Вот, что наделали песни твои! (Михаил Савояров)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Во́т что́ наделали песни твои »     
     ( от Михаила до Михаила )
автор : Юр.Ханон     
    ( помимо того́ Савоярова )
А немец думает: « родня » « Трубачи » с последствиями

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание



... и не только наделали ...

... и не только песни ...

... и не только твои ...

...Воспел я пьянство, муть и рвоту...   
Теперь, пожалуй, в жизнь воплощу...[1]:318
( М.Н.СавояровЪ )

...король эксцентрики — с видом и в натуре завзятого питерского уголовника...
...Савояровым зовуся (~1913) [2]

П
редупреждаю сразу (и по-честному): речь на этой странице пойдёт о пустяках..., сущих пустяках..., — так что лучше бы тебе, деточка, сразу же (прямо сейчас) отказаться от этого сомнительного мероприятия и — даже не начинать, чтобы зря не (рас)тратить своё драго’ценное время. А также и всё то, что к нему обычно прилагается: снизу, сверху и сбоку...

Последнее особенно ценно, разумеется...

  Ведь мы помним..., — ведь мы прекрасно помним и знаем, до какой же степени оно в самом деле драгоценно: их время, их единственное время, когда они имеют столь редкую возможность жить и делать все свои дела, маленькие и большие (за исключением средних, конечно). Потому что..., она же у них одна — во все времена и на всех весях. Единая и неделимая. Делимая и не едимая. Равно и сегодня, у наших много...значительных современников, и тогда, на (не)добрую сотню (с гаком) лет раньше. Когда даже и в гости друг к другу сходить было решительно некогда, не то, чтобы заниматься всякой ерундой и глупостями, вроде каких-то романсов или, тем более, пародий. Потому что..., мы же отлично знаем, из какого золотого..., драгоценного материала скроен наш бравый обыватель..., пардон, обитатель наших земель. И сколько у него намечено громадных дел, способных в любую минуту совершенно пере’вернуть мир. А затем вернуть его на прежнее место. Всякий день и час неустанно думая и бес...прерывно пещась о прѣдвечном, вечном, велiком и вселѣнском (сокращённо: П.В.В.В.), он всю свою бренную & бранную жизнь кладёт на алтарь заботы о душе и наследии своём, временами вовсе забывая о повседневных заботах и малых нуждах сих.[комм. 1]

  Одним словом, чтобы дальше не городить огород: эти малые люди от мира сего, во все времена и во всех сторонах света составляющие взвесь и повседневную среду повседневной человеческой жизни или (её) завтрашний сапропель, культурные отложения прошлого..., — им здесь попросту нечего делать. — О чём аз грешный, осеняя себя велiкой заботой и прекрасной прямотой, и сообщаю им сразу и в лицо, пока они ещё толком не приступили к нашему с дядей-Мишей эссе о тех делах, которые знать им, вечно незнатным, напрасный труд...

Ступайте же, дорогие мои..., ступайте и не оборачивайтесь, как в той старой сказке...[3]
Ибо всё это не для вас..., совсем не для вас, а если и для вас, то во всяком случае — не это...[4]
Потому что здесь — настаёт долгожданный конец.[комм. 2]
( Конец малого предисловия )




— вот что наделали песни его...

... запев бес слов ...

...И не помнит, как с устами   
Вдруг слилися их уста...[5]  
( М.К.ШтейнбергЪ )

...задняя страница нот издательства «Давингоф» со списком изданных у них романсов Михаила Штейнберга и его синим портретом впридачу...
...и не помнит, как [6]

П
редполагать или гадать — не стану, скажу просто и сухо :
ервым делом, значит, слушайте..., это дело у них началось так..., не слишком-то хорошим способом... — Осенью 1902 года (не исключая всех остальных, впрочем), герру Михаилу Штейнбергу, (тогда ещё молодому) автору жестоких, а временами — жесточайших «цыганских» романсов, и завсегдатаю ничуть не менее жестоких заведений, пришло сильно надушенное..., можно сказать, даже благоухающее письмо. Почти записка. Причём, своими ногами пришла, не по почте. — Вернее говоря, почти своими ногами... Без штемпеля и положенных для такого случая партикулярных печатей. — Не без некоторого вздоха усталости вскрыв конверт, Михаил Карлович заранее представил себе лицо..., фигуру, или нет..., скажем проще и точнее: силуэт, так сказать, от(п)равителя... — Миль пардон, — я хотел сказать, от(п)равительницы, конечно.[7] — И в самом деле, нюх не обманул композитора: из конверта выпала фотокарточка с силуэтом и тремя изящными виньетками: чёрным про серому. Всё как полагается в лучших домах Амстердама (в особенности, имея в виду район красных фонарей..., до фонаря). — Обратная сторона (этой закрытой) открытки была исписана торопливыми... почти беглыми буквами.

— И во́т что́ он прочитал там, между строк...
      Дорогой, трижды дорогой, драгоценный мой Михаил Карлович!
  Вчера весь день, весь вечер искала и не находила себе места. Что за чудо, что за наваждение. — «И буду тебя я ласкать, и буду я тебя ласкать...», бесконечно повторялось, притягивало, звало, звучало в ушах, в голове, как звоны к обедне на Владимирской. Так сладко, так притягательно. Жить теперь не могу без Вашей мелодии, без Вашей ласки. — Вот что наделали со мною Ваши песни, прекрасные песни! Не смогла не написать Вам, не смогла утаить. Низкий поклон за Ваше громадное искусство. — Трижды обнимаю тебя, мой родной, ненаглядный!..[комм. 3]
— отныне и навсегда твоя Z.   

(Слегка) умывшись слезами (по прочтении оного письма)..., было бы весьма небесполезно, хотя бы ради достижения лёгкого терапевтического эффекта, обратиться, так сказать, к первоисточнику, — несколько раз упомянутому в страстном женском письме. И всякий раз — всуе (упомянутому), как это широко принято. Разумеется, я имею сейчас в виду навязчивую фразу «...и буду тебя я ласкать...», столь сильно поразившую (в самый мозжечок, по всей видимости) прекрасную от(п)равительницу.

 Твой взгляд я ловлю,
 Услышать «люблю»
 Так жаждет душа,
 Вся и страстью
   и чувством полна! 
 Скажи же ты мне
 Здесь наедине,
 Что ты любишь меня,
 Счастье, радость моя!..[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(первый куплет)
— Так что́ же она имела в виду, хотелось бы знать (после всего)...[9]:650
Всё же..., трудно поверить, что — ничего..., совсем ничего...

И в самом деле, партикулярное недоверие — снова не обмануло. Маленькое частное расследование без особых затруднений вывело нас прямо на популярный опус под романтическим номером 96. — Сочинённая на рубеже нового века (в 1900 году, начну я слегка неуверенным голосом), эта вещь..., прошу прощения, — эта поистине потрясающая мелодия с невероятной силой воздействия смогла воплотить в себе все лучшие..., вернее сказать, даже отборные черты, свойственные как для самогó Михаила Штейнберга, так и для его жестокого (а временами — жесточайшего) творческого почерка.

И в первую очередь выделялся, конечно, её нешуточный (хотя и не штучный) стихотворный текст..., так сказать, перво’источник, по сложившейся привычке сочинённый композитором для себя, поэта..., или нет..., прошу прощения, всё было в точности напротив, видимо, — я немного смутился, смешался и запутался.[комм. 4] И так со мною случилось потому только (это смешение и смущение), что в этой поэме всё было равно прекрасно, в точности — как и в самóм человеке: «и лицо, и одежда, и душа, и мысли..., ну, и так далее...»[10] И прежде всего, название, конечно. Потому что именно оно и было прекраснее всего (на свете). И именно оно легло в основание всей этой истории. О(б)суждаемое в письме (и нами, ныне) произведение носило подкупающее по своей откровенности название «И буду тебя я ласкать», впрочем, с лёгким жанровым пояснением ниже: «цыганская серенада для голоса с фортепиано». Спетая и отпетая для начала едва ли не полной обоймой мало-мальски известных ресторанных певичек и певцов своего времени (и места), а затем и опубликованная в 1901 году признанно-цыганским издательством Леопас,[8] она вскорости завоевала именно такую популярность, на которую и рассчитывал её (слегка под’балконный) автор.

И как следствие, повлекла за собою и ещё кое-что...
В виде очередного в’дохновения, например..., или причастия.

И буду тебя я ласкать,
Обнимать, целовать.
 И буду тебя я ласкать,
 Обнимать и целовать...[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(припев)

Вóт чтó наделали песни твои!.. Как и желали (один за другим) сначала герр поэт, сочинивший этот бес...подобный текст, затем — герр композитор, положивший его... на музыку и, наконец, херр аккомпаниатор, иной раз ощущавший нечто вроде (ослабленного & безопасного) катарсиса, случая повторяемые с бесплотной настойчивостью евнуха слова сакра...ментального припева: «и буду тебя я ласкать..., и буду тебя я ласкать...» — Наконец, небеса отверзлись, господь услышал заклинания своего ресторанного жреца, уставшего шевелить челюстями: и вот — оно пришло, это эдемское письмо. Будто из восточной сказки про гарем и шестнадцать борзых собак..., словно по мановению волшебной палочки, галочки, чёрточки — из тёмных & влажных глубин собственного мозжечка явилося. Как мимолётное введенье, как гений частой красоты...[11]Мечты, мечты, где ваша слабость?..[12]

И вдруг: вот они!.., родимые. Откуда ни возьмись! Прямо здесь, в ладони. Только сожми!..
Но нет. Как говорится, и сжал бы, да кишка тонка. Или напротив..., слишком уж толста.

Вот что наделали песни твои!.. Как внезапное прозрение. Или последний аргумент. И хотел бы сморгнуть, позабыть, да не получилось уже. «Это из таких вещей, которые никогда не забываются», — как говорил наш преподобный бесподобный Эрик...[9]:276 — И точно. Этот (школьный) урок в самом деле оказался не из тех, которые забываются. Письмо незнакомки..., сюжет сколь избитый, столь и волнующий. Особенно — тогда, в начале века. Между Мопассаном и Блоком, между Флобером и Гобером..., вернее сказать, в стороне от них, конечно. Далеко в стороне. — И нет в том нужды, что «незнакомка» эта была, в сущности, слегка знакомой. И нет в том изъяна, что романтическое романическое письмо, если слегка присмотреться, на поверку оказывалось корявым и банальным. Главное — при нём оставался его драгоценный, давно знакомый за́пах..., пардон, я хотел сказать, — аромат, конечно. Имея в виду вовсе не тот о-де-лаван (туалетную воду), которой столь щедро разило от бумаги. Совсем нет...

Ведь правду же я говорю, мой дорогой Михаил Карлович?..[комм. 5]

Вот что наделали песни твои!.. Пожалуй, в этом был свой резон. И даже чувствовалась некая затаённая сила. И в самом деле, отчего бы не превратить это письмо ещё одной одуревшей поклонницы — в небольшой роман..., да-да, этакий маленький роман-с..., почти романчик (без продолжения, разумеется)..., быть может, даже ромашку (настолько низкую и вычурную..., почти как маргаритка). Как говорится, мелочей в нашем деле не бывает: в дело пойдёт любая деталь. — Тем более, здесь имелось всё (для изысканной ресторанной публики): интрига, завязка, плюс небольшая тайна (и в самом деле, кто же мог прислать автору этот страстный текст, положенный..., пардон, лёгший прямо туда, на музыку?..) — И даже готовый припев там был, поверх всего!.. Шикарно!.., не письмо, а какой-то ходячий универсум!.. — Полный комплект необходимого в таких случаях: и про любовь, и про страсть, и про музыку. Женщина, готовая отдать всё..., и даже сама отдаться — ради искусства. Прямо-таки цельная скрябинская мистерия, а не открытка. Просто песня, песня!.., — чудо как хорошо, дядя-Миша.

 Ах! Ангел ты мой,
 Мне сердце открой.
 Для ласк и любви
 Дай себя мне
   прижать ты к груди.
 И будет тот час
 Блаженством для нас
 И эдемом любви
 Поцелуи твои!..[8]


«И буду тебя я ласкать...»
(третий куплет)
Мне кажется..., было бы очень глупо не воспользоваться, в конце концов...

Вот что наделали песни твои!.. Эта яркая, навязчивая, почти повелительная фраза, по произволу (будущего) автора вырванная из письма и слегка переделанная (исключительно ради ритма и восклицания), даже поневоле врезалась в память. Точно так же как запомнилась она при первом прочтении Мише Штейнбергу: «Вот что наделали со мною Ваши песни, прекрасные песни!..» Он даже несколько раз повторил эту фразу: сначала про себя, а затем уже — вслух, под ритм шагов. Чудо как хороша!.. Почти готовый рефрен — и в нём как на шампуре нанизано всё что потребно для таких случаев: завязка, подсказка, наживка, заманка, подменка, подставка... Оставалась сущая мелочь: доделать текст и присочинить к нему сподобную музыку — вполне под’стать словам, интриге, сюжету и обстановке. Сочно, крупными мазками, хорошенько подогреть (желательно не пережарить, конечно, но и чтобы не выглядело сыровато), затем добавить гарнира, соли, лука, соуса, чеснока, перца... по вкусу. Притом, не забывать следить за карманами клиентов и выручкой (предпочтительно наличными). — В общем, всё как в яром ресторане..., пардон, как в том кабаке (у яра, разумеется). — Пальчик за пальчиком, узелок за узелком, как верёвочка вьётся.

— Не скоро дело получается, да скоро песенка делается...

Вот что наделали песни твои!.. Впрочем, не стану слишком долго продолжать в том же (слегка б’анальном) духе и оставлю (подобру-поздорову) эту слишком старую & слишком добрую историю из серии «поклонницы и покойники». Всё равно из неё ничего толком не высосешь..., кроме очередной порции отработанного материала.[13]:375 У кого есть уши — давно услышал. А у кого нет, на того и суда нет. Короче говоря, именно так и поступил благоверный Михаил Штейнберг: человек не слишком-то обаятельный и оригинальный, всю жизнь предпочитавший ходить как все и, желательно, хорошо натоптанными дорожками. — Примерно туда же повело его (после) прочитанного письма. Но в первую голову, пока не случилась облигатная встреча с прекрасной «незнакомкой»,[14] несколько слов из письма привлекло его внимание. И в самом деле, комплект набрался почти символический: «искала и не находила себе места..., бесконечно повторялось..., вот что наделали со мною Ваши песни...» — Вечером, прогуливаясь со своим белым шпицем, несколько раз повторил про себя ключевые фразы, а затем, по приходе набросал «стихотворный» текст. Жестокий припев (подлинное украшение романса) появился сразу вместе с музыкой, и вершина всего, кульминация: финальная фраза с выражением крайнего надрыва — отчаянное двойное повторение, словно всплёскивая руками: «вот, что наделали песни твои!..» — Всего два куплета..., пожалуй, для такой яркой (эпистолярной) истории больше и не нужно. Пускай останется некоторая недосказанность. Тайну публика любит (особенно, не...публичную, говоря понизив голос). И как венец всего: загадочная подпись под текстом: «Z.» — дивная мысль. Пускай гадают, шепчутся, шушукаются.

 Всё б тебя слушал, глядя́ в твои очи,[комм. 6]
 И с наслажденьем забыл бы весь мир.
 Но тебя нет, — и темнее день ночи;
 Всё там блаженство, где ты, мой кумир...
      Припев :
   Чем объяснить эту горечь страданья,
   Чем объяснить эти муки мои?
   Трепет сердечный, восторг ожиданья —
    — Вот что наделали песни твои!
    — Вот что наделали песни твои!

