Вот, что наделали песни твои! (Михаил Савояров)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Во́т что́ наделали песни твои »     
     ( от Михаила до Михаила )
автор : Юр.Ханон     
    ( помимо того́ Савоярова )
Король — и внук короля « Трубачи » с последствиями

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание



... и не только наделали ...

... и не только песни ...

... и не только твои ...

...Воспел я пьянство, муть и рвоту...   
Теперь, пожалуй, в жизнь воплощу...[1]:318
( М.Н.СавояровЪ )

...король эксцентрики — с видом и в натуре завзятого питерского уголовника...
...Савояровым зовуся (~1913) [2]

П
редупреждаю сразу (и по-честному): речь на этой странице пойдёт о пустяках..., сущих пустяках..., — так что лучше бы тебе, деточка, сразу же (прямо сейчас) отказаться от этого сомнительного мероприятия и — даже не начинать, чтобы зря не (рас)тратить своё драго’ценное время. А также и всё то, что к нему обычно прилагается: снизу, сверху и сбоку...

Последнее особенно ценно, разумеется...

  Ведь мы помним..., — ведь мы прекрасно помним и знаем, до какой же степени оно в самом деле драгоценно: их время, их единственное время, когда они имеют столь редкую возможность жить и делать все свои дела, маленькие и большие (за исключением средних, конечно). Потому что..., она же у них одна — во все времена и на всех весях. Единая и неделимая. Делимая и не едимая. Равно и сегодня, у наших много...значительных современников, и тогда, на (не)добрую сотню (с гаком) лет раньше. Когда даже и в гости друг к другу сходить было решительно некогда, не то, чтобы заниматься всякой ерундой и глупостями, вроде каких-то романсов или, тем более, пародий. Потому что..., мы же отлично знаем, из какого золотого..., драгоценного материала скроен наш бравый обыватель..., пардон, обитатель наших земель. И сколько у него намечено громадных дел, способных в любую минуту совершенно пере’вернуть мир. А затем вернуть его на прежнее место. Всякий день и час неустанно думая и бес...прерывно пещась о прѣдвечном, вечном, велiком и вселѣнском (сокращённо: П.В.В.В.), он всю свою бренную & бранную жизнь кладёт на алтарь заботы о душе и наследии своём, временами вовсе забывая о повседневных заботах и малых нуждах сих.[комм. 1]

  Одним словом, чтобы дальше не городить огород: эти малые люди от мира сего, во все времена и во всех сторонах света составляющие взвесь и повседневную среду повседневной человеческой жизни или (её) завтрашний сапропель, культурные отложения прошлого..., — им здесь попросту нечего делать. — О чём аз грешный, осеняя себя велiкой заботой и прекрасной прямотой, и сообщаю им сразу и в лицо, пока они ещё толком не приступили к нашему с дядей-Мишей эссе о тех делах, которые знать им, вечно незнатным, напрасный труд...

Ступайте же, дорогие мои..., ступайте и не оборачивайтесь, как в той старой сказке...[3]
Ибо всё это не для вас..., совсем не для вас, а если и для вас, то во всяком случае — не это...[4]
Потому что здесь — настаёт долгожданный конец.
( Конец малого предисловия )




— вот что наделали песни его...

... запев бес слов ...

...И не помнит, как с устами   
Вдруг слилися их уста...[5]  
( М.К.ШтейнбергЪ )

...король эксцентрики — с видом и в натуре завзятого питерского уголовника...
...и не помнит, как [6]

П
редполагать или гадать — не стану, скажу просто и сухо :
ервым делом, значит, слушайте..., это дело у них началось так..., не слишком-то хорошим способом... — Осенью 1902 года (не исключая всех остальных, впрочем), герру Михаилу Штейнбергу, (тогда ещё молодому) автору жестоких, а временами — жесточайших «цыганских» романсов, и завсегдатаю ничуть не менее жестоких заведений, пришло сильно надушенное..., можно сказать, даже благоухающее письмо. Почти записка. Причём, своими ногами пришла, не по почте. — Вернее говоря, почти своими ногами... Без штемпеля и положенных для такого случая партикулярных печатей. — Не без некоторого вздоха усталости вскрыв конверт, Михаил Карлович заранее представил себе лицо..., фигуру, или нет..., скажем проще и точнее: силуэт, так сказать, от(п)равителя... — Миль пардон, — я хотел сказать, от(п)равительницы, конечно.[7] — И в самом деле, нюх не обманул композитора: из конверта выпала фотокарточка с силуэтом и тремя изящными виньетками: чёрным про серому. Всё как полагается в лучших домах Амстердама (в особенности, имея в виду район красных фонарей..., до фонаря). — Обратная сторона (этой закрытой) открытки была исписана торопливыми... почти беглыми буквами.

