз был только изобретён спустя ещё год, в памятном 1883 (да ещё и в Англии, под прикрытием Ла-Манша). Так что на выставке (в качестве экспоната) могла быть только наглая подделка. Или, на худой конец, какая-нибудь ранняя модель, сработанная ещё «рабами Рима» (что явно скомкало бы эффект прямого воздействия искусства). — Что же касается до гипотетического писсуара, то здесь историческая наука (как всегда) бессильна. Придётся смириться с тем, что эстетическое (по Дюшану) значение этих предметов пришло только спустя десятилетия, когда массовое производство шаг за шагом сформировало не’обходимые и достаточные клише — такого же массового восприятия.
  4. — Заранее..., подавив приступ утренней рвоты, прошу прощения у господ педантов. Дело здесь идёт о том, что я слегка подтасовал (& переврал) даты (ради красного словца, разумеется, и чтобы пустить пыли в глаза..., впрочем не исключая также ушей). К сожалению, случилось непоправимое (в смысле, подтасовка): упомянутая этим негодяем «Дымящая Джоконда» Артюра Сапека появилась на выставке «отвязанных» — только год спустя, в октябре 1883 года. Поистине ужасная, непростительная (для профессионала) ошибка. — Пожалуй, пойду замаливать грехи (в альбигойскую церковь, разумеется).
  5. ...памяти великого глухого — удивительные аберрации той самой памяти иногда случаются..., тем более, на большом расстоянии. Когда спустя ровно тридцать лет (в 1912 году это было) благоверный Эрик Сати публиковал свои «Воспоминания больного потерей памяти»..., он не мог (всякий раз) не вспомянуть украдкой (но только украдкой!) дядюшку Альфонса..., с его ненавязчивой «памятью великого глухого». По сути, оба этих названия были построены по одному лекалу. Вышедшему из одного клуба дыма. Собственно, даже самое небрежное чтение склеротических текстов Сати (в особенности этим грешит «День музыканта») позволяет не раз (и не три) увидеть маленькие посвящения-Алле, рассеянные здесь и там, на поверхности и под кожей.
  6. Приятно сказать, но до 1883 года Альфонс Алле вообще ничего не подписывал (кроме, разве что, рецептов в аптеке, где работал). — Нет, я не оговорился. Все слова следует понимать буквально. — Ни одно его произведение тех лет (будь то литература, журналистика или живопись) не вышло из-под его руки с обозначением собственного авторства. — Не здесь и не сейчас я стану объяснять, по каким причинам он так поступал. Однако, вовсе не по причине какой-то головокружительной сложности. На самом деле, все они компактным образом располагаются — прямо здесь, на поверхности (головы).
  7. Разумеется, трудновато..., тем более, что оба действующих лица — дружно набрали воды в рот, слегка отшучиваясь — в полном согласии со своей профессией. Собственно говоря, даже и сегодня мало кто сумел разгадать эту выходку Альфонса, впрочем, не слишком-то удачную. — По крайней мере, для него самого.
  8. И в самом деле, было чему поморщиться. Опять всё было как всегда. Его монохромную идею опять опускали куда-то ниже колена, едва ли не до уровня подножного корма, юмора для коммивояжёров и капустных бюргеров. Нечего сказать!.., первоапрельские шуточки: от драки негров до похоронного марша. Однако сопротивляться дальше Альфонс был не готов...
  9. Между прочим говоря, одной из ещё странностей альбома перво-апреле́сков стала какая-то бакалейно-галантерейная стандартизация альфонсовых картинок. Все они следовали друг за другом в одном формате, в одном размере и (в довершение всего) в каких-то затрапезных рамочках, напоминавших скорее «мечту гимназистки», чем «первое причастие бледных девушек в снегу». Само собой, и это также не прибавило «сериозности» ощущения. Вне всяких сомнений, концепт Альфонса был основательно изгажен. — Ну что тут скажешь..., снявши голову, поздно плакать по власам. Тем более что эту голову снять пришлось уже слишком давно..., чтобы не вспоминать худшего слова.
  10. К примеру, фортепианные «Раздражения» Эрика Сати, написанные в 1893 году (ещё один образец пред’восхищённого минимализма), совершенно лишены всякого такта. От первой до последней ноты они — сплошь бестактны.
  11. Здесь имеется в виду ещё и странная авто-цитата, кос...венно связанная с Процессом Дрейфуса. Пожалуй, это был ключевой момент судебной драмы, когда главный (лже)свидетель обвинения, майор Анри вскочил со своего места и, указывая на подсудимого толстым майорским пальцем, завопил: «а предатель-то — вот он!..» Как говорится, побольше бы нам таких свидетелей. Ведь правда же, дорогой господин Малевич?.., не исключая впрочем, и других — ничуть не менее дорогих господ.
  12. Пожалуй, здесь (чёрным по коричневому) выдавлена одна из главных второстепенных проблем «этики в эстетике», связанная с необработанными природными свойствами этого человека (клана). Собственно, по степени сродства художника к этому своему качеству натуры нетрудно судить о его индивидуальном уровне развития. Коротко говоря, это называется неблагодарностью. А ещё короче: свойством велiкой дворняжки. К сожалению, очень мало и крайне редко кто из (даже) артистов от искусства оказывается способен на такое..., скажем, простейшее проявление натуры, которое отчего-то считается «аристократическим». Признаться: у кого позаимствовал. Поблагодарить учителя (предтечу). И следовать дальше — своим путём. Ведь правду же я говорю, Эрик?..