 Я б отказался совсем от свободы,[комм. 7]
 С тем чтобы быть в дорогом мне плену.
 Снёс бы восторженно муки, невзгоды,
 Чтобы вернуть и любовь, и весну.
      Припев :
   Чем объяснить эту горечь страданья,
   Чем объяснить эти муки мои?
   Трепет сердечный, восторг ожиданья —
    — Вот что наделали песни твои!
    — Вот что наделали песни твои!..[15]


романс Михаила Штейнберга
(на стихи Z.)
И в самом деле, не сам же он такие письма себе присылал!..[комм. 8]

Вот что наделали песни твои!.. Щекотливая & слегка щекочущая ситуация (с ано’нимным письмом) сыграла свою карточную партию: в конце концов, господин-копозитор испытал даже нечто вроде подъёма. Вещица получилась, кажется, недурственная, с изюминкой и даже с шурупом: в ней было всё... что нужно для успеха, а затем и ещё кое-что сверх положенного. Определённо, Михаил Карлович мог быть доволен собой: на сей раз ему удалось соорудить песенку по-настоящему жестокую!.., одну из лучших в своём творческом багаже. Одним словом: корзина, картина, картонка...[16] И даже более того: самую лучшую. Особенно если учесть, что главный шлягер своей жизни («Гай-да тройка!..») к тому моменту герр Штейнберг ещё не выпустил из-под пальцев (левой руки). Хотя и «снег пушистый» тоже был не за горами. Если немного покопаться в остатках волос, чтобы подвести цыганскую бухгалтерию..., так и получится, будто первые два-три года нового (ХХ) века принесли всё..., или — почти всё бессмертное, что́ пережило своего бренного & тленного автора.[комм. 9] — По большому (счёту). Не стану скрывать: глядя на это наследие, временами — попросту говоря — невероятное по своей щедрости (особенно — в области банальностей, низостей и курьёзов), иной раз только диву даёшься... — Самоучка, самородок, гений народный (из немецких недр уральского хребта), — и из какого отверстия удалось ему извлечь сей бесконечный фонтан скудоумия и пошлости!..

Впрочем, не вопрос! Имя этого неиссякаемого отверстия уже давным давно вошло в анналы...

Вот что наделали песни твои!.. Триумфальное шествие романса по («цыганским)» подмосткам и задворкам началось буквально сразу же после его премьеры. Подхваченный Раисой Раисовой и Натальей Тамарой, спустя полтора года он был опубликован крупнейшим питерским издательством (соответствующего профиля) «Давингоф», а затем уж — дело техники. Ещё спустя пару лет вышла и первая грампластинка в исполнении известного баса (из тумпаковской оперетты) Михаила Вавича.[17] Почти травестийный рёв оперно-медвежьего голоса мгновенно превратил жестокий романс (почти) в такую же жестокую пародию на самоё себя..., — впрочем, только для тех, кто хотя бы немножко понимал толк в песнях..., а также и в том, что они способны «наделать»... при известном стечении обстоятельств.[комм. 10] — В следующие несколько лет послужной список романса невиданно обогатился прикосновением таких мастодонтов «русского» романса как (чисто, с потолка говорю) Анастасия Вяльцева и Юрий Морфесси..., — загибая пальцы (на левой руке) можно также перечислить (досто)славные имена Плевицкой, Эмской, Давыдова, Юровской..., почти не рискуя оступиться или попасть мимо ещё одного стула. И всё же, лучше бы помолчать немного: совсем не в грампластинках и исполнителях содержалась потрясающая сила этого творения..., едва ли не жесточайшего из опусов Михаила Штейнберга. Потому что..., «с тем чтобы»... (любо-дорого поглядеть на этакое богатство). — Потому что... Да..., очень удачное слово я придумал для конца этой знойной оперетты: потому что... не прошло и пяти лет как выросший из письма «романс на стихи Z.» со всего размаху — обс’какал и перерос свою трижды убогую ресторанно-цыганскую среду, «с тем чтобы» превратиться — в сущий жупел: среднего размера (швабру) и местного значения (печать на лбу). — И смех, и грех (сказать такое)..., прям, два раза рот откроешь, а на третий — под горку покатишься.[1]:35 Герой нашего времени.[18] Дядюшка штабс-капитан. Фонтан утех.[19]:111 И всё же повторю, невзирая ни на что: жупел, настоящий жупел. Да-с...

...между прочим, здесь можно послушать те самые «вот что наделанные песни» в исполнении Екатерины Юровской и Бориса Мандруса...
Вот что наделали...
Едва ли не знаковое произведение первого десятилетия своего века...

Вот что наделали песни твои!.. Уж до того хороша, до того зерниста оказалась эта маленькая (дамская) фраза, что разошлась она по своему маленькому миру на едкие зубоскальства, мелкие гримаски и прочие выдразнивания, — иной раз, ничем не хуже своего жестокого перво...источника. И в самом деле, за что боролся херр Штейнберг, на то и напоролся..., — чего взыскал, того и наделал, сердешный. Годами и даже десятилетиями клепая в своей «творческой лаборатории» сию экспери’ментальную продукцию, до того отточил он свой вострый композиторско-поэтический карандаш, что иной раз — первым же ударом напрочь рвал бумагу. И тут уж без разницы: нотную ли, простую ли, а то, случалось и гербовую..., иной раз.[комм. 11] И здесь уж тем легче было составить суждение, а затем и — судить, что на своей цыганской музыкальной мануфактуре дядюшка-Штейнберг занимал едва ли не все имевшиеся в наличии вакансии & должности, начиная от приказчика и кончая — влажной синекурой. Проще говоря, он сам себе был и жрец, и жнец, и на дуде дудец. Мог запросто соорудить любовные романсы или стансы: сначала текст, а затем музычку. Или наоборот. А затем ещё «арранжировать» как следует, чтобы пыль из ушей... или искры из глаз, да и сыграть тоже мог недурно, временами подпевая себе жидковатым композиторским тенорком. Если надо — садился за рояли да аккомпанировал: сколько влезет. Правда, к последнему занятию (слишком уж «пролетарскому») он с годами как-то охладел... понемногу. Как говорится, не царское это дело... Куда приятнее было скоротать вечерок-другой за столиком (или в кабинете с понаделавшей дамой), рассеянно внимая издалека: как твои божественные мелодии исполняет — кто-то другой. Тем более сказать, к началу нового века уже и нужды такой почти не стало... Как оказалось, романсы не плохо кормили. И даже поили, иной раз, очень даже недурственно. Но главным в его неказистом искусстве оставались, конечно же, связи... Там уж и к бабке не ходи!.. — при хороших знакомствах можно было и вовсе без цыганских серенад прожить...

...ты устал, ты грустишь..., ещё одна маленькая дамская история & один из редких примеров, когда Штейнберг действительно сочинял на чужой текст...
...ты устал?.. [20]
Последнее «открытие» оказалось особенно приятным..., тем более, в перспективе.

Вот что наделали песни твои!.. Пожалуй, примерно так сказал бы я в последний раз, перед тем как захлопнуть за собой дубовую крышку (с кистями и позументами). И прежде всего потому, что здесь и сейчас мы вынуждены иметь дело с натурой на редкость цельной и не слишком-то затейливой. А если постараться говорить без лишних эвфемизмов и приседаний, то — попросту банальной и туповатой, не страдающей от напрасной оригинальности и обаяния. — От самого начала своей «творческой карьеры» Михаил Штейнберг вполне искренно и органично совпадал с тем местом, которое ему приглянулось ещё в подростковом возрасте, поначалу наигрывая польки, галопы и прочие марши в царскосельской гимназии, а затем — с благоговением впервые посетив столичные злачные места..., начиная от одних ресторанов и кончая — другими «ресторанами», ничуть не менее прекрасными... Собственно, даже кадет Шура Скрябин начинал примерно таким же образом: время от времени аккомпанируя вальсы, мазурки и кадрили на танцах своих сверстников, затем — попробовал сочинять для тех же целей...,[19]:44шаг за шагом, слово зá слово, так понемногу дело дотанцевалось до Поэмы экстаза, а затем и — Мистерии (с небольшим предбанником вместо увертюры). И ключевым словом на этом шершавом пути стало, конечно же, несоответствие.[комм. 12] — Совсем иная история (приключилася) со Штейнбергом. Искренне и чистосердечно желая сделать себе имя и занять достойное место в клане популярной ресторанной культуры, он и формовал свою псевдо-цыганскую жвачку в полном соответствии с господствующими клановыми правилами и традициями своего времени и места. Прежде всего, ориентируясь на те махровые образы и образцы, которые обеспечивали «гар-р-рантированный успех» на избранном поприще. И ключевым словом здесь станет, конечно же, комплекс соответствия.

Из которого напрямую вытекали и те (жестокие) средства, которыми пользовался автор.

Вот что наделали песни твои!.. Без лишних глупостей и реверансов, в течение всей своей жизни дядя-Миша Штейнберг выдавал на-гора́ в точности тот продукт, которого от него ждал (или требовал) потребитель.[комм. 13] — Иными словами, от самого начала копозиторской карьеры он был нацелен на производство коммерческого продукта для исправно работающего конвейера в узком диапазоне (от салонного до жестокого). Отсюда, собственно говоря, напрямую следовали и преобладающие качества его бес...подобных романсов, дважды помноженные на жёстко-ординарную силу индивидуальности творца (текстов и музыки). Не претендуя на обширное перечисление указанных качеств, тем не менее, считаю себя обязанным наметить хотя бы три из них, как наиболее выпуклые...

Цыганщина представляла собой своеобразный знак качества и стиля (и то, и другое могло быть исключительно низким!..), которого ожидали и даже требовали от автора и исполнителей. Отчасти, марка «цыганского романса» предъявляла некие особые требования к темам и текстам, отчасти, представляя собой своеобразную индульгенцию для любых проявлений дурного вкуса и поэтической бездарности: здесь было «чем хуже, тем лучше». Фразы и рифмы типа «Для ласк и любви — Дай себя мне прижать ты к груди» были не только в порядке вещей, но вызывали неизменный восторг на грани катарсиса.
Жестокость знойных страстей напрямую вытекала из первого пункта, (как следствие & последствие) сливаясь с ним (а также с алкоголем и прочими зажигательными смесями) в нерасчленимую смесь. Отчасти и сама цыганщина представляла собой определённую стилевую игру, ответ на потребность публики, чтобы её посильнее «разогрели» слоновой дозой водки, перца и дерьма, таким образом, подготовив нежные натуры верных ресторанных завсегдатаев к последующему приёму более жёстких и жестоких предметов потребления, как правило, находящихся где-то дальше, за непосредственной чертой искусства.
Клубничка достойным образом венчала этот зубодробительный пирог. Без этого душе...щипательного компонента два первых пункта были бы попросту бесплодны (или бесплотны), оставшись без своей главной (репродуктивной) функции. Говоря на разных языках, плотская (временами, скотская) любовь, грехопадение, сладострастие, адьюльтер, совращение, соблазнение и прочий словесный секс (разной степени пошлости от сентиментальной до порнографической) составляли главный стержень «жестокой цыганщины», без которой она лишалась своей коммерческой привлекательности.

...завершая эту незавершённую триаду, мне остаётся только подвести двойную бухгалтерскую черту и вывести мораль на постном масле... Пожалуй, вернее всего было бы просто заметить, что херр Михаил Штейнберг, далеко не дотягивая до уровня гения или хотя бы столпа своего скромного заплечного ремесла, тем не менее, освоил его на том крепком (а иногда и — крепчайшем) уровне, который предоставил ему возможность по праву носить гордое звание крепкого (вполне немецкого по своим качествам) мастера коммерческой пошлятины и отборной цыганской залипухи нача́ла XX века. — После долгих лет трудов на ниве жестокого романса он сумел оставить несколько прекрасных, (почти) не подверженных тлению образцов подобного сорта продукции.

Несомненно, почётное место среди таковых и заняли пресловутые    
        — вот что наделали песни твои!..





— вот что наделали песни ещё одного...

... припев без музыки ...

...Встретил Штейнберга со шпицем,   
Вставил шпильку им и спицу...[21]   
[комм. 14] ( М.Н.СавояровЪ )

...и ещё раз: «вот вам» ваша культура, «вот вам» плоды просвещенья!..
...вот вам «ваша культура» [22]

П
редполагать или гадать — не стану сызнова, но замечу ещё более сухо и скупо :
редпоследним делом, значит, слушайте, что я вам скажу..., значит, так... Это дело у них закончилось примерно так..., не слишком-то хорошим манером... — Осенью 1912 года (не исключая и всех остальных, впрочем), спустя примерно десять, девять, а точнее говоря, всего семь лет после написания первоисточника,[7] наконец, терпение Короля эксцентрики лопнуло.[комм. 15] — И в самом деле, продолжать и впредь оставлять подобное безобразие без последствий было бы — уж слишком шикарным. Или напротив того, небрежным... Короче говоря, критическая масса накопилась и пена постепенно начала переливаться через край того стакана.

«Вот что наделали песни твои!..» В 1910-е годы этот романс савояровского тёзки (отчасти, тоже не русского, хотя и п’русского) входил в горячую десятку самых популярных штучек. Что же касается сопредельной тупости и яркости фразы, то у неё, кажется, и вовсе не было (достойных) конкуррентов. Причём, прошу понимать сказанное в прямом (до неприличия) смысле. Сила названия и всеобщая возлюбленность романса была такова, что он регулярно терял свою изначальную сущность и превращался прямиком — в имя нарицательное (нередко ироническое) или фразеологический оборот, иной раз развёрнутый до состояния целого анекдота (или напротив, настоящего сюжета). Чего стоил, к слову сказать, только один прискорбный факт, что осенью 1915 года известный работник ленточного конвейера Яков Лейн снял кинофильм под душераздирающим названием..., — вы уже догадались?.., — совершенно точно!..., «Вот что наделали песни твои!..»[23] Премьера отменно-жестокой киноленты, жанр которой был заранее обрисован с убийственной чёткостью как «инсценировка романса», состоялась весной 1916 года. В главных ролях снялись (разумеется!) — старый знакомый Михаил Вавич (колоритный красавчик с оперетточными статями) и «невыносимо прекрасная» актриса Татьяна Павлова (необычайно органично сыгравшая очередную «жертву» музыки и слов Штейнберга).[24] Разумеется, по части коммерческой жестокости кинематографическая «инсценировка» не только не уступала знойному оригиналу, но и с лёгкостью переплёвывала его. Глядя на чёрно-белый (а временами — почти чёрно-чёрный) экран, доморощенные штейнберговские цыгане со своей кустарной клубничкой могли только грызть локти в бессильном исступлении.

— Определённо, карта Z. оказалась почти джокером и била все рекорды. Набрав отличную стартовую скорость, к середине 1910-х «вот что наделали песни твои» на всех пара́х мчались по пути постепенного превращения в торговую марку... И если бы не жестокая игра в «русские перевёртыши», начавшаяся в марте 1917 года и законченная в ноябре, они бы ещё далеко доехали в ту степь. — Страшно себе представить. Причём, было бы верно не забывать: главная собака была зарыта не в музыке и не в стихах. И даже не в подписи автора слов... Всего одна только ключевая фраза (одновременно ставшая названием) наделала этому романсу больше половины капитала. Спустя каких-то пять-семь лет после премьеры, он уже вполне мог стать краеугольным камнем или гвоздём любой программы.

Знойный заголовок, словно рекламная вывеска, стал гораздо известнее всего привешенного сбоку...

Определённо, промедление было смерти подобно: не один только Ильич обладал монополией на сокровенное знание. К 1909 году сомнений не оставалось: пирожок буквально жёг руки, да и железо было горячо. В погожие летние деньки медвежья скорбь Михаила Вавича ревела почти изо всех открытых окон (где хозяева разжились патефоном).[17] По всем признакам, самое время браться за достойное оформление этой вывески. Тем более сказать, подобное фразёрство (в припеве или, напротив, ради запева) с самого начала было вполне во вкусе и методе Михаила Савоярова. Следуя заветам своего драгоценного (говняного) учителя Петра Шумахера, король эксцентрики усвоил (среди прочих) одно важное психологическое правило... Каждый новый куплет следовало снабдить запоминающейся (или трафаретной) присказкой, которая прилипала бы к зубам и затем, по окончании концерта, отскакивала бы от них обратно, навязчиво повторяясь в памяти (или на языке) каждого уважающего себя придурка (из числа публики). Подобным навязчивым фразочкам в савояровском наследии было несть числа: «Благодарю покорно!..», «Всё мало, мало мало...», «Возжа под хвост попала...», «Осади на тротуар!..», «А Яша всё лепит...», «Что посеешь — то пожнёшь...», «Вот вам наша культура!..», «Это уже лишнее...», «Недостаёт, чего-то...» — несомненно, «вот что наделали песни твои!..» были из той же старинной оперы.