— И во́т что́ он прочитал там, между строк...
      Дорогой, трижды дорогой, драгоценный мой Михаил Карлович!
  Вчера весь день, весь вечер искала и не находила себе места. Что за чудо, что за наваждение. — «И буду тебя я ласкать, и буду я тебя ласкать...», бесконечно повторялось, притягивало, звало, звучало в ушах, в голове, как звоны к обедне на Владимирской. Так сладко, так притягательно. Жить теперь не могу без Вашей мелодии, без Вашей ласки. — Вот что наделали со мною Ваши песни, прекрасные песни! Не смогла не написать Вам, не смогла утаить. Низкий поклон за Ваше громадное искусство. — Трижды обнимаю тебя, мой родной, ненаглядный!..[комм. 2]
— отныне и навсегда твоя Z.   

(Слегка) умывшись слезами (по прочтении оного письма)..., было бы весьма небесполезно, хотя бы ради достижения лёгкого терапевтического эффекта, обратиться, так сказать, к первоисточнику, — несколько раз упомянутому в страстном женском письме. И всякий раз — всуе (упомянутому), как это широко принято. Разумеется, я имею сейчас в виду навязчивую фразу «...и буду тебя я ласкать...», столь сильно поразившую (в самый мозжечок, по всей видимости) прекрасную от(п)равительницу.

 Твой взгляд я ловлю,
 Услышать «люблю»
 Так жаждет душа,
 Вся и страстью
   и чувством полна! 
 Скажи же ты мне
 Здесь наедине,
 Что ты любишь меня,
 Счастье, радость моя!..[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(первый куплет)
— Так что́ же она имела в виду, хотелось бы знать (после всего)...[9]:650
Всё же..., трудно поверить, что — ничего..., совсем ничего...

И в самом деле, партикулярное недоверие — снова не обмануло. Маленькое частное расследование без особых затруднений вывело нас прямо на популярный опус под романтическим номером 96. — Сочинённая на рубеже нового века (в 1900 году, начну я слегка неуверенным голосом), эта вещь..., прошу прощения, — эта поистине потрясающая мелодия с невероятной силой воздействия смогла воплотить в себе все лучшие..., вернее сказать, даже отборные черты, свойственные как для самогó Михаила Штейнберга, так и для его жестокого (а временами — жесточайшего) творческого почерка.

И в первую очередь выделялся, конечно, её нешуточный (хотя и не штучный) стихотворный текст..., так сказать, перво’источник, по сложившейся привычке сочинённый композитором для себя, поэта..., или нет..., прошу прощения, всё было в точности напротив, видимо, — я немного смутился, смешался и запутался.[комм. 3] И так со мною случилось потому только (это смешение и смущение), что в этой поэме всё было равно прекрасно, в точности — как и в самóм человеке: «и лицо, и одежда, и душа, и мысли..., ну, и так далее...»[10] И прежде всего, название, конечно. Потому что именно оно и было прекраснее всего (на свете). И именно оно легло в основание всей этой истории. О(б)суждаемое в письме (и нами, ныне) произведение носило подкупающее по своей откровенности название «И буду тебя я ласкать», впрочем, с лёгким жанровым пояснением ниже: «цыганская серенада для голоса с фортепиано». Спетая и отпетая для начала едва ли не полной обоймой мало-мальски известных ресторанных певичек и певцов своего времени (и места), а затем и опубликованная в 1901 году признанно-цыганским издательством Леопас,[8] она вскорости завоевала именно такую популярность, на которую и рассчитывал её (слегка под’балконный) автор.

И как следствие, повлекла за собою и ещё кое-что...
В виде очередного в’дохновения, например..., или причастия.