Ис’точники

...как всегда это бывает в финале (похорон), все кто может, покидают кладбище...
опять они удаляются... [21]

  1. 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 1,12 Юрий Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр., ISBN 978-5-87417-421-7.
  2. Иллюстрация. «Чёрный квадрат» Альфонса Алле, (каким он мог быть). Юр.Ханон: псевдореконструкция (февраль 2009) картины 1882 года, показанной в октябре того же года на выставке «Отвязанного искусства» под названием «Битва негров в пещере глубокой ночью» (название приведено не точно, к тому же — намеренно). — Reconstruction de Yuri Khanon, fe 2009, — archives de Yuri Khanon.
  3. Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание второе (доработанное и ухудшенное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2009 г. — 680 стр.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом». — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр. ISBN 978-5-87417-338-8.
  5. 5,0 5,1 5,2 Alphonse Allais. (biographie par François Caradec). «Œuvres anthumes». — Paris: Robert Laffont Edition S.A., 1989, ISBN 2-221-05483-0. — 682 p. — pp.XXI
  6. Иллюстрация.остановленный кадр из кинофильма Рене Клера «Антракт» (фильм-антракт из балета «Спектакль отменяется»). Катафалк, запряжённый верблюдом.
  7. Иллюстрация. — Картина (или коллаж, если угодно) Сапека «Дымящая Джоконда» была впервые выставлена на Второй парижской выставке «Les Arts Incohérents» (Отвязанных искусств) в октябре 1883 года. — Из книги: Coquelin Cadet. Illustration of «Le rire», edition 1887, page 5.
  8. Иллюстрация. — «L'Hydropathe» par Emile Goudeau, 28 Janvier 1880, Alphonse Allais, caricature par Cabriol (Georges Lorin), -- archives de Yuri Khanon (Обложка журнала «Гидропат» от 28 января 1880 года с карикатурой Кабриоля, номер был целиком посвящён «главному» фармацевту, алхимику и фумисту Альфонсу Алле).
  9. 9,0 9,1 9,2 9,3 Юр.Ханон «Три Инвалида». — Санта-Перебурга: Центр Средней Музыки, 2013 г.
  10. 10,0 10,1 10,2 Юрий Ханон, Альфонс Алле, Франц Кафка, Альфред Дрейфус «Два Процесса». — Сан-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г.
  11. Иллюстрация. — Париж (городок такой), дом 4 по адресу улица Антуан-Дюбуа (напротив медицинской школы), где в 1881 состоялась первая выставка «Отвязанных искусств» с Чёрным квадратом Альфонса Алле.
  12. Иллюстрация. «Красный квадрат» Альфонса Алле, (каким он мог быть). Псевдореконструкция (февраль 2009) картины 1884 года, показанной тогда же на выставке «Отвязанного искусства» под названием «Сбор урожая помидоров на берегу Красного моря апоплексирующими кардиналами» (название приведено не точно, к тому же — намеренно). Reconstruction de Yuri Khanon, fe 2009, — archives de Yuri Khanon.
  13. Иллюстрация. — Проект надгробного бюста (автопортрет) Эрика Сати, рисованный им самим, 1913 год. Из книги: «Юрий Ханон. Эрик Сати. «Воспоминания задним числом», 690 стр., СПб, «Центр Средней Музыки», 2009 год. Надпись Сати в оригинале выглядит так: «Je suis venu au monse très jeune dans un monde très vieux».
  14. 14,0 14,1 14,2 14,3 14,4 Юрий Ханон. «Чёрные Аллеи». — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. 648 стр.
  15. Иллюстрация.Alphonse Allais, «Combat de negres dans une cave, pendant la nuit», («Carre noire» 1882-1897). — Так эта картина выглядела в 1897 году («Альбом первоапрелесков»), а не в 1882 (на выставке «Отвязанных искусств»), имейте в виду. — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897, pag. 7. Реставрация: Юрий Ханон, февраль 2009.
  16. Иллюстрация.Alphonse Allais, «Première communion de jeunes filles chlorotiques par un temps de neige», («Carre blanche» 1883-1897). — Так эта картина выглядела в 1897 году («Альбом первоапрелесков»), а не в 1883 (на выставке «Отвязанных искусств»), имейте в виду. — «Альбом Перво-Апреле́сков», «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897, pag.19. Реставрация: Юрий Ханон, февраль 2009.
  17. Иллюстрация. Alphonse Allais, «Альбом Перво-Апреле́сков» (обложка). — «Album Primo-Avrilesque», Paris, Ollendorf, 1897.
  18. 18,0 18,1 Альфонс Алле. «Альбом Перво-Апреле́сков». — Alphonse Allais. «Album Primo-Avrilesque». — Paris, Ollendorf, 1897.
  19. РИА Новости. «Эксперты изучают новые версии создания Чёрного квадрата», пресс-конференция, посвящённая окончанию реставрации, 18 ноября 2015 г. — Крымский Вал, д. 10, зал 6.
  20. Иллюстрация.Каноник и композитор Юрий Ханон Сан-Перебур (дурное место). — Canonic & composer Yuri Khanon, sept-2015, Saint-Petersbourg.
  21. Иллюстрация.Поль Гаварни, «Cavalleria trombettista sul cavallo» (Отъезжающие). Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.



Лит’ература ( возможно, порнографическая )



См. так’же

Ханóграф : Портал
AA.png

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png





см. д’альше →





Red copyright.png  Auteurs : Юрий Ханон&Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png  All rights reserved.

* * * эту статью могут редактировать или исправлять только авторы.
— Желающие сделать замечание или заметку, пускай пошлют её посредством
приватного катафалка, — если, конечно, оно у них есть.




«s t y l e d  &   d e s i g n e d   b y   A n n a  t’ H a r o n»