Неисправимый насмешник Михаил Савояров умел замечать и ценить не только свои находки.

...и даже если не глядеть на весь этот зубодробительный текст в целом..., и даже если не слушать эту трижды жестокую мелодию..., и даже если позабыть о восхитительно стенающих певцах и восхищённо всхлипывающих певицах... — Ради чистоты опыта заткнув глаза, уши, нос, а также и все остальные отверстия..., одной ключевой фразы романса на «стихи Z.» уже было вполне достаточно. — Своим беззастенчивым натурализмом и (таким же) мещанским надрывом, временами доходящим до курьёза, вот что наделали песни твои покупали & подкупали буквально сразу, на корню..., а затем (например, по здравом размышлении) догоняли и — подкупали ещё раз. Скажем даже более того: они подкупали настолько сильно и выразительно, что всякий раз оставалось желание вернуться, чтобы ещё раз хорошенько в них покопаться & подкопаться. Например: раздать всем сестрам по серьгам. Или расставить все точки над очередным «ё» и «ы». Или не оставить ни малейшего места для двусмысленных толкований. — Короче говоря, нужно..., очень нужно было сделать хоть что-то, хотя бы какую-то малость. — Определённо, душе...раздирающий шедевр герра Штейнберга с его ск(о)ромными двумя куплетами на’стоятельно требовал об’стоятельного продолжения: одного, другого..., а затем и четвёртого. Его нельзя было оставить просто так валяться. Замученный и несчастный, жестоко брошенный в грязь посреди пыльного тракта, казалось, всем своим видом он вопиёт к толпам равнодушно проходящей мимо него обуви.

...король эксцентрики — и внук короля (по совместительству)...
...певец рвоты [25]
Разумеется, ни один вдохновенный певец рвоты не мог бы спустить столь пышного образчика.

     — Не романс, а чистый жупел...,
      — Не поэзия, а мыльный пузырь...,
       — Не пение, а дивный стон...,
        — Не музыка, а густой сироп...,
         — Не название, а цельная песня...
Особенно в общем ряду выделялось — последнее, конечно. (Самое последнее). Вернее говоря, первое. (Самое первое). С чего всё начиналось. Чем всё заканчивалось. И на чём всё останавливалось. — Оно..., то самое, внутри которого каждое слово было на вес золота... (причём, ночного, как любил дорогой дедушка). От первого — до последнего. От передней мысли — до предпоследнего (заднего) воспоминания. Всё, буквально всё в нём было прекрасно!..[10] Но паче всего — богато, конечно. Чисто византийской щедростью и роскошью веяло от этого материала.

1, 2. Вот что!.., — с этих двух слов оно начиналось (они же были и — предпоследними). И не просто начиналось, но — дважды начиналось: ибо обои они, оба этих слова находились под двойным ударом..., — прошу прощения..., — под двойным акцентом, и пребольшим акцентом!.. Произносимые с усилием и надрывом, они впитали в себя, казалось, всю громоздкую материю извечного взыскания всякого страждущего субъекта к «окружающему» миру: «во́т что́!..» — Что же касается до «короля эксцентрики», то подобный приём (прямого обращения к публике) для него был не только родным, но и глубоко переживаемым (всякий раз между успехом и провалом, между прошлым и будущим). Всякий раз, словно удочку забрасывал: «если шикать мне начнёте — это уже лишнее...» или, протянув скрюченную руку — туда, в зал, вытаскивал обратно прямой ответ. Не говоря уже о переживших три десятка лет бес’конечных куплетах, каждый из которых заканчивался издевательским наглым припевом — туда, в зал, в эти до боли знакомые гыкающие рожи, вечно лузгающие семечки и сплёвывавшие на пол: «во́т вам плоды просвещенья, во́т вам ваша культура...» — Хамская острота последних текстов была такова, что ни единого разу они не смогли пройти сквозь сорное сито цензуры ради публикации (в виде нот или отдельных текстов).[26] И сколько раз автор ни выбирал, как ему казалось, самые плоские и беззубые (трижды, четырежды оскоплённые!..) варианты куплеты — столько раз их и приходилось переписывать наново, доводя их первоначальную плоскость до изнурительного состояния «синявинских болот», а беззубость — до внешнего вида «древнегреческой старухи».[27] Как безрадостный итог: все опубликованные варианты были изуродованы до такой степени, что даже родная мать не узнала бы в них те разнузданные и отчаянно свободные импровизации, которые Михаил Савояров устраивал на своих концертах: «во́т вам ваша культура, во́т вам плоды просвещенья...»Резюме. Говоря коротким текстом, в первых двух словах (заголовка или припева) штейнберговского романса содержалась несомненная агрессия: ничем не прикрытая сила упрёка или, как минимум, прямого обращения ко всякому, кто только его слышал или слушал...

...главный и единственный певец человеческих какашек в горних высотах русской поэзии...
...певец говна [28]
— Один из постоянных приёмов Михаила Савоярова...

3. Наделали..., — собственно, под этим паролем скрывалось центральное и, одновременно, самое действительное, действенное & действующее слово в заголовке и припеве. Правда, кроме всех несомненных достоинств имелся у него и один ощутимый недостаток: брало оно на себя «слишком уж много», заключая в себе, словно под крышкой известного прибора, недюжинную дозу двусмысленности... особого рода, и поневоле заставлявшую сразу ухмыльнуться натуры цинические или хотя бы — иронические. Оттого и пришлось сыграть третьему пункту популярного романса Штейнберга роль нежданного трамплина «посреди дороги ровныя» (наподобие медвежьей услуги), что и сделало, говоря по сути, львиную долю его комической партии (и таковой же — славы).[комм. 16] Заранее «наделав» (под себя) столь заметную кучку добротного продукта, незадачливый поэт (по имени «Z.»), зевнув столь яркий стилевой ляпсус, заранее превратил свой (будущий) шедевр — прежде всего, в силу его яркости — в двойной символ или концентрат жестокого романса. С одной стороны, он впитал в себя почти все его основные черты (в превосходной степени), а с другой — загодя подложив под него мину замедленного действия. Как поэтический итог: «вот что наделали песни твои» сами себя подставили под насмешки любого рода, с первого же выстрела изобразив у себя на лбу идеальную мишень для пародирования. Куда ни попади — всё в яблочко!.. Сам себе загодя наделал (в штаны). Причём, трудно было бы назвать этот поступок уникальным. У этого композитора (и поэта) — что ни романс, то пальцем в нёбо!.. Шедевр на шедевре сидит и шедевром погоняет! Как говорится, и до того уже почва была основательно взрыхлена и обильно унавожена: любо-дорого глядеть (и нюхать). И репутацию «основательно понаделавшего» Штейнберг за собой удерживал заранее и прочно: едва ли не каждый его музыкально-стихотворический текст представлял собою собрание перлов (в смеси с перловкой). Пожалуй, в этой отрасли цыганского хозяйства романс «на стихи Z.» (оp.121) мало чем отличался от прочих опусов. Разве только: пропорцией и формой боговдохновенных ляпсусов, которые сплелись здесь в ослепительно прекрасное созвездие. — Как это бывает во всякой славе или успехе, тонкая алхимия творчества вошла в удачное сочетание с набором случайных находок и совпадений. А в итоге планеты сложились так, что автор не только сделал (популярный романс)..., но и кое-что (ничуть не менее популярное) наделал... попутно. Причём, в одно и то же место. Не нужно обладать грандиозным воображением, чтобы представить себе вящий восторг пересмешника-Савоярова перед очередным шедевром добровольно «обделавшегося» автора жестокой пошлятины. Не только «король эксцентрики», но и пожизненно-благодарный ученик Петра Шумахера (главного и единственного певца человеческих какашек в горних высотах русской поэзии), он не мог не оценить гальюнной открытости дерзкого (практически, экспериментального по своему накалу) слога Штейнберга.[7] Так и подмывало, глядя на очередную жестокую «нетленку», всплеснуть руками и воскликнуть: ах, какое же спасибо тебе, Михаил Карлович, душка, за ещё одну потрясающую игру в поддавки, теперь ты и сам можешь полюбоваться: «вот что наделали песни твои»... — Резюме. Говоря ещё одним коротким текстом, в среднем слове штейнберговского романса содержался добрый заряд физиологической провокации, с пол-оборота толкающей фантазию на узкую дорожку жёсткого (или жестокого) натурализма...

— Ещё один из постоянных приёмов Михаила Савоярова...[комм. 17]
...и нет нужды в том, что Штейнберг со свойственным ему упрямством сызнова раскрасил эту идею в свои пастельно-коммерческие тона: жестокой цыганщины, щедро залитой клубничным соусом...
...певец клубнички [29]

4-5. Песни твои..., — наконец, за последней парой слов припева (и заголовка) был припрятан, пожалуй, самый тонкий механизм, слегка приоткрывающий тропинку в интимные глубины отношений не только между копозитором и его потрясёнными поклонницами, — но и (бери!) куда глубже: между автором (музыки & текстов, без разницы) и его бес’смертными творениями. И здесь, не пытаясь ничего преувеличить или выдумать, приходится констатировать, что оба этих Михаила (и Штейнберг, и Савояров), несомненно, попытались прыгнуть выше головы. Причём, попытка оказалась небезуспешной. И прежде всего, бросается в глаза типичный формализм, казалось бы, ничуть не свойственный низкому (развлекательному) искусству ресторанного романса или эстрадной пародии. Даже самое слово «песни» говорит о желании автора оторваться (приподняться) над своей привычной средой и «наделать» (пардон, я имел в виду: «создать») нечто... совершенно экстраординарное, — вот уж где в прямом звуке и смысле: этот стон у нас песней зовётся!..[30] И в самом деле, только с очень большой натяжкой сочиняемые Штейнбергом цыганские жестокости можно было бы назвать «песнями», скажем, если попытаться перевести его пожизненное занятие на высокий штиль романтической поэзии. — Тем более, что под фразой «песни твои» гипотетическая «Z.» (стра́стная поклонница копозитора) имела в виду некое неопределённое множество ранее слышанных ею опусов М.К.Штейнберга, проще говоря, «его жестокое наследие», таким образом, походя приподнятое почти на библейский уровень неких небесных или ангельских «песен». Особенно выразительным в этом соседстве выглядит последнее (казалось бы, интимное) слово: «твои», невольно соединяющее в себе сакральный оттенок молитвы и — экзальтированное обращение на «ты» к возлюбленному гению. И всё же, остановлю свои слова..., поскольку вовсе не это обстоятельство выглядит здесь самым главным или значительным. — Взятая отдельно от романса или хотя бы контекста, (что случалось, как я уже сказал, едва ли не чаще всего) фраза припева, составившая заглавие внезапно получала дополнительный вес, отправлявший её — причём, самым прямым путём! — в область, как минимум, идеологии искусства. Между прочим, последнее обстоятельство изрядно добавляло творению Штейнберга нелепости и, как следствие, комического эффекта, как всегда случается в случае слишком большого разрыва между замахом и ударом (намерением и реализацией). Потому что..., говоря по большому счёту, сама по себе фраза «вот что наделали песни твои» в сжатой (почти первобытной) форме формулировала старый как мир тезис о «действии искусства» (или катарсисе, если угодно). И нет нужды в том, что Штейнберг со свойственным ему (чисто, немецким) упрямством снова раскрасил эту идею в свои фирменные тона жестокой цыганщины, щедро залитой клубничным соусом: суть вопроса от этого нисколько не меняется (только контекст, как я уже сказал). И даже более того: она становится более выпуклой (почти пародийной), едва представишь себе, что именно (по версии автора романса или одноимённого кинофильма) оказались способны «наделать» столь потрясающие воображение и соображение «песни твои». — Едва ли не главный принц..., прошу прощения, — главный принцип будущей скрябинской мистерии (причём, на сексуальной почве и с крепким аморалистическим соусом, как это и полагается) нарисовал херр Штейнберг в своём маленьком & неодолимо жест’оком романсе.[комм. 18] Ибо (ridendo dicere severum!)...[31]:559 единой силою искусства удалось ему то ли изменить..., то ли — и вовсе перевернуть весь этот маленький и слабый мир (с ног на голову, что показательно): во́т что́ наделали песни его!.. — Резюме. Наконец, подытоживая всю словесную шелуху коротким текстом: в двух последних словах штейнберговского романса был сокрыт несоразмерный замах на такую действенную силу искусства, о которой незадачливый автор слов и музыки не мог даже и помечтать...

— Между прочим, одна из главных пожизненных ценностей Михаила Савоярова...

Пожалуй, достаточно... Потому что внутри пяти слов штейнберговского „Z“аголовка как в известного рода сухом эмбрионе («просто добавь воды!..») с лихвой содержалось — почти всё необходимое и достаточное, что спустя семь лет разрослось пышным лопухом во время развязно-отвязанных пародированных импровизаций Михаила Савоярова на заданную тему. Вернее сказать — сразу на три заданные темы, приятно пересчитать: раз, два, три!.. — Ради наглядности сызнова пишем уравнение: прямое обращение + жестокий натурализм (и, наконец), + преображающее действие искусства = почти весь савояровский фонфоризм (едва ли не прямое последствие..., пардон, немое наследствие великолепного урока, не так давно полученного савойским «королём эксцентрики» из рук пресветлых парижских фумистов).[1]:57


Впрочем..., поскорее оставим (в одном месте) наукообразные разглагольствования и авторитетные пояснения. Потому что..., да..., потому что всякие объяснения решительно неуместны и глупы: в этой своей «пародии» герр Михаил Савояров, наконец, оторвался «по полной»!.. Или — почти по полной (оставляя это слово только ради лишнего упоминания о существе человеческого существа). (Почти) без оглядки на цензуру и публику. (Почти) без желания кому-то понравиться или (п)оправиться.

 Всё бы я слушать готов твоё пенье,
 Как в первой встрече увлечься тобой!
 Помню тот чудный момент упоенья, —
 Странное что-то творилось со мной...
      Припев :
   Чем объяснить, что когда ты завыла, —
   Волосы дыбом, вдруг, встали мои,
   Смазать хотелось кому-нибудь в рыло!..
    — Вот, что наделали песни твои...
    — Вот, что наделали песни твои...

 Помню: в деревне гулять мы собрались,
 У мужичка на дворе пили чай; —
 Свинки лежали, собачки игрались...
 И вдруг, ты петь начала, невзначай!..
      Припев :
   Лишь только голоса звуки раздались,
   Бросились вон со двора две свиньи, —
   Выли собаки, коровы бодались!..
    — Вот, что наделали песни твои...
    — Вот, что наделали песни твои...

 Раньше здоровьем я хвастался смело:
 Мог пообедать я в день раза три,
 Но вот вчера, ты так дико запела,
 Что стало вдруг мне так скверно, внутри.
      Припев :
   И с той поры, — я желудком страдаю:
   Корчусь от коликов хуже змеи.
   Разную гадость в нутро принимаю...
    — Вот, что наделали песни твои...
    — Вот, что наделали песни твои...[32]


[комм. 19] вариант Михаила Савоярова
(на стихи S.)
Вернее говоря, всё было (бы) в точности наоборот...