И буду тебя я ласкать,
Обнимать, целовать.
 И буду тебя я ласкать,
 Обнимать и целовать...[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(припев)

Вóт чтó наделали песни твои!.. Как и желали (один за другим) сначала герр поэт, сочинивший этот бес...подобный текст, затем — герр композитор, положивший его... на музыку и, наконец, херр аккомпаниатор, иной раз ощущавший нечто вроде (ослабленного & безопасного) катарсиса, случая повторяемые с бесплотной настойчивостью евнуха слова сакра...ментального припева: «и буду тебя я ласкать..., и буду тебя я ласкать...» — Наконец, небеса отверзлись, господь услышал заклинания своего ресторанного жреца, уставшего шевелить челюстями: и вот — оно пришло, это эдемское письмо. Будто из восточной сказки про гарем и шестнадцать борзых собак..., словно по мановению волшебной палочки, галочки, чёрточки — из тёмных & влажных глубин собственного мозжечка явилося. Как мимолётное введенье, как гений частой красоты...[11]Мечты, мечты, где ваша слабость?..[12]

И вдруг: вот они!.., родимые. Откуда ни возьмись! Прямо здесь, в ладони. Только сожми!..
Но нет. Как говорится, и сжал бы, да кишка тонка. Или напротив..., слишком уж толста.

Вот что наделали песни твои!.. Как внезапное прозрение. Или последний аргумент. И хотел бы сморгнуть, позабыть, да не получилось уже. «Это из таких вещей, которые никогда не забываются», — как говорил наш преподобный бесподобный Эрик...[9]:276 — И точно. Этот (школьный) урок в самом деле оказался не из тех, которые забываются. Письмо незнакомки..., сюжет сколь избитый, столь и волнующий. Особенно — тогда, в начале века. Между Мопассаном и Блоком, между Флобером и Гобером..., вернее сказать, в стороне от них, конечно. Далеко в стороне. — И нет в том нужды, что «незнакомка» эта была, в сущности, слегка знакомой. И нет в том изъяна, что романтическое романическое письмо, если слегка присмотреться, на поверку оказывалось корявым и банальным. Главное — при нём оставался его драгоценный, давно знакомый за́пах..., пардон, я хотел сказать, — аромат, конечно. Имея в виду вовсе не тот о-де-лаван (туалетную воду), которой столь щедро разило от бумаги. Совсем нет...

Ведь правду же я говорю, мой дорогой Михаил Карлович?..[комм. 4]

Вот что наделали песни твои!.. Пожалуй, в этом был свой резон. И даже чувствовалась некая затаённая сила. И в самом деле, отчего бы не превратить это письмо ещё одной одуревшей поклонницы — в небольшой роман..., да-да, этакий маленький роман-с..., почти романчик (без продолжения, разумеется)..., быть может, даже ромашку (настолько низкую и вычурную..., почти как маргаритка). Как говорится, мелочей в нашем деле не бывает: в дело пойдёт любая деталь. — Тем более, здесь имелось всё (для изысканной ресторанной публики): интрига, завязка, плюс небольшая тайна (и в самом деле, кто же мог прислать автору этот страстный текст, положенный..., пардон, лёгший прямо туда, на музыку?..) — И даже готовый припев там был, поверх всего!.. Шикарно!.., не письмо, а какой-то ходячий универсум!.. — Полный комплект необходимого в таких случаях: и про любовь, и про страсть, и про музыку. Женщина, готовая отдать всё..., и даже сама отдаться — ради искусства. Прямо-таки цельная скрябинская мистерия, а не открытка. Просто песня, песня!.., — чудо как хорошо, дядя-Миша.

 Ах! Ангел ты мой,
 Мне сердце открой.
 Для ласк и любви
 Дай себя мне
   прижать ты к груди.
 И будет тот час
 Блаженством для нас
 И эдемом любви
 Поцелуи твои!..[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(третий куплет)
Мне кажется..., было бы очень глупо не воспользоваться, в конце концов...

Вот что наделали песни твои!.. Эта яркая, навязчивая, почти повелительная фраза, по произволу (будущего) автора вырванная из письма и слегка переделанная (исключительно ради ритма и восклицания), даже поневоле врезалась в память. Точно так же как запомнилась она при первом прочтении Мише Штейнбергу: «Вот что наделали со мною Ваши песни, прекрасные песни!..» Он даже несколько раз повторил эту фразу: сначала про себя, а затем уже — вслух, под ритм шагов. Чудо как хороша!.. Почти готовый рефрен — и в нём как на шампуре нанизано всё что потребно для таких случаев: завязка, подсказка, наживка, заманка, подменка, подставка... Оставалась сущая мелочь: доделать текст и присочинить к нему сподобную музыку — вполне под’стать словам, интриге, сюжету и обстановке. Сочно, крупными мазками, хорошенько подогреть (желательно не пережарить, конечно, но и чтобы не выглядело сыровато), затем добавить гарнира, соли, лука, соуса, чеснока, перца... по вкусу. Притом, не забывать следить за карманами клиентов и выручкой (предпочтительно наличными). — В общем, всё как в яром ресторане..., пардон, как в том кабаке (у яра, разумеется). — Пальчик за пальчиком, узелок за узелком, как верёвочка вьётся.