Несомненно, «вот что наделанные песни» стали один из первых его открытых сценических экспериментов & опытов... в подобном, с позволения сказать, направлении. Именно здесь, опираясь на почти физиологический (по своему крайнему бесстыдству) материал штейнберговского романса (действуя в точности по инструкции, как лаборантка в районной медицинской лаборатории по исследованию свежего кала и мочи) он впервые попытался проанализировать субстрат и прощупать почву возможного, чтобы затем... начать понемногу..., осторожно (словно бы брезгуя или опасаясь какого-то взрыва) отодвигать — границы дозволенного. Причём, не просто дозволенного, но — принципиально публичного, в том узком промежутке, где (вроде бы) не было вездесущего глаза или уха цензуры, но притом оставался риск, что добрые люди (благопристойных убеждений или патриотических нравов) «доложат куда надо»: донесут или «капнут». На год или два раньше «вот что наделанные песни», эту жёстко-натуралистическую пародию опередила — одна только шумахеровская «Родня», однако там опыт был — скорее словесный (поэтический), чем артистический. К тому же игру куплетист затеял с целым стихотворением дорогого (покойного) учителя, — крайне жёсткое (в прямом смысле слова нецензурное, обсценное и бранное), оно могло прозвучать далеко... не в любом месте: только на особой (отборной) публике, к тому же, основательно «разогретой» и более-менее готовой получить порцию пикантной соли с перцем промеж полушарий... Причём, работа шла постепенно, буквально: шаг за шагом отодвигая границы (не)возможного. Далеко не сразу Савояров превратил первоисточник — в первый куплет, к которому раз за разом присочинял очередной «сериал с продолжением» (с каждым разом всё крепче и круче), — то церковный, то бюрократический, то купеческий, то военный..., наподобие малой энциклопедии нравов или портативной человеческой комедии.[33]

— Для начала скажем мягко: романс Штейнберга имел целый ряд существенных отличий от срамной «Родни». И прежде всего, в нём не было ничего нецензурного (по крайней мере, на поверхности), вдобавок, он был чертовски популярен: это создавало эффект узнаваемости, эпатажного кинического диалога с публикой, которого не было в случае неизвестного стихотворения почти забытого Шумахера.[комм. 20] Собственно, здесь и была зарыта собака главного урока савояровской «пародии»: взять крайне неприличный первоисточник (мещанский романс Штейнберга), в котором, тем не менее, не было ничего открыто-непристойного — и последовательно снять с него всю одежду, наконец, показав как облупленного вместе со всем его порнографическим натурализмом и продажной сексуальной разнузданностью в точности по древнейшей профессии). При том (и последнее отличие от «Родни» особенно бросалось в глаза), тщательно сохранив внешнюю «подцензурность»: не употребляя дурных слов, резких выражений и всего того, что мог бы вычеркнуть строгий цензор. — Практически, прямая противоположность первому (по времени) упражнению с шумахеровским «немцем».[комм. 21] Кстати говоря, именно благодаря этому стоическому принципу (вести себя как воспитанный мальчик) один из вариантов «вот что наделанных песен» спустя пять-шесть-семь лет (в 1915 году, уже на второй год войны это случилося) «даже» был опубликован (во втором авторском сборнике куплетов, пародий и дуэтов).[32] И это — несмотря на удвоенные третирования & прочие свирепства цензуры: не только штатской, но теперь ещё и (бери выше!) — военной. А значит: в тексте всё было чисто! Комар носа не подточил. Но в первую голову чисто было — с адресом. Ведь в качестве под’заголовка на той странице было ясно написано (да ещё и чёрным по белому): «пародiя на романсъ». А стало быть, всякий доблiй ценсор его Велiчества заранее чувствовал себя значительно спокойнее: романс — не тётка, и навряд ли здесь можно было ждать особенно жестокого подвоха. Например, пол...литического. Или даже шпионского (не дай-то бог). Равным образом, двукратно спокойнее чувствовал себя и куплетист, выходя с рогатиной «на Штейнберга» — как на экспериментальную площадку. Узнаваемость музыки и слов позволяла не слишком беспокоиться об успехе: публика заранее была довольна услышать любимый романс и, заранее потешаясь (как в цирке), с открытым ртом следила за слишком кривым зеркалом в руках пародиста.

И в самом деле, кривизна была знатной...

Потому что в первооснове этой история лежала, прежде всего — точность почти документальная. Савояровская пародия, ничуть не менее грубо сколоченная, чем её жестокий оригинал, имела неизменно шумный..., почти разнузданный успех на публике. Именно по этой причине, тщательно отсеивая трын-траву от плевел, автор включил свою выходку — во второй сборник сочинений. Здесь имел место двойной эффект сотрудничества двух Михаилов. И в первую голову, восхитительный первоисточник херра Штейнберга действовал на скучающего обывателя как разнузданная провокация.[7] Казалось, уже в нём не было решительно никаких ограничений: до такой степени он (сам по себе!..) казался кривлянием, разнузданным, отвязанным и преувеличенным в десятки раз, что даже оставаясь на исходной позиции, вполне можно было сойти за пародию (на самоё себя). А потому вовсе не обязательно было пересочинять наново весь текст, да ещё и слегка «уводить в сторону» музыку (как сделал Савояров). Казалось бы: замени одно-два слова, добавь выразительный взгляд, интонацию, пару жестов — и всё!.., жестокая пародия готова.[34]:13 Собственно, один из савояровских вариантов и был (почти) таков: почти точное исполнение музыки и слов Штейнберга, да ещё (нередко) и — в дуэте со своей первой женой Ариадной Горькой. будучи в ударе, «дуэттисты» (почти дуэлянты) разыгрывали небольшую сценку в стиле иллюстрации к стихам: посмотрите-мол, до что могут «наделать песни его». Причём, главная жесть и тяжесть маленькой истории (в духе будущего кинофильма Якова Лейна) лежала на Савоярове. Его жена, в основном, наблюдала за «жёстким эффектом» романса, который при первой же возможности подавался в преувеличенно грубой и безвкусной манере: с воем, кашлем, отрыжкой и прочими физиологическими проявлениями, вплоть до жестокой рвоты. Двойная мизансцена нередко доводила публику почти до икоты... после истерического припадка хохота. Собственно, только того Савоярову и было нужно. Гиперболическими средствами он добивался такого же гиперболического эффекта воздействия на «умы и морды»: «во́т что́ наделали песни твои»...

Браво, браво, дядя-Миша!.. (& искренне сожалею, что меня там не было)...

И всё же, не будем ничего преувеличивать: прямое исполнение (вернее сказать, «приведение в исполнение») цыганско-немецкого первоисточника было первым (по времени) и — самым простым вариантом. Всячески утрируя и передразнивая самые пошлые авторские (а также исполнительские) интонации, Савояров выступал здесь в классической роли гаера, шута, даже клоуна, в конечном счёте — пересмешника. Куда тоньше (если в таком жирном деле вообще можно говорить о тонкости) выглядели остальные пять вариантов его «вот что наделанных песен». И здесь, пожалуй, уместно было бы расчленить этот незаданный вопрос на несколько частей..., чтобы не сваливать всё с излишней жестокостью — в одну мусорную кучу.[35]:6 И прежде всего, скажу два слова — о музыке, накоротке (хотя и не хотелось бы, конечно)...

Но и вовсе о ней позабыть, к сожалению, не удастся...


1.Музыка — поскольку «вот что наделанные песни» имели (до неприличия) устойчивый успех на протяжении полутора десятков лет (как в оригинале, так и в савояровской «редакции»), в течение которых автор отнюдь не был замороженным и не почивал на лаврах с горошком, соответственно, и музыка за эти годы не раз претерпевала изменения. Само собой, движение было, в основном, в одну кассу: по узкой тропинке постепенного усложнения и огрубления — вместе со сценическим стилем «короля эксцентрики», всё более превращавшегося в «рвотного шансонье». И прежде всего потому, что фирменный савояровский фонфоризм именно в эти годы (1910-1917) оформился как более-менее очерченная эстетика, а маразм публики (одновременно) — за годы войны — заметно окреп и стал явлением почти стихийного характера.[комм. 22] Собственно, я могу не тратить лишних слов: эти «люди из публики» и сами очень скоро показали, на что способны, устроив в 1917 году перманентный дебош продолжительностью почти в половину века... Само собой, по сравнению с достижениями народных масс — трансформация савояровского рвотного стиля выглядит заметно бледнее.

И тем не менее, это ещё не повод, чтобы не говорить о нём вовсе.

Итак, я сказал: в течение почти десятка лет музыкальная часть «понаделанных песен» заметно дрейфовала вместе со всей странной страной, таким образом, всё дальше отползая от исходного штейнберговского шедевра и, как следствие, также от своего собственного (перво...начального) варианта. И здесь могу только лишний раз повторить сказанное & указанное. Если в первых спародийных & пародийных исполнениях 1908 года Михаил Савояров напрямую изгалялся над поэзий «мадам Z.» и музыкой «херра Ш.» (в точности как студент, неожиданно для самого себя выскочивший на кафедру, чтобы выдразнивать отлучившегося по малой нужде профессора), то в последние деньки «русского королевства» и поэзия, и музыка в его цинической импровизации стали совершенно оригинальными. Пожалуй, не утерялась только явная генетическая связь (пуповина) с первоисточником и, словно венец всех доказательств, дважды повторённая ключевая фраза императивного припева: «вот, что наделали песни твои!..»

...исходя из соображений гуманитарного характера, расшифровываю написанный здесь текст (1915 года) — исключительно ради зрения, воз(зрения) и психического статуса тех немногих подвижников от горя и ума, кто предпринял бы героическую попытку его про...честь. Отныне и навсегда, прошу вас, вот он: «Отъ автора. Выпуская второй сборник своихъ произведенiй, я нахожу своевременным обратить вниманiе, лицъ желающихъ исполнять публично, какое либо, изъ моихъ произведенiй, что въ виду моего права получать авторскiй гонораръ, за доставляемую мной возможность, пользоваться моимъ репертуаромъ, — было бы вполнѣ добросовѣстно, что-бы господа исполнители указывали, лицамъ составляющимъ авторскiя рапортички (режиссерамъ или г г. замѣняющимъ ихъ обязанности), что данное исполняемое произведенiе принадлежит М.Н.Савоярову»...
...обращение  ( отъ автора ) [36]
Прошу прощения..., но кто сказал, что только дважды?..[комм. 23]

— Впрочем, далеко..., и даже слишком далеко. Да, именно так..., далеко не только «творчество» или «артистизм». Как всегда, лебеда и прочий (му)сор сыграли свою почётную & почтенную игру.[37] Как часто бывает, далеко не последнюю роль здесь сыграли мотивации совершенно постороннего свойства, в частности, имея в виду природную чистоплотность (или, если угодно, брезгливость..., отчасти, даже вредность характера) короля эксцентрики. — Испытывая органическое отвращение ко всеобщей склонности воровать и жульничать (у Савоярова постоянно утаскивали всё лучшее: куплеты, слова, задумки, мизансцены и даже идеи),[38] он попросту не мог себе позволить продолжать такое же поведение. Но и кроме того, совсем не хотелось вступать в отношения (тем более, товарно-денежные) со своим тёзкой (тоже Михаилом),[39] человеком не только неприятным и далёким, но и, вдобавок — недалёким. Рассматривая со всех точек зрения, это был бы настоящий «моветон». А потому, с использованием чужого материала нужно было кончать. Не прошло и полугода как не’посредственное кривляние с текстом и музыкой романса Штейнберга прекратилось, уступив место сначала «жестокой (хотя и свободной) вариации на жестокую тему», а затем и — весьма отдалённой переработке первоначального субстрата в плодотворный перегной или компост.

Примерно по такому же пути эмансипации и усложнения постепенно развивался первоначальный инструментарий и музыкальный язык савояровской пародии. В первой (отчасти, мимической) версии исполнитель всячески выламывался, изображая экзальтированную даму или короля (а иной раз даже валета), время от времени подыгрывая себе на скрипке (всякие «цыганские мотивы» мало-мальски подходящие по теме романса..., и вообще, что только придёт в голову). Дальше — больше. Фортепианный аккомпанемент (о котором здесь нет и речи) усложнялся по инициативе и возможностям пианиста, но зато автор, пользуясь очевидной безнаказанностью, позволял себе всё больше, устраивая по ходу дела про’странные импровизации. Откровенно выделываясь и дурачась, изображая скрипкой разнузданные стоны, вопли и прочие заутробные звуки, издаваемые присутствующими животными свинки лежали, собачки игрались...»), наигрывая «вдоль и поперёк»..., наконец, солист доходил до артистической политональности («фальшивой игре») в комплекте с полиритмией и прочими прелестями, когда мелодия «доведённого до отчаяния» скрипача решительно не желала (или не могла) совпадать с аккомпанементом. — Дёшево и сердито! Недорого и кошмарно! Всё ради усиления эффекта! Как это часто случалось в 1910-е годы, Михаил Савояров пускал в ход все подручные средства (унисоном или параллельным ходом).[1]:79 Как результат: опять налицо чудовищное торжество площадного гаерского стиля, который повторно (ещё раз, ради важного вида и такого же закрепления) обзову «эксцентрическим натурализмом» или «гротескным экспрессионизмом».

Наконец, подытоживая этот пункт коротким текстом, мне остаётся сказать примерно во́т что́: в течение десятка лет исполнения савояровской пародии на романс «Во́т что́ наделали песни твои» её музыкальный текст менялся по любому случаю: от исполнения к исполнению (в рамках импровизации) и от года к году (по мере окончательного формирования зрелого «рвотного стиля»). — Окидывая всё это невиданное богатство издалека, можно насчитать три основных варианта, последний из которых появился в 1912-13 году и затем медленно дрейфовал вместе со своим автором в сторону 1917-18 года,[комм. 24] когда формирование савояровского эстрадного авангарда было прервано уже совсем другими «королями» — совсем другой эксцентрики (устроившими такую же громогласную рвоту, но только не на сцене, а за кулисами — и в масштабах целой страны).


2.Текст — словесную материю савояровской пародии придётся выделить в отдельный пункт, поскольку... богатство и разнообразие «вот что наделанных песен» по этой части превосходило даже музыкальное. — Впрочем, не будем о грустном. Скажем лучше прямо и сухо: пресловутый херр Штейнберг, признанный мастер всяких колокольчиков-бубенчиков, видимо, слишком сильно не нравился мсье Савоярову, точнее говоря, он вызывал устойчивое раздражение..., иногда даже — вполне «творческое». Пожалуй, переплюнуть это раздражение мог бы только «третий Михаил» (Куз(ь)мин), отвратный тип (вдобавок, блоковский приятель-собутыльник..., недолгое время),[комм. 25] чья козья морда постоянно просила кузькиной матери.[комм. 26] — Впрочем, на радость пародиста «голубой аполлон» не столь часто светился на эстрадном небосклоне..., и к тому же довольно скоро покинул его вовсе (ради более тучных нив высокой поэзии). Напротив того, Михаил Штейнберг (родившийся на девять лет раньше) совершенно не собирался покидать романсовый парнас, где год из года светился, лез в уши и мозолил глаза своими анекдотически-жестокими поделками. Часть из этих поделок, к слову сказать, имела на удивление устойчивый успех у публики..., в том числе, принимая форму патефонных пластинок и выпрыгивая — словно мелкий бес — из мест самых неожидаемых. Как итог: копившееся раздражение должно было иметь специальный «носик» для периодического «сброса пара» и «слива осадочка»...

Короче говоря, всё — как в лучших домах Лондреса...
...один из савояровских вариантов и был (почти) таков: почти точное исполнение музыки и слов Штейнберга, да ещё (нередко) и — в дуэте со своей первой женой Ариадной Горькой...
...видал Савояровых?..[40]

И опять здесь, посреди очередной массы мусорных слов пополам со рвотой, как это уже не раз случалось, припрятана ещё одна из странных причин: почему раз за разом, словно поганки после дождя, как из-под земли вырастали новые текстовые & даже тематические версии «во́т что́ понаделанных песен». По (не)сча́стливой случайности я имею (вчера и сегодня) уникальную возможность сопоставить несколько рукописных источников & судить о тексте савояровской пародии не только по двум опубликованным култышкам (чтобы не употреблять определение: «жалкий огрызок»..., хотя и грубое, но в данном случае абсолютно точное). Первая публикация савояровского «романса», как я уже намекнул (глубоко в скобках), случилась в 1915 году (уже после начала мировой войны).[32] Полностью приведённая здесь (немного выше), она включала в себя всего три куплета из (так называемого) кулинарного или пищеварительного варианта породистой пародии. Разумеется, ценность публикации ничтожна и представляет собою скорее казус, намёк & бледное воспоминание, чем реальный выпуклый предмет. — Добела выскобленный скелет, лишённый практически всего, что некогда составляло его жизнь..., не говоря уже о контексте, интонации, позе, артистическом аффекте и эффекте присутствия и, наконец, обо всей савояровской фонфористической системе, переходящей временами — в суггестию почти физиологическую (по своей прямой грубости воздействия). Короче говоря, в отпечатанном на бумаге виде мы имеем чуть больше, чем — фиговый листок, не способный, по сути, прикрыть даже срам.[41] Мне очень жаль, что мой дед, движимый глубоко несущественными мотивами, в своё время учинил издать несколько своих куплетных книжек (почти брошюр, к счастью), — с другой стороны, неукоснительно выдержав принцип герметичности в отношении всего ценного (имея в виду стихи без музыки), что было в его портфеле. Причины такого поступка ясны до неприличия и возвращаться к ним сызнова (да ещё и здесь, на страницах хано́графа) я не вижу ни малейшего резона...[1]:81 Равно как — не могу не покачать ещё раз головой..., с малой укоризной и огорчением. Так и подмывает, глядя на бедные куплетные строчки, не способные дать ни малейшего представления (о том представлении & явлении, которое представлял и являл собою «король эксцентрики»). Поистине, нужно было иметь воображение равное или превосходящее савояровский оригинал, чтобы по бледному и местами стёртому пунктиру достроить ту шикарную линию, которую рисовала недрогнувшая рука «рвотного шансонье» прямо в воздухе..., между сценой и публикой. Кто кроме меня ещё мог совершить такую (более чем археологическую) реставрацию..., почти реконструкцию срамного, дерзкого и грубого искусства, растаявшего в воздухе спустя минуту после того, как артист закрыл за собой дверь?.. — Тем более, что этот вопрос в последние сто лет решительно никого не интересовал. Разве что, кроме Александра Блока и, отчасти, Виктора Шкловского...[42]:213 — Пожалуй, в самом общем виде небольшая реконструкция (причём, выполненная почти из «ничего») удалась только профессору Уваровой... В своей большой энциклопедии она внезапно (словно бы по наитию) оброниила фразу, словно бы совершенно не следующую из предыдущего контекста: «исполнение Савоярова отличали музыкальность, пластичность, тонкая нюансировка, способность к перевоплощению, умение раскрыть подтекст, дополнить песенкой, танцем. Актёрское дарование Савоярова высоко ценил А.Блок»...[43] — Между прочим, эти слова госпожа профессионал сказала о том человеке..., прошу прощения, о том артисте, которого считали нерукопожатным почти все его «серебряные» современники и любые упоминания о котором в лучшем случае содержали слово «грубый» или (реже, в особо мягких случаях) «грубоватый»... И вдруг мы (слегка удивлённо) видим такую неожиданность, почти детскую: «тонкая нюансировка, способность к перевоплощению, умение раскрыть подтекст...» — Пожалуй, смотрится не так уж и плохо, особенно, рядом с этими проникновенными поэтическими строками: «Чем объяснить, что когда ты завыла, — Волосы дыбом, вдруг, встали мои, Смазать хотелось кому-нибудь в рыло!.. — Во́т, что́ наделали песни твои...»[32] — Даже со всеми (возможными и невозможными) скидками на тотальное сокращение и оскопление печатного варианта, «тонкая нюансировка» со всем прочим комплектом прекрасных артистических достоинств так и просится к савояровским «метафорическим виршам», столь типичным & привычным для стихотворного инструментария лучших поэтов серебряного века. — Без малейших разниц и различий: Северянин, Кузмин, Бугаев, Гиппиус, Волошин, Гумилёв и даже Ах...матова — все они в досаде грызут себе локти, глядя на столь изысканный стиль, поистине недосягаемый для их братии.

И вот, прослезившись ради порядка, я сызнова спрашиваю, глядя на три бедных & бледных куплета (из почти сотни пролетевшего мимо изобилия), чудом уцелевших на страницах второго сборника куплетиста Савоярова: «что́ они могут дать для воссоздания или, хотя бы, понимания этого артиста и (одного) его сочинения, бесконечно далёкого от опубликованного огрызка?..» И не лучше ли попросту позабыть о жалкой горстке публикаций, уводящих столь далеко в сторону от эксцентричного оригинала и его оригинального искусства?.. Говоря по сути вопроса: что́ представляют собою эти три куплета? «Миша-два-процента»... или крошечная крупинка дури?.. Какую ничтожную «долю» они содержат в себе от живого произведения, состоявшего не только из текста (произвольно говоря, числом в десять-пятнадцать куплетов), но и аккомпанемента разбитого пианино, пьяной скрипки, но в первую очередь — интонации, мимики, миманса, высокой и низкой эксцентрики, невероятного гримасничанья, наглого фиглярства, жестокого эпатажа, воя, ноя, а затем, поверх всего, ещё — имитации рвоты и соплей?.. Это удивительное живое искусство, происходившее моментально, «здесь и сейчас» — что́ от него можно было фиксировать в трёх куплетах, которые даже сам автор не считал ценным предметом — вне концерта, всякий раз происходившего «в своём репертуаре». Взять, скажем, знаменитое исполнение Андреем Мироновым савояровской «песенки про трубачей» или какие-нибудь куплеты министра-администратора из фильма «Обыкновенное чудо»... Вот, тоже мне, вопрос: не будь, скажем, на свете звукозаписи или киноленты, какую долю из этого пира духа, почти циркового по своему роскошеству, можно было бы передать при помощи трёх строчек запева: «по селу бегут мальчишки: девки, бабы, ребятишки, — словно стая саранчи...»

Почти ничего!..., кот наплакал. Но ведь в точности таков был и случай Савоярова!..

  ...и сотворил Бог человека по образу и подобию Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их...[44] — Но... до чего же жалкое подобие это было..., и что за тусклый образ, почти образина...[45]:166 — Всего каких-то три несчастных, дважды оскоплённых и единожды выбритых «под ноль» (почти налысо) куплета, навсегда потерявшиеся на двадцать девятой странице второго (мусоро)сборника куплетов и пародий.

...не хотите, значит, оставайтесь при своём, — «раз, два, три, книжечка гори»...
...на всё один ответ?..[46]

— И всё же, не так..., или не совсем так. Потому что понимать эти строчки можно и нужно было не в качестве буквы или текста, но — прежде всего — как знак или намёк, по которому только и возможно теперь реконструировать или воссоздать нечто, не имевшее (сухого) остатка... Махнуть белым платочком. Тайком подмигнуть. Выразительно прикрыть глаза. Оставить между страниц книги засохший колокольчик (не колокол..., нет).[1]:232 Так или иначе, но каким-то способом дать понять — тому, кто способен понимать..., хотя бы немногое. К сожалению только, за последнюю сотню лет делать это было решительно некому: один поезд давно ушёл и не вернулся, а другой — и вовсе остался преть «на запа́сном пути», пока не врос по уши в землю. Не будем зря таращить глаза: так было..., и так будет впредь до упора. — Признаться, поначалу я собирался кое-что противопоставить этому положению вещей..., слишком обычному и зловредному, чтобы продолжать в том же духе. — Что противопоставить?.. Да очень просто! К примеру, опубликовать музыку (третий вариант) савояровской пародии. Затем — хотя бы один из пяти вариантов текста — в полном виде, все девять, дюжину, двадцать куплетов (примерно таким же образом, к слову говоря, как я сделал это в случае шумахеровской «Родни»)... Наконец, выложить (впервые!) запись «Вот, что наделали песни твои!..», чтобы её можно было под’слушать (ну..., хотя бы одним ушком) — невероятное дело! — впервые в истории этого маленького человеческого субстрата. Но нет. Теперь не будет ни первого, ни пятого, ни девятого... — Причина? Ещё проще: очередной раунд подлости-II и бес’примерного свинства, учинённый российскими изд(ев)ательствами на ниве предложения..., всего лишь, моего предложения опубликовать тоже первую книгу тоже стихов тоже Михаила Савоярова: «Избранное Из’бранного». Фактически, подарок этому миру, который я принёс на вытянутых руках с единственной целью: показать, что они потеряли, эти олухи царя небесного. Сто лет назад. И — ещё раз, только что..., вчера. Вóт, что наделали песни твои!.., дорогой мой человек... — Как всегда, у нас с Михаилом Николаичем остаётся единственный (и универсальный) ответ, один на всё: не хотите, значит, оставайтесь при своём,раз, два, три, книжечка гори!..

— Точно так же, как это бывало сто, тысячу или сто тысяч лет на зад...
— И точно так же, как ещё будет — примерно столько же — но в перёд...

— Вóт, чтó наделали песни твои!.., — говоря всухую, или почти всухую..., на сей раз. И всё же, остановлю свои напрасные возлияния... — Быть может, не всё так дурно в доме Шнеерзона. Между прочим, одно только различие названий (или припевов) уже очень многое может сказать..., о той тонкой разнице, которая (в итоге) составила сущую про́пасть между двумя Михаилами (Савояровым и Штейнбергом..., если кое-кто уже позабыл).[39] И прежде всего, конечно же, — не жестокая, но жёсткая интонация главного умысла, обозначенная всего одной (лишней) запятой после первого слова: во́т, во́т вам!.., — во́т, получите и распишитесь. Так сказал мсье Савояров.[комм. 27] Но совсем не таков был херр Штейнберг. С увлечением пролетев мимо всех поворотов, включая даже собственную музыку романса,[комм. 28] он оставил фразу единой, словно линия к цели, словно натянутая струна, от начала к концу, от рукописи до кассы, от поклонницы до комозитора: полюбуйся, → вот что наделали песни твои! → Без лишней скромности, без ложной прямоты.

Где тонко, там и рвётся... Но как же сладко там (порою) рвётся!..

...пробегая компактным аллюром по всем территориям «наделанных песен», где только отметил своё присутствие Михаил Савояров, можно насчитать круглым счётом пять (больших) вариантов текста, различающихся как по своей теме, так и по времени сочинения (и исполнения, как следствие). Причём, я разумею под вариантами — говоря по существу — совершенно отдельные и самостоятельные тексты, не пересекающиеся ни в одном куплете. Главное их различие состояло, прежде всего, в той области человеческого организма или быта, которую затронуло преображающее действие искусства, всякий раз завершающееся закономерным итогом: вот, что наделали песни твои. Некоторые из вариантов, сверх того, имели и разное музыкальное решение (хотя и более родственное, чем стихи). Впрочем, не стану лишний раз повторяться: об этом и так уже шла речь в верхах. Продолжая начатую бухгалтерию, придётся сказать, что опубликованные в 1915 году три куплета представляли собой обрывок из третьего варианта (пищеварительного), речь в котором вертелась, в основном, вокруг фирменных савояровских материй: от расстройства желудка до рвоты и далее (со всеми вытекающими последствиями). Второй вариант (кулуарно-будуарный), говоря полушёпотом, был вообще не пригоден к публикации. Представляя собой, по существу, развёрнутый анекдот или почти сюрреальную комедию ошибок, он был построен на двух недоумениях: с одной стороны, жестокий романс некоего композитора Штейнберга со странностями в характере, а с другой — ещё один композитор по фамилии тоже Штейнберг, который не так давно женился на дочке (не кого-нибудь, как самого) Римского-Корсакова!..[комм. 29]вóт, чтó наделали песни твои!

...и снова сократим..., — как иногда обреза́л (сам себя) один мой старый приятель...[13]:501 На счёт первого варианта (ортодоксального) я уже (не) раз обмолвился, разумея, что он (с точки зрения текста и музыки) был в наибольшей степени пародийный, причём, обильно сдобренный воем и стонами разных представителей животного мира (с преобладанием семейства кошачьих). Как мне кажется, (редкая для Савоярова) чистота жанра здесь была налицо. Однако, он зато и недолго прожил, в скором времени уступив место своим доблестным наследникам (от второго до пятого номера). Наконец, четвёртый вариант (армейско-п(ар)алитический), судя по контексту, был в целом вдохновлён началом войны (хотя и первой, но мировой!) — и посвящён в разной степени идиотским песнопениям, раздававшимся от притворных придворных, министров, гласных, думских и прочей публичной шантропы. Само собой, их песни наделали в то время массу «мелких» неприятностей, большая часть из которых не сулила лично мсье эксцентрику ничего хорошего — начиная от «героической смерти» в красивом благоустроенном окопе и кончая «Велiкой» октябрьской социалистической революцией (все слова в кавычках), — а затем «братской» могилой на Колыме или Соловках, например. Один из позднейших куплетов 1917 года, соответственно, давал развёрнутую (всем тылом) картинку от интернационала до марсельезы и обратно... в духе «мы жертвою пали в борьбе роковой», закономерным образом заканчиваясь всё тем же (слегка укоризненным) заходом по поводу преображающего воздействия искусства на народные массы. Кажется, эта формула серьёзно могла претендовать на высокую универ’сальность. Не исключая также и всех остальных вариантов: пятого, шестого и остальных, которых не было тогда... — да и теперь больше никогда не будет. Как говорится, поезд давно ушёл и больше не вернётся. — Надоело попусту ездить туда и обратно...[47]:23 — Так вот, значит..., что наделали песни твои!.., — и не только песни.

Наконец, подытоживая и этот пункт в двух словах, мне остаётся сказать во́т что́: в течение десятка лет исполнения савояровской пародии на романс «Во́т что́ наделали песни твои» её текст оставался таким же живым (импровизационным), как и её автор, меняясь по любому случаю и вовсе без оного: от исполнения к исполнению и от настроения к настроению. — Окидывая всё это богатство отсюда, можно насчитать пять основных варианта, последний из которых появился к 1917 году, таким образом, превратив маленькую (почти цирковую) пародию — в фумистическую энциклопедию нравов своего времени. Как говорил (о Савоярове) прекрасно...душный Александр Блок: Ещё один кол в горло буржуям, которые не имеют представления, что под боком. — <Вóт чтó> есть действительное искусство в «миниатюрах»...[48]


3.Линия — иначе говоря, имея в виду «исполнение» или игровую материю савояровской пародии, ту материю, которая, собственно, и составляла главную ткань..., так сказать, мясо: основу и тело его «низкого» искусства. Почти абсурд, более чем странная выходка, только представить спебе ещё одно (два, пять) несочетаемое сочетание: король экс’центрики, король вне центра... Мимика и панто’мимика, жесты и жесть, танец и ранец, фальшивая скрипка и скрип телеги, попутная рвота и ещё что-то..., — так или иначе, всё перечисленное и оставшееся за бортом было (по меткому выражению Маршака) неподражаемо-неподражаемым и, одновременно, непередаваемо-непередаваемым. Любая публикация (пожалуй, кроме увечной в те времена киноленты или патефонной пластинки)..., — тем более сказать, любая бумажная публикация была на все сто процентов (100% прописью) бессильна передать савояровский срамной стиль тотальной сценической свободы и этико-эстетической анархии, царящей на его концертах..., особенно, когда он был в ударе (а не под ударом).

Как говорится: отойдите, мадам..., (чтобы) вас тут и близко не стояло!..