— Не скоро дело получается, да скоро песенка делается...

Вот что наделали песни твои!.. Впрочем, не стану слишком долго продолжать в том же (слегка б’анальном) духе и оставлю (подобру-поздорову) эту слишком старую & слишком добрую историю из серии «поклонницы и покойники». Всё равно из неё ничего толком не высосешь..., кроме очередной порции отработанного материала.[13]:375 У кого есть уши — давно услышал. А у кого нет, на того и суда нет. Короче говоря, именно так и поступил благоверный Михаил Штейнберг: человек не слишком-то обаятельный и оригинальный, всю жизнь предпочитавший ходить как все и, желательно, хорошо натоптанными дорожками. — Примерно туда же повело его (после) прочитанного письма. Но в первую голову, пока не случилась облигатная встреча с прекрасной «незнакомкой»,[14] несколько слов из письма привлекло его внимание. И в самом деле, комплект набрался почти символический: «искала и не находила себе места..., бесконечно повторялось..., вот что наделали со мною Ваши песни...» — Вечером, прогуливаясь со своим белым шпицем, несколько раз повторил про себя ключевые фразы, а затем, по приходе набросал «стихотворный» текст. Жестокий припев (подлинное украшение романса) появился сразу вместе с музыкой, и вершина всего, кульминация: финальная фраза с выражением крайнего надрыва — отчаянное двойное повторение, словно всплёскивая руками: «вот, что наделали песни твои!..» — Всего два куплета..., пожалуй, для такой яркой (эпистолярной) истории больше и не нужно. Пускай останется некоторая недосказанность. Тайну публика любит (особенно, не...публичную, говоря понизив голос). И как венец всего: загадочная подпись под текстом: «Z.» — дивная мысль. Пускай гадают, шепчутся, шушукаются.

И в самом деле, не сам же он такие письма себе присылал!..[комм. 5]

Вот что наделали песни твои!.. Щекотливая & слегка щекочущая ситуация (с ано’нимным письмом) сыграла свою карточную партию: в конце концов, господин-копозитор испытал даже нечто вроде подъёма. Вещица получилась, кажется, недурственная, с изюминкой и даже с шурупом: в ней было всё... что нужно для успеха, а затем и ещё кое-что сверх положенного. Определённо, Михаил Карлович мог быть доволен собой: на сей раз ему удалось соорудить песенку по-настоящему жестокую!.., одну из лучших в своём творческом багаже. Одним словом: корзина, картина, картонка...[15] И даже более того: самую лучшую. Особенно если учесть, что главный шлягер своей жизни («Гай-да тройка!..») к тому моменту герр Штейнберг ещё не выпустил из-под пальцев (левой руки). Хотя и «снег пушистый» тоже был не за горами. Если как следует покопаться в волосах и подвести цыганскую бухгалтерию..., так и получится, будто первые два года нового века принесли всё..., или — почти всё бессмертное, что́ пережило своего автора.[комм. 6] — По большому (счёту).








Ком’ментарии

акварель: «трубач в отъезде» — (вид сзади)
и снова прочь [16]