— Нет, я не собирался (и по-прежнему не собираюсь) ничего врать или надумывать поверх того времени.[7] Конечно, «вóт чтó наделанные песни» не сделались ни прорывом, ни прорвой в постепенном формировании жестокого савояровского фумизма 1910-х годов. Скорее, в этой роли можно было бы упомянуть другие его «хиты», более знаменитые как полигон для «рвотного эксперимента», те же: «Благодарю покорно», «Яша-Скульптор», «Туда и обратно», «Это уже лишнее», «Я босяк и тем горжуся», «Осади на тротуар», «Для разнообразия», «Из-за дам», «Всё мало, мало, мало», «По дешёвке», «Возжа попала» и, наконец, как венец всего — физиологические эвакуационные куплеты «Луна-пьяна‏»... И всё же, в «понаделавших песнях» было нечто такое, что позволяет поставить их в э...похальный ряд только что перечисленных шедевров (без остатка). Пожалуй, всего два слова: широта и долгота. Или напротив: глубина и яма. — В течение (битого) десятка лет этот концертный номер шёл под неизменный (до срама!) гогот и рёв публики, буквально тащившейся от (временами всё более) «скотских выходок» артиста. — Именно это обстоятельство и давало Савоярову тот необходимый (возбудительный & побудительный) коктейль успеха и внутренней свободы, состоявший из равных долей анальгина и пургена. Когда зал воспринимает «на ура!» любую выходку (даже самую плоскую, неудачную или безвкусную), пожалуй, даже Михаил Карлович мог бы позволить себе «кое-что лишнее»..., отвязаться ещё покруче и даже выкинуть нечто совершенно невыкидываемое: немыслимое в условиях цензуры и прочих прелестей эпохи. Та атмосфера «тотальной придури и дури», которая всякий раз сопровождала финальный вопль вóт, чтó наделали песни твои, в итоге, и сделала из ортодоксальной пародии — постоянный доппинг-полигон для натуральных & натуралистических экс...периментов. Всё мало, мало, мало..., давай ещё, давай: выше, глубже, громче, сильнее, дальше — совсем как в спорте..., развлечении для придурков. Потому что..., потому что всякий раз где-то там, за границами позволительного и дозволенного оставалось ещё кое-что такое, до которого можно было докатиться в следующий раз, оправдав всё традиционным афористическим выводом: вóт, чтó наделали песни твои! — И точка!..

Или немного иначе: запятая, дырка, пе-ре-нос... (как он любил).[47]:203
— Так вот, значит..., что наделали песни твои!..,
...пробовали ли вы когда-нибудь от души посрать в присутственном месте..., ну, хотя бы ради смеха...
...маленький пунктир [2]

Пожалуй, при известных обстоятельствах я бы и здесь не удержался от маленького пунктира из савояровской записной книжки (шестой...,[47]:101 нечто вроде «вялых записок»). Хотя..., не слишком ли жирно будет? — вот уж, право слово, вопрос ребром, заранее и навсегда оставшийся бес ответа...
    Особая тема: материальная или физио’логическая «шутка». Например, ярая дефекация. И в самом деле, что с(т)ранный пробел?.. Пробовали ли вы когда-нибудь от души посрать в присутственном месте..., хотя бы ради смеха, мсье?.. Или скромно поблевать, в виде тонкой иронии. Скорее всего — нет. Во всяком случае, мне так кажется... Потому что у них так — не принято. Подобное поведение — дурной тон. Фи, мон шер. Ты хочешь прослыть нерукопожатным? Отправиться в ссылку (из приличного общества). — Барков. Пушкин. Лермонтов. Шумахер. В ответ на подобные эскапады у них один рецепт: замалчивать, забывать, не замечать. Либо часть творчества (из чистой неловкости: «чтó он себе позволяет, такой-сякой»), либо вообще всё..., и даже самое имя подвергнуть умолчанию... Разумеется, тут не было ничего исключительного. Материальные шутки или остроты действием испокон века практиковали киники всех мастей (включая пегую). А их недавних предшественников — конечно же, братья-фумисты. Затем, по их следам, благоверные дадаисты и сюрреалисты. Например, своровать кошелёк или сломать кому-то руку..., в качестве акта искусства. Разрезать на куски картину..., или разгромить целую выставку. — И всё же до савояровского (шумахерского) разрыва с пределами физиологического приличия мало кто доходил. Приятно себе представить: мочеиспускание как пародия..., пародия?.. — Но на что же (пародия)? Ну..., например, на эякуляцию Мирового духа. Или на верноподданнические чувства. Или на участкового попа с паникадилом. — Наконец, оставим пустое перечисление. Давайте смотреть здраво на привычное положение вещей: к примеру, аплодисменты у них широко приняты и не считаются чем-то неприличным. Но на деле это действие (если его вообще можно назвать «действием») ничуть не менее глупое и неприличное. Удары ладонью об ладонь с целью создать равномерный шум в зале (может быть, чтобы заглушить вопли этого неприятного типа на сцене?.., помешать ему дальше выть?.., — и ещё что-нибудь «наделать» своими песнями?..) — В общем, ерунда на постном масле, смысла — никакого, ноль..., только физиологическая (вдобавок, некрасивая) реакция публики на поведение артиста (возможно, ещё более некрасивое и недостойное). Наконец, порядочно надоело претерпевать их бесконечные глупости. Глядеть на тупые рожи. Слушать дурной гогот из зала... — Смазать хотелось кому-нибудь в рыло...

— Вот, что они наделали, твои песни!..

Спустя три десятка лет, напрямую продолжая своими рвотными пародиями линию парижских фумистов, Михаил Савояров точно так же пытался выпускать в лица публике клубы дурно пахнущего дыма. И хотя это было уже начало XX века, король эксцентрики сызнова оказался чужим в своё время (не говоря уже о «будущих» советских временах), забежав далеко вперёд паровоза — одинокий артист-киник посреди ржавых рельсов. Время, место, среда... Всё это имеет отвратительно большое значение среди человеческой стаи, регулярно растирая очередного безрукого рафаэля или глухого моцарта — в придорожную пыль.[31]:246 Не говоря уже о том низком, ниже низкого (развлекательном) жанре, в котором только и были известны его «литературные» опыты, с лишком изысканные для такого дела. Эстрада и кабаре (или кафе-концерт..., «жуткая мерзость», говоря брутальным слогом Эрика) — не слишком удачная нива для отвязанного эксперимента в области идеологии (идиотической) или эстетики (ди’этической). Ресторан от искусства (чтобы не сказать проще: кабак), — злачное, почти панельное место, куда обыватели приходят совсем не для того, чтобы недоумевать или чувствовать себя оплёванными придурками (результат, приемлемый и типичный скорее для акций фумистов, дадаистов или последующих сюрреалистов). И тем не менее, не отказываясь развлекать, Савояров балансировал на грани именно такого оскорбления. Временами его обнажённые примеры напоминали картинку публичных бань, где всякий голый как облупленный невольно представлял пародию на самоё себя (во фраке или сюртуке, с орденами или погонами). Постепенно поднимаясь в своих натуралистических обобщениях и представляя пародию не на конкретное произведение, а на некий архетип, всякий раз заканчивающийся там, где начинались физиологические функции выделения, Михаил Савояров «развлекал» свою публику крайне странным, временами экзотическим способом, представляя до крайности оголённую и грубую пародию не только на нелепое искусство, но (для начала) на художника, артиста (а затем — и публику) вообще. В определённом смысле, его концерты можно было бы определить как предтечу перформанса. И слово «пародия» приобретало здесь только внешний, товарный смысл, поскольку на фоне низкого тела пародировалась любая деятельность. Примерно такой же действие имеет отрезанное ухо, замотанный колючей проволокой рот или изящная мошонка художника, прибитая к брусчатке Красной площади. С одним только отличием: не порывая отношений с традиционным искусством, Савояров устраивал свои преждевременные «акции» — на подмостках (сцены). Да ещё и — низких подмостках, в цилиндре и фраке. С вялой хризантемой в петлице. Регулярно доводя публику до смеховой истерики & икоты своей неукротимым отношением (рвотой) к существующему миру людей. Человек в его «кризах и репризах» представал точной (почти фотографической) карикатурой на самого себя.[комм. 30] Иначе чем акционизм — такое, с позволения сказать, «искусство» назвать нельзя. Легко сказать (сегодня). Но куда труднее понять (вчера и завтра).

— Вот, что наделали песни твои!..

Это только в последние полвека «искусство действия», шаг за шагом проталкиваясь и пробиваясь в артистические и политические элиты, наконец, получило у них оффициальную прописку: дозволение и признание. Таков обычный социальный путь — из непринятого в нормальное через постепенное обрастание связями и повторениями, теорией и практикой, комментариями и суждениями. Сдав общественный экзамен и получив на руки некий диплом или сертификат соответствия артистической норме, акционизм — постепенно стал степенным и вошёл в практику кланов от искусства. Сегодня вполне довольно засунуть два пальца в рот и сказать: перформанс!.. Увы, «родившись слишком молодым во времена слишком старые»,[9]:283 Михаил Савояров ни при каком раскладе не мог иметь перед собой такого варианта. Начиная от печки, сочиняя куплеты и пародии, он поневоле стал первым акционером акционизма на русской эстраде... Без диплома и сертификата. Вне группы или клана. Не имея дозволения и признания. Да ещё..., в довершение всего — в низком жанре. Само собой, сначала реакция, а затем и «наказание» сразу нескольких кланов не заставили себя ждать, в прямой пропорции с шумным и кратким успехом..., затем воцарилась — глухота, вата и гробовое молчание. Вернее говоря, за’малчивание. Очень выразительное и говорящее само по себе. Если знать...

...пожалуй, не последнюю роль в этом «чуде» и сыграло то всеобщее молчание артистических кланов, которое сначала поставило на его месте тишину, а затем и — пустоту...
( чудом уцелевший ) [49]
— Вот, что наделали песни твои!..

Тем не менее, выбора не было. Король эксцентрики..., чудом уцелевший посреди своего времени, взял на себя именно такую роль, нагрузку и амплуа. Взял — единственно потому, что попросту не мог не взять. Побуждаемый исключительно своей инвалидной органикой, он вёл себя единственно возможным способом и не имел перед собою других вариантов поведения. Исключительным делом случая можно признать тот факт, что он не погиб сначала в 1905 году,[47]:63 затем — во время войны и смуты и, наконец, уже окончательно замолкнувший и подавленный, уцелел во времена сталинских репрессий. Пожалуй, не последнюю роль в этом «чуде» и сыграло то всеобщее молчание артистических кланов, которое сначала поставило на его месте тишину, а затем и — пустоту. Отныне и навсегда больше не стало никакого Савоярова..., так что убивать или арестовывать стало — некого. Не смею продолжать. И тем более, «не смею задерживать». Пожалуй, как никто другой именно я могу судить об этом со своей колокольни, повторив спустя восемь десятков лет основные шаги пути своего деда. — Сначала тишина..., затем пустота. Пожалуй, очень точное слово. Да..., судя по всем признакам, это и есть лучшая пародия, которую оказался способным заслужить их мир. Пожалуй, здесь не будет лишним повторить..., в последний раз.

— Вот, что наделали песни твои!..

и видит Бог!..., — всё это я говорил прямо на воздух!..







A p p e n d i x

вот что наделавших песен

...В луже собачьей под утро очнулся, —  
Вот, что наделали песни твои!..[50]  
( М.Н.СавояровЪ )

...в луже собачей под утро очнулся...
репетиция перед концертом (по-малому) [51]
➤   

Спросишь: «За что тут муж сидит святой и старый?» ―
Воровством без пошлины провозил товары.
Этакой святец! Во́т что́ делает, безгрешный!
К богу лицемер, к власти вор и хищник спешный!..[52]

  — Антиох Кантемир, «Сатира IX. На состояние сего света. К солнцу», 1738
➤   

«О, горе мне! беда! и зляе всех мне бед!
Час от часу уж день короче становится.
Так сколько должно свеч сожечь, чтоб осветиться!
Пришло именье всё мне положить на свет.
Во́т что́ меня теперь терзает, мучит, рвет.
Лишь вспомню — как ножом по горлу кто черкает
И всю мою во мне утробу раздирает»...[53]

  — Иван Хемницер, «Описание частной скупости», 1782
➤   

Как быть, не знаю, с ним, ― и чувствую я то,
Что будет он бедняк, а более ничто.
Во́т что́ произвели проклятые науки!
Не нужно золото ― давай Жан-Жака в руки!..[54]

  — Василий Пушкин, «Вечер», 1798
➤   

Иные вновь чело подъемлют,
Из праха нову жизнь приемлют,
На что ж? ― чтобы влачить в цепях
Себя ― и будущие роды...
Во́т что́ с собой приносят годы,
Во́т что́ мы зрим во всех веках!..[55]

  — Иван Пнин, «Послание к В.С.С. на новый год», 1804
➤   

Подходит пешей Егор, берёт виноград и ест препокойно. Турок начал требовать деньги, но не умел говорить по-русски. Указывая правою рукой на ладонь левой, как будто считает, кричит: «Москев парали» (молдавские деньги). Егор, не отвечая ему, обернясь к нам: «Во́т, ваше благородие, что наделали. Кабы велели поштурмовать, так не смел бы просить за виноград». ― Один офицер говорит ему: «А кабы тебя изранили?» ― «Ну, что ж, ― отвечал Егор, ― за славу терпел бы и винограду не надобно б»...

  Михаил Загряжский, «Записки», 1811
➤   

«Наделали полковники таких дел, что не приведи бог и нам никому.» — «Как?» — «А так, что уж теперь гетьман, зажаренный в медном быке, лежит в Варшаве, а полковничьи руки и головы развозят по ярмаркам на показ всему народу. Во́т что́ наделали полковники!» — Колебнулась вся толпа. Сначала на миг пронеслося по всему берегу молчание, которое устанавливается перед свирепою бурею, и потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил берег. «Как, чтобы жиды держали на аренде христианские церкви!..»

  — Николай Гоголь, «Тарас Бульба», 1841
➤   

Главное в том, что тайные сношения с контрабандистами сделались явными. Статский советник хоть и сам пропал, но-таки упёк своего товарища. Чиновников взяли под суд, конфисковали, описали всё, что у них ни было, и всё это разрешилось вдруг как гром над головами их. Как после чаду опомнились они и увидели с ужасом, что́ наделали...

  — Николай Гоголь, «Мёртвые души», 1842
➤   

― Опять опоздал, ― э! ну, брр... прр!.. ну, пошло всё к сатане!.. Во́т что́ наделали, негодяи!.. ― присовокупил он, пожимая плечами и ударяя кулаком по коленям. ― Начался хор радимичей и вятичей; но хору суждено было претерпеть ту же неудачу...[56]

  — Дмитрий Григорович, «Капельмейстер Сусликов», 1848
➤   

Я получил от Тургенева письмо и в эту минуту пишу ему. У нас, Вы слышали, перемены: «Современник» отошёл от Бекетова к Лажечникову, я взял «Отечественные записки», хотел взять «Библиотеку для чтения», но Фрейганг не дал. Во́т они, что наделали, вопли прошедшего, теперь едва ли нужные и полезные кому-нибудь. Помните, я предсказывал это, когда Вы, воротясь из деревни, были у меня, предсказывал это и Николаю Алексеевичу, но он слушать не хотел. А между тем это будет мешать и Тургеневу, и другим. Как это назвать?..

  — Иван Гончаров, из письма А.В.Дружинину от 18 ноября 1856
➤   

― Не вы ли оставили его там, в деревне-то?..
― А что? ― уклончиво спросил Верстан, предупреждая Фуфаева толчком, а дядю Мизгиря и Петю взглядом.
― Поди ты, касатики, что́ наделали-то! ― воскликнула баба, ― я только оттедова; поди ты, каких делов наделали!.. ахти! ахти!..
― Ты толком говори, тётка; тебя не разберёшь никак...[56]

  — Дмитрий Григорович, «Переселенцы», 1856
➤   

А там ― под покровом могилы ―
Умолкнут и стоны любви,
И смех, и кипевшие силы,
И скучные песни твои!..[57]

  — Алексей Апухтин, «Утешение весны», 1859
➤   

Может быть, многие мальчишки и не найдутся, что сказать, и может быть ― некоторые потеряют бодрость и согласятся с почтенными старцами-розгораздаятелями. Во́т что́ наделали восхваления и надежды, повсюду раздававшиеся в честь г.Пирогова со времени появления «Вопросов жизни», и мы, мы в этом сделались участниками!! Как хотите, а это очень горько!.. Потребность очистить себя от этого тяжёлого греха составляет для нас нравственную необходимость...[58]

  — Николай Добролюбов, «Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами», 1860
➤   

      Я по сеням шла, по новым шла,
      Подняла шубку соболиную,
      Чтоб моя шубка не прошумела,
      Чтоб мои пуговки не прозвякнули,
      Не услышал бы свекор-батюшка,
      Не сказал бы своему сыну,
      Своему сыну, моему мужу!..