  1. Разумеется, я ничуть не настаиваю (зверобой на водке) на стопроцентной истинности сказанного. Тем более, что настаивать на ней было бы тавтологическим курьёзом. — Как говорится, попробуй опровергни, когда от неё и так тошнит (примечание от М.Р.Козляева).
  2. Честно говоря, я не решаюсь всерьёз комментировать эту грубую фальшивку, которую автор сего пасквиля зачем-то решил подвергнуть процедуре публичной инициации. — Поступок тем более странный, если учесть, что я видел черновик настоящего письма (вернее сказать, открытки в концерте), полученного герром Штейнбергом в конце октября 1902 года. Конечно, я не запомнил его дословно, но некоторые выражения могу привести почти точно. И тем не менее, по какой-то причине не сделал этого, ограничившись публикацией откровенной поделки вполне в духе «цыганской серенады (опус 121) для голоса с фортепиано». — Пожалуй, так-то будет вернее.
  3. Без малейшей тени иронии и сарказма, — глядя на эти самозабвенные вирши, остаётся только гадать: до какого состояния должен был дойти (или даже доползти) их автор, чтобы выдать нечто хотя бы в отдалённой степени образа и подобия. Пожалуй, только средневековые произведения братьев-францисканцев способны до какой-то степени приблизиться к столь смелому уровню, предложенному Михаилом Штейнбергом.
  4. Оставив себя полностью в рамках неопределённого символизма, не стану напрасно уточнять: какой именно за́пах мы здесь имели в виду, между слов. Разве только намёком, силуэтом за полупрозрачной кремовой шторой очерчу малый круг подозрений... — И прежде всего, не будем додумывать, будто этот запах был дурным. Совсем напротив. Прежде всего, он был приятен: как дорогой коньяк (подделка, разумеется, как во всяком ресторане). Или экзотический... запретный плод (тоже не первой свежести, как всегда, «вторые руки» или пятые ноги). Наконец, как за́пах славы... и денег. Первой — особенно, вторых — непременно (причём, и то, и другое, как и полагается в таких случаях, свженькое, только что вытащенное из чемодана фальшивомонетчика).
  5. Не слишком-то редкая вещь: обратная фальсификация авторства, когда свои стихи приписываются кому-то другому (или анониму, что предпочтительнее... по многим причинам). И тем не менее, здесь, в антураже этого романса она неплохо сыграла и «вот что наделала», превратив банальный текст поклонницы в двойной роман с самим собой. К слову сказать, довольно тонкий психологический приёмчик получился..., даром что автор (при жизни) был порядочным тюфяком и болваном. Пожалуй, я не открою большого секрета, если напомню простую, но безотказную истину: если много работать, иной раз даже не желая того можно попасть в неожиданную цель или, например — случайно подпрыгнуть выше головы.
  6. Маленькая справка в духе вдумчивого идиотизма: как (стало теперь) известно, означенный выше и ниже на каждой строчке Михаил Штейнберг — автор музыки и стихов более трёх сотен популярных песен и романсов начала XX века. Тем не менее, самыми знаменитыми и долгоиграющими из них оказались, пожалуй, эти три: «Вот, что наделали песни твои!», «Гай-да тройка! Снег пушистый...» и «Колокольчики, бубенчики» (расположенные в хроно...логическом порядке). Или — совсем без оного..., прошу прощения.


Ис’точники

Ханóграф: Портал
EE.png

  1. Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  2. Ил’люстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и образе босяка (питерского уголовника). С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (Сан-Перебург).
  3. С.В.Максимов. «Нечистая, неведомая и крестная сила». — Санкт-Петербург: ТОО «Полисет», 1994 г.
  4. В.А.Екимовский. «Автомонография» (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
  5. М.К.Штейнберг, «Гайда, тройка! Снег пушистый...» (оp.137, на собственные стихи) в книге: «Русские песни и романсы» — Мосва: «Художественная литература», 1989 г. (серия Классики и современники. Поэтическая библиотека).
  6. Иллюстрация — Задняя страница нот издательства «Давингоф» (со списком изданных у них романсов Штейнберга), середина 1910-х годов. Традиционное перечисление ранее вышедших в издательстве шедевров Михаила Штейнберга.
  7. С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.
  8. 8,0 8,1 8,2 8,3 М.К.Штейнберг. «И буду тебя я ласкать»: цыганская серенада для голоса с фортепиано (ноты): Op.96 — СПб.: К.Леопас. 1901 г.
  9. 9,0 9,1 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010 г. 682 стр.
  10. А.П.Чехов. «Дядя Ваня». — Сочинения в 18 томах. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — Мосва: Наука, 1978 г.
  11. А.С.Пушкин. Собрание сочинений в двадцати томах. — Мосва: Художественная литература, 1947 г. — том 2, стихотворения (1817—1825). Лицейские стихотворения в позднейших редакциях, стр.406. — К ***<Керн> (Я помню чудное мгновенье...)
  12. А.С.Пушкин. «Пробуждение». Первая лицейская редакция 1816 г. — С.-Пб: «Северный наблюдатель», 1817 г.
  13. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр.
  14. А.А.Блок. «Незнакомка» (из цикла «Город»). Собрание сочинений, том второй. — Мосва: Государственное издательство художественной литературы, 1960 г.
  15. С.Я.Маршак. Произведения для детей. Собрание сочинений в восьми томах. Том первый. — Мосва: «Художественная литература», 1968 г.
  16. Ил’люстрацияПоль Гаварни, «A cavalry trumpeter on horseback». Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.



Лит’ ература  (словно из песни)

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png



см. дальше



Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только тот автор...

— Все желающие сделать замечание или дополнение, — могут вóт чтóнаделать, как с той песней...

* * * публикуется впервые : текст, редактура и оформлениеЮр.Ханон.


«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»