Пашенька посмотрела на боярыню. Две слезы катились из очей её.
— Ах, я глупенькая! — сказала Пашенька, — чего я наделала. Во́т на свою голову послушалась боярыни! Да и можно ли, боярыня, на такие песни набиваться!..

  — Алексей Толстой, «Князь Серебряный» (Глава 5. Встреча), 1861
➤   

Помещик в свою очередь также обрадовался, что можно начать речь, не добиваясь первого слова от завернувшегося в себя крестьянина. Он быстро поднялся с своего места и, подойдя к мужику, вперил в него свои глаза и с расстановкой спросил:
― Что́ наделали? А! Сибирь захотелось посмотреть! ― и пошёл, и пошёл...

  — Николай Лесков, «Засуха», 1862
➤   

Набежали люди, благополучно свели с моста тарантас и вывели, не входя вовсе в воду, упавшую пристяжную.
― Водить её, водить теперь, гонять: она напилась воды, горячая! ― кричал старый кавалерист.
― Слушаем, батюшка, погоняем.
― Слушаем! что́ наделали? Черти!
― Мы, Егор Николаевич, выслушамши ваше приказание...
― Что приказание? ― кричал рассерженный и сконфуженный старик.
― Так как было ваше на то приказание.
― Какое моё приказание?

  — Николай Лесков, «Некуда», 1864
➤   

― Николы ли, Власа ли, всё одно; видите, всё сгорело, ну и конец... Что толкаетесь-то, разве дороги мало, ― обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.
― Ай, ай, ай, что́ наделали! ― слышались, однако, то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища.
― И Замоскворечье-то, и Зубово, и в Кремле-то, смотрите, половины нет... Да я вам говорил, что всё Замоскворечье, вон так и есть...

  — Лев Толстой, «Война и мир» (том четвёртый), 1869
➤   

Сдавайтесь-ка лучше! а то напрасно кунтуши свои испачкали, лазаячи по шанцам! Ведь это всё наше, да и сами вы попадете в добычу голодным татарам! Во́т что́ наделали вам: очковые, да панщины, да пересуды, да сухомельщины! Хороша вам была тогда музыка, а теперь так славно вам в дудку заиграли казаки!..

  — Николай Костомаров, «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Выпуск пятый: XVII столетие», 1875
➤   

Поди вот тут ― ищи их... Ах, разбойники, разбойники!.. Вот взодрать-то бы всех до единого. Гляка-сь, что́ наделали!... Василий Фадеев не горевал: и хозяин не в убытке, и он не в накладе. Притом же хлопот да привязок от водяного за слепых избыли...

  — Павел Мельников-Печерский, «На горах» (книга первая), 1881
➤   

Мы вторые сутки брели лесом, без дорог, измучились, проголодались и вдруг ― что же увидели? собачьи дети преспокойно развели костёр и варят рисовую кашу. Ну, я их, разумеется, и потревожил; смял с налёта, всех перевязал и начал укорять; такие вы, сякие, говорю, пришли к нам и ещё хвалитесь просвещением, такие, мол, у вас писатели ― Бомарше, Вольтер... а сами что́ наделали у нас?..

  — Григорий Данилевский, «Сожжённая Москва», 1885
➤   

— Тут? — невольно перекрестился Псищев.
— Самое это и есть.
— Что́ мы наделали, что́ наделали! — вздыхал он, подходя ближе.
— А мы-то тут при чём?
— Что ж вы, в самом деле, уверовали, как и мужики, что это Господь за наши с вами грехи четыреста душ похоронил здесь?..

  — Василий И. Немирович-Данченко, «Цари биржи» (Каиново племя в наши дни), 1886
➤   

― Микадо не мог не волноваться. Всё дело его жизни подвергалось испытанию. Вы только подумайте, что завопили бы поклонники старины, ― а их тогда было ещё много, ― если б китайская неудача привела нас к разгрому. «Во́т что́ наделали реформы. Оне нас ослабили. Оне погубили страну»...[59]

  — Владимир Краевский, «В Японии. Nothing but truth», 1905
...под руководством режиссёра Я.Лейна заканчиваются съёмки картины «Вот что наделали песни твои»...
...или после концерта [60]
➤   

Под руководством режиссёра Я.Лейна заканчиваются съёмки картины «Вот что наделали песни твои». В съёмках участвуют г-жа Т.Павлова и г-н Вавич...[61]

  — «Раннее утро», 20 ноября 1915
➤   

г-жа Т.П.Павлова и г-н М.И.Вавич выступили в новейшей инсценировке романса «Вот что наделали песни твои»...[62]

  — «Раннее утро», 20 ноября 1915
➤   

5 Февраля. Только 47, а кругом всё вымерло так, будто мне 70 лет, во́т что́ наделали война и революция. <...> Что ты спишь, мужичок?..[63]

  — Михаил Пришвин, «Дневники», 1920
➤   

На Монмартре светлые ночи,
Губы у девчонок в крови.
Иноземной последней сволочи
Поют цыгане
     Песни твои...[64]

  — Анатолий Мариенгоф, «Степи, звёзды и воды...», 1924
➤   

Императорского русского посла,
Грибоедова убили в Тегеране...
Что́ наделали вы, жадные убийцы?
Будто русские и сами уж не могут
С их же, с собственным, расправиться поэтом?
Если тщились оказать вы им услугу,
Вы ошиблись, дорогие персияне!..[65]

  — Марк Тарловский, «Убийство посла», 1929
➤   

В Америке Николай Александрович Румянцев. Тоже бросил <труппу> Художественного театра, артистическую карьеру и стал доктором. Тамара Дейкарханова, которая оставила нас и осталась с мужем в Америке; Тамиров, женившийся на дочери Никулина; Вениамин Иванович Никулин, Миша Далматов... В Америке же умер дорогой Миша Вавич. И сколько народу умерло... О скольких мы ничего не знаем...[66]

  Никита Балиев, из письма Юрию Ракитину, 1933
➤   

...Простить тебя!
В душе давно уж простил
Как человек человека.
Знаю, что ты из малых сих,
Пойманных сетью умных и злых
Исчадий гнусного века!
За себя не трудно простить,
Но за Россию простить нельзя!
Что́ наделали!
На кого вы подняли руку,
Бесстыдно-смелую?
На меня, потомка великих царей.
С дерзостью мерзкой преступных детей...[67]

  — Михаил Цетлин (Амари), «Ночное посещение», 1939
➤   

«ВОТ ЧТО НАДЕЛАЛИ ПЕСНИ ТВОИ!»
Проклятый Яковец всё-таки заявился в Дом колхозника почти в полночь, когда Варвара, замученная всем этим днём, только что улеглась в девятнадцатой комнате. И нельзя было не ехать, потому что тогда Яковец, по его собственному выражению, «пострадал бы окончательно и непоправимо», в чём и сама Варвара, кстати, нисколько не сомневалась.
— Вы элементарный негодяй! — сказала она ему, спускаясь по широкой лестнице. — Таких, как вы, надо поголовно уничтожать.
— Так разве я возражаю? — униженно согласился конопатый подонок. — Разве ж я себя жалею? Я семейство своё жалею, детишек...
Он знал, чем пронять Варвару: она вечно тискала его действительно прелестных ребят-двойняшек...[68]

  Юрий Герман, «Я отвечаю за всё», 1965
➤   

― Позвоню-ка я, знаете, Кольцову. Мне запомнилась фраза, которой он закончил свой рассказ.
― Во́т что́ наделали песни твои, ― сказал он. Кольцов что-то ответил ему. Горький выслушал, засмеялся, повесил трубку. ― Говорит ― дураков на две пятилетки хватит...[69]

  — Аркадий Мильчин, «В лаборатории редактора Лидии Чуковской», 2001
➤   

Из опереточных артистов особенно блистали баритон Рутковский, талантливый самородок Монахов, барственный Вавич, которого природа наградила красивой внешностью, хорошим голосом ― бархатным баритоном. Как он был великолепен у качелей в оперетте «Весёлая вдова»! Да всего и не перескажешь, всего и не вспомнишь!..[70]

  Д.А.Засосов, В.И.Пызин. «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов (записки очевидцев)», 1976
➤   

  — Да, это всё очень хорошо. Несомненно, — скажете вы, прочитав сие произведение человеческого разума от начала и до конца, как это и было задумано...
  — Да, это всё очень, очень хорошо, но позвольте, всё же остаётся не совсем ясно, что́ такое музыка, — теперь должно быть спросите вы меня. (Однако..., я искренне удивлён. Неужели вам и в самом деле это до сих пор неясно? Никак не могу привыкнуть и поверить, знаете ли...)
  — Ах да! Простите старика, совсем запамятовал, — словно бы вовремя спохватившись, отвечу я.
  — Что такое музыка, — спрашиваете вы у меня, — что́ такое музыка... Однако, ну́ и вопрос...
  — А музыка, господа — это ведь простейший набор гармонических звуков и шорохов мысли, весьма справедливо названный известным поэтом Ф’ёдором Тютчевым как «мусикийский».[71] — Во́т что́ такое музыка, сегодняшние господа !..[72]

  Юр.Ханон, «Что такое музыка», 12 иуня 1993
➤   

Как и все произведения Савоярова, романс «Вот, что наделали песни твои!» многократно исполнялся в концертах и обкатывался на слушателях. Эта пародия, не менее грубо сколоченная, чем её жестокий оригинал, имела неизменный шумный успех на публике, и именно по этой причине вошла во второй сборник сочинений. Пародийный романс «Вот, что наделали песни твои!» Савояров поначалу исполнял в дуэте со своей первой женой Ариадной Горькой – в нарочито грубой и безвкусной манере (подстать жестокому романсу), с воем, кашлем и физиологическими проявлениями, вплоть до жестокой рвоты.
Текст впервые опубликован в 1915 году, причём, ядовитость пародии в публикации (не без вмешательства цензора) сделана значительно более «безобидной», число куплетов сокращено и из текста выброшены самые едкие слова (в концертном исполнении куплетов было до семи, и они носили значительно более откровенный вызывающий характер, с ядовитыми намёками на особенности личности автора, а также родственные связи академического однофамильца автора романcа — Максимилиана Штейнберга). В частности, в нескольких вариантах обыгрывалась слегка срамная на слух фамилия «Пургольд» (имея в виду жену Римского-Корсакова). Вообще, это излюбленный приём Михаила Савоярова — постоянно заходить за пределы дозволенного «хорошим тоном», в данном случае — откровенно спекулировать на именах (и личных связях), что считалось «низкопробным» и недостойным приёмом. И тем наглее был этот приём, чем ярче — спекуляция.

  Юрий Ханон, «Вот, что наделали песни твои!» (примечание и справка), 2012
➤   

Романс написан композитором Максимилианом Осеевичем Штейнбергом (1883—1946), учеником и зятем Николая Андреевича Римского-Корсакова, на слова анонимного поэта в 1903 году. Несмотря на то, что Максимилиан Штейнберг оставил по себе память прежде всего как советский академический композитор, первую свою музыкальную известность он приобрёл своими «жестокими» романсами в цыганском стиле. Его песни и романсы широко издавались и исполнялись в первое десятилетие XX века. К примеру, только в 1903-1905 годах нотное издательство «Давингоф» в серии «цыганские романсы» выпустило более десятка произведений Штейнберга самого жестокого характера. Романс «Вот что наделали песни твои!» вошёл в репертуар почти всех исполнителей романсов и цыганских песен, а его надрывный стиль, жестокие слова и, особенно, рефрен (ставший названием песни) — сделался предметом для множества перепевов и пародий (самая популярная из которых, «Вот, что наделали песни твои!» принадлежала Михаилу Савоярову).[73]

  — Константин Николаев, «Популярные песни ХХ века в России 1906 год»,[7] 2014
➤   

В феодосийском музее Марины и Анастасии Цветаевых 5 марта состоялся праздничный вечер «Вот, что наделали песни твои», посвящённый 130-летию со дня рождения великой оперной певицы Надежды Обуховой. Мероприятие стало составляющей частью праздничной программы в честь юбилея певицы. <...>
На празднике также присутствовала Наталья Басихина, дочь личного водителя певицы в Феодосии. Она поделилась воспоминаниями детства о встречах с Обуховой в доме своих родителей, рассказала о подарках, сделанных певицей её семье. В исполнении сотрудников музея прозвучала литературно-музыкальная композиция, посвящённая пребыванию Н.Обуховой в Феодосии. Изюминкой мероприятия стали видеозаписи, запечатлевшие Обухову на сцене (романс «Что это сердце сильно так бьётся» и дуэт с оперным певцом Иваном Козловским «Ночи безумные, ночи бессонные»). Специально к мероприятию музеем подготовлена выставка «Надежда Обухова — русская гордость», где представлены фотографии певицы, пластинки с её песнями, книги с автографами, отражающие жизнь Обуховой в Феодосии...

  — Музей-заповедник «Киммерия М.А.Волошина», 2016







Ком’ментарии

...акварель: «трубач в отъезде» — (вид сзади)...
и снова прочь [74]


  1. Разумеется, я ничуть не настаиваю (зверобой на водке) на стопроцентной истинности сказанного. Тем более, что настаивать на ней было бы тавтологическим курьёзом. — Как говорится, попробуй опровергни, когда от неё и так тошнит (примечание от М.Р.Козляева).
  2. Это «малое предисловие» я посвящаю мсье Екимовскому с вящею благодарностию и всею возможной чистотой помыслов. Именно он, первым из всех живущих (а тако же и последним из них всех) обратил моё внимание на некую деталь моего же авторского стиля..., скажем так, мягко. — Помнится, как-то раз узнав от меня, что закончена очередная книга (на тот раз, кажется, это оказался «Альфонс, которого не было»), он спросил не без интонации: «и что, Вы опять начинаете с того, что посылаете всех читателей к чёрту?..» — Ответом ему была немая сцена изумления. Ни разу (ни прежде, ни потом) я не обращал внимания на эту деталь: столь странную, сколь и яркую. — Как, Виктор? Неужели все мои книги начинаются с эпатажной инвективы? Не может быть!.. (к слову сказать, статистика была весьма скудной: в те поры Виктор держал в руках всего две моих работы: «Скрябин как лицо» и «Воспоминания задним числом». — Да Вы сами-то хоть раз откройте свои книжки и прочитайте хоть две-три страницы, очень полезное чтение, нужно сказать... — было мне ответом. <...> Признаться, с той поры минуло едва не десять лет, но я так и не выполнил поручения Виктора. Впрочем, последнее не столь важно. Будучи (от природы) человеком крайне простосердечным и дряблым, я и так с готовностью верю ему на слово.
       — И даже более того: не проверив должным образом его инсинуаций, тем не менее, посвящаю ему это «малое предисловие» к тексту под скоромным названием: «вот, что наделали песни твои!..»
      Кстати сказать: совершенно неуместная запятая в заглавии моего эссе, а также и одноимённого произведения М.Н.Савоярова, тем не менее, остаётся здесь (торчать) на неограниченный срок. Во-первых, потому что являет собою фамильную савояровскую черту, с невиданной настойчивостью переходящую из поколения в поколение. А во-вторых — потому, что тут ей и место!..
  3. Честно говоря, я не решаюсь всерьёз комментировать эту грубую фальшивку, которую автор сего пасквиля зачем-то решил подвергнуть процедуре публичной инициации. — Поступок тем более странный, если учесть, что я видел черновик настоящего письма (вернее сказать, открытки в концерте), полученного герром Штейнбергом в конце октября 1902 года. Конечно, я не запомнил его дословно, но некоторые выражения могу привести почти точно. И тем не менее, по какой-то причине не сделал этого, ограничившись публикацией откровенной поделки вполне в духе «цыганской серенады (опус 121) для голоса с фортепиано». — Пожалуй, так-то будет вернее.
  4. Без малейшей тени иронии и сарказма, — глядя на эти самозабвенные вирши, остаётся только гадать: до какого состояния высочайшей ректификации должен был дойти (или даже доползти) их автор, чтобы выдать нечто хотя бы в отдалённой степени образа и подобия. Пожалуй, только средневековые произведения братьев-францисканцев способны до какой-то степени приблизиться к столь смелому уровню, предложенному Михаилом Штейнбергом.
  5. Оставив себя полностью в рамках неопределённого символизма, не стану напрасно уточнять: какой именно за́пах мы здесь имели в виду, между слов. Разве только намёком, силуэтом за полупрозрачной кремовой шторой очерчу малый круг подозрений... — И прежде всего, не будем додумывать, будто этот запах был дурным. Совсем напротив. Прежде всего, он был приятен: как дорогой коньяк (подделка, разумеется, как во всяком ресторане). Или экзотический... запретный плод (тоже не первой свежести, как всегда, «вторые руки» или пятые ноги). Наконец, как за́пах славы... и денег. Первой — особенно, вторых — непременно (причём, и то, и другое, как и полагается в таких случаях, свженькое, только что вытащенное из чемодана фальшивомонетчика).
  6. Этот дивный зачин романса, который «Всё б тебя слушал, глядя́ в твои очи» сразу же задаёт тон почти недосягаемый по своему уровню (как духовному, так и литературному, с позволения сказать). — Нет, не только потрясающее по своему воздействию слово «глядя́», способное, иной раз, вышибить слезу из самого бесчувственного чурбана... Пожалуй, здесь каждая следующая строка, ничуть не теряя заданного в начале уровня, неуклонно идёт вверх, вверх, на подъём, чтобы, наконец, завершиться торжественным падением (с дуба) в конце припева. И слог, и музыка едины в этом удивительно слитном синтезе искусств... Отборный комплект кабацко-ресторанного лексикона постоянно балансирует на грани меблированных комнат где-нибудь на Лиговке (или Владимирке) и, как венец всего, обрывается в высшей точке почти рыдающим двое’кратным восклицанием (как символ веры): «Вот что наделали песни твои!» Почти показательная краткость формулировок, почти афористических и отборных в своей трафаретности, достойно оттеняет привокзальную пышность музыкального стиля. Патефон, самовар, печатный пряник, кисейные занавески, широкая кровать и такая же задница... — Несомненно, весь этот ярчайший комплект и определил, с одной стороны, надрывно-жестокую славу романса, а с другой — сделал его богатой мишенью для едких колкостей и пародий. Глядя на текст, не вызывает ни малейших сомнений: кто именно прикрыл первую букву своей фамилии скромной дамской буквой Z...
  7. Пожалуй, эта и следующая строки можно посчитать самыми показательными для всякого, кто мало-мальски знаком с «поэтическим стилем» Михаила Штейнберга. Причинно-следственные связи, психологический детерминизм, изрядная порция поэтической тавтологии на закуску... — «С тем, чтобы быть в дорогом мне плену»..., только истинный немец духа был бы способен соорудить подобную словесную конструкцию. — Не говоря уже обо всех прочих...
  8. Не слишком-то редкая вещь: обратная фальсификация авторства, когда свои стихи приписываются кому-то другому (или анониму, что предпочтительнее... по многим причинам). И тем не менее, здесь, в антураже этого романса она неплохо сыграла и «вот что наделала», превратив банальный текст поклонницы в двойной роман с самим собой. К слову сказать, довольно тонкий психологический приёмчик получился..., даром что автор (при жизни) был порядочным тюфяком и болваном. Пожалуй, я не открою большого секрета, если напомню простую, но безотказную истину: если много работать, иной раз даже не желая того можно попасть в неожиданную цель или, например — случайно подпрыгнуть выше головы.
  9. Маленькая справка в духе вдумчивого идиотизма: как (стало теперь) известно, означенный выше и ниже на каждой строчке Михаил Штейнберг — автор музыки и стихов более трёх сотен популярных песен и романсов начала XX века. Тем не менее, самыми знаменитыми и долгоиграющими из них оказались, пожалуй, эти три: «Вот, что наделали песни твои!», «Гай-да тройка! Снег пушистый...» и «Колокольчики, бубенчики» (расположенные в хроно...логическом порядке). Или — совсем без оного..., прошу прощения.
  10. Не стану здесь напрасно размазывать дядю-Мишу Вавича по красной кирпичной стене и растекаться известной материей по (не менее известной) поверхности, поскольку уже очень давно позаботился о том, чтобы первая пластинка с гениальной интерпретацией «Вот что наделали песни твои!..» была в свободном, равном и братском доступе. — Вот уже несколько лет как её нетрудно обнаружить примерно здесь, — вдоволь насладившись несравненным звучанием русского (оперетточного) баса и заодно сравнив его исполнение с текстом Z. — Что же касается до более поздней (но не менее восхитительной, право слово) версии Екатерины Юровской, то найти её можно немного ниже (прямо на этой странице). — Равно как и савояровскую версию, речь о которой идёт в последнем разделе этого «вот что наделанного» эссе...
  11. Слегка зловредный автор эссе с двойным ехидством напоминает здесь о старой (как мир) лизоблюдской традиции всякой массовой культуры или (говоря современным слогом) — попсы. Потому что..., едва сделавшись известным (и даже маститым) автором, которого (страшно сказать!) исполняли даже во дворце и даже для императорских особ, Михаил Штейнберг с готовностью брался за «заказные» подблюдные сочинения — в основном, патриотического и верноподданического содержания. Чтобы далеко не ходить: едва ли не следом (спустя полмесяца) после «вот что наделавших песен» он вдохновенно соорудил патриотическую песню для голоса и фортепиано «За Русь и за царя» (оp.122)..., между прочим, тоже на свой текст. В лучших традициях жёваного репертуара. А спустя ещё пару лет появился и «Приветственный марш первоизбранникам Российской Государственной Думы». Как говорится, здесь ещё было на чём отоспаться.
  12. К слову сказать, и здесь я как всегда вставлю рядом с пресветлым скрябинским именем — также и благословенного Эрика. (не)Добрый десяток лет (причём, в те же времена) угробил и он — на сочинение своей «жуткой гадости». Именно такое жанровое определение Сати дал песенкам и пьескам для кафе-концерта (кабаре): едва ли не в точности такого же пластилина, из которого лепил свои по(д)делки дядя-Миша Штейнберг..., и даже дядя-Миша Савояров. — Но если Саше Скрябину удалось покинуть этот скверный огород ещё в подростковом возрасте (почти не задерживаясь), то Эрик Сати, понуждаемый нищетой и отсутствием профессиональных связей, угробил на ресторанные песенки едва ли не лучшие времена своей жизни, получив вдогонку ещё и махровый цирроз печени. — Само собой, и здесь ключевым словом станет, конечно же, несоответствие. В прямую противоположность царящему на этой странной странице «цыганскому композитору и поэту» Михаилу Штейнбергу.
  13. Само собой, когда речь идёт о кабаке (или кабаре), само по себе слово «потребитель» приобретает характер тем более прямой и брутальный. Обильно запивая жирную свинину и такие же романсы спирто’содержащими жидкостями, таким образом, местная публика наилучшим образом готовила себя к дальнейшему потреблению высокого искусства: в виде сентиментальных или страстных завываний, которые, в свою очередь, выполняли роль прелюдии к танцу. Возможно, в отдельном кабинете, a parte с очередной «цыганкой» или какой-то другой певичкой по выбору реципиента. — Вот что на...делали песни твои!
  14. И всякий раз, когда я вижу эту строчку, практически, обсценном и даже более того: матерном инвективе в адрес Михаила Штейнберга с его идиотской собакой (с каким-то изуверским, почти сюрреалистическим по тону именем, которое я вечно забываю: то ли Сурсик, то ли Шибсик). — Мало кто, подозреваю, опознал бы эту цитату (вернее сказать, никто). И тем не менее, она тут есть. Между прочим, не из кого-нибудь, как только — из Ивана Баркова. Да ещё и во весь рост. Точная (матерно-клубничная, всё как любил означенный хозяин шпица) цитата со всеми необходимыми атрибутами и деталями. Всего в одном слове. Да..., можете сами полюбоваться, если хотите. — Вот она: «спицу».
  15. Как всегда, эти Савояровы «в своём репертуаре» (особенно этот..., второй). Для начала он говорит: «осенью 1912 года». Казалось бы, дата вполне определённая (невзирая даже на крайнюю давность лет). А затем зачем-то добавляет: «спустя примерно десять, девять, а точнее говоря, всего семь лет»... Таким образом, читатель (если он ещё в сознании) вынужден сделать вывод, что терпение Короля эксцентрики лопнуло в просторном промежутке между осенью 1909 года и началом Первой Мировой войны (не говоря уже о её противоположном конце). Или напротив, всё происходило обратным образом: на самом деле романс Михаила Штейнберга был сочинён в ноябре 1905 года (говоря к примеру), а не в те времена, которые были указаны выше. Сто два рубля убытка. — Вот и читай после подобных эскапад всякие эссе о «жестоких романсах» и таких же «пародиях»...
  16. К слову сказать, ничуть не меньшую славу могло бы снискать и ещё одно ключевое слово в первой же строке романса, где автор текста с душераздирающей простотой начинал свой жестокий спич, «глядя́ в твои очи». Это удивительное, вдохновенное «глядя́», рождающее массу самых смелых ассоциаций и рифм, буквально ворвалось в культурную жизнь империи, наподобие поэзии футуристов или чёрных квадратов Малевича. Пожалуй, единственное, что помешало превращению штейнберговского «глядя́» в ещё одну легенду из разряда «во́т что́ наделали» — это его сугубо внутреннее положение. Всё же, каким бы почётным ни было место в первой строке первого куплета, оно не могло составить достойную конкуренцию заглавию романса (и одновременно — главной фразе припева).
  17. И не только Савоярова, но и ещё одного близкого ему (француза): Альфонса Алле, отдавшего немало сил пусканию стрел в голые ягодицы обнажённого натурализма. Не говоря уже о том, что это течение стало особенно остро-модным именно тогда, в те времена, на изломе XIX и XX веков (в основном, благодаря усилиям главного «натуралиста» Эмиля Золя — или «Зола», как его тогда называли в России). Представляя собой, по сути, ещё одно прямое действие, физиологическое толкование явлений не могло не провоцировать ответной реакции, к примеру, в форме кинического вдохновения, жёстко расставлявшего акценты и работавшего наподобие рентгеновского снимка. Одним из таких снимков и стала савояровская пародия на романс Штейнберга.
  18. Само собой, можете не сомневаться в сказанном: я ничего не надумываю. Судя по всему, даже позднейший Саша Скрябин вполне мог бы поставить и свою размашистую подпись под этой цыганской мистерией, густо замешанной то ли на буйном адьюльтере, то ли на таком же помешательстве после прослушивания жестоких романсов (читай: на почве искусства!) — Тем более, что Скрябин и сам прошёл по этому (магистральному) пути почти все необходимые шаги (начиная с подросткового возраста и кончая как раз теми годами, когда «понаделавшие песни» начинали своё триумфальное шествие по подмосткам (и эшафотам) России, ничего не пропуская и не отходя слишком далеко в сторону. Как говорится, всё было, только припомни хорошенько. И невероятные надежды, и желание прямой славы, и нитчеанский аморализм, и бешеные адьюльтеры, и романы с несколькими женщинами, и любовь «единого к множеству», и и даже романс был (Хотел бы я мечтой прекрасной...), написанный для Наташи Секериной в безумном расчёте, что именно через него (как через ту мистерию) «удастся», наконец, решить все условные проблемы пола и «наделать» всего того, что удалось другому копозитору в случае таинственной «госпожи Z». А казалось бы: Скрябин и Штейнберг..., до чего же несопоставимые величины!.. Ан нет! — В таких случаях, мадмуазель, дело решает всего лишь угол зрения. Да и то, только если оно есть.
  19. Именно что: вариант. Во-первых, втрое сокращённый (от десяти до трёх куплетов), а во-вторых, оскоплённый (с заменой нескольких ключевых слов на значительно более подцензурные). Собственно, не нужно читать этот комментарий (или иметь семь пядей в рыле), чтобы увидеть &понять это самостоятельно. Невооружённым взглядом заметно, что куплеты (якобы первый, второй и третий) почти бессвязны, хотя в них присутствует некая видимость обрывков сюжета. Между прочим, дело довольно редкое для куплетов (а для савояровских — особенно), и тем не менее, имевшее место в данном случае, да ещё и — в полный рост, с развёрнутыми намёками на разных богемных персонажей (с лёгким символическим оттенком)... Оскоплённый ради подцензурной публикации вариант представлял собою почти «роман(с) в письмах» (с цитатами из Штейнбергов) со своей рвотно-диарейной кульминацией и катартическим финалом (в духе Аристотеля... Анасиса). — И всё же, позволю себе сделать ма-а-а-аленькую паузу. Ибо..., ибо не только в этом заключалось отличительное существо & сущность опубликованного «варианта». Не говоря о числе и срамном качестве куплетов, к 1916 году савояровский романс насчитывал, как минимум, пять разных тематических вариантов (линий), различающихся, прежде всего — адресом. На вскую страту публики (с учётом её..., так сказать, «культурного» уровня и интересов) у куплетиста имелся свой набор инструментов. В частности, здесь (в сокращённом и оскоплённом виде) представлен «пищеварительный» вариант. Пожалуй, самый безобидный из всех (да и куплеты из него выбраны для публикации — тоже самые безобидные). — Прямо в рыло...
  20. Вернее сказать, в случае «Родни» Шумахера имел место совсем другой диалог: не тот, открытый (с публикой, как в случае с романсом Штейнберга), но, напротив, глубоко внутренний, почти интимный — разговор с учителем спустя полтора, два, три десятка лет. Тот разговор, которого не было и (разумеется) не могло быть в реальности — при жизни Петра Васильича: слишком уж экстремальной была разница между двумя потенциальными собеседниками.
  21. Впрочем, и здесь бабушка надвое сказала (причём, как всегда, молча..., не проронив ни слова). Сказать в последней степени уверенности, какой из опытов всамделе был первым: «Родня» или «вот что понаделавшие песни» практически невозможно. Учитывая хронические проблемы с савояровским архивом, начиная от причудистого характера его хозяина и создателя..., продолжая холодом и голодом 1918 года, сталинскими чистками (архивов), а затем войной и блокадой..., — и кончая ещё одним причудистым характером — единственного савояровского наследника. На черновиках разных вариантов нигде не поставлено «даты начала» или, хотя бы, первого публичного исполнения, а документальных свидетельств или магнитофонных записей 1905-1909 годов отчего-то не сохранилось. Таким образом, очерёдность двух «диалоговых» упражнений (с Шумахером и Штейнбергом) основана на датировке сугубо косвенной и почти окказиональной. И даже свидетели, внезапно изменив своему вековому обычаю, ничего не врут на объявленную тему... — Впрочем, прошу прощения (неизвестно у кого). Потому что... даже этого я не могу утвердить наверное, со всею однозначностью научного метода. Может быть, свидетели и врут..., однако делают своё чёрное дело настолько тайно (соблюдая строжайшую конспирацию), что мне отсюда не слыхать ни единого словечка.
  22. В сказанном нет ничего оскорбительного или уникального. Разумеется, именно война сыграла роковую роль во всей жизни (и смерти) империи, перетряхнув население (через механизм призыва в армию) и заполнив города неотёсанной крестьянской массой, по своему уровню (словно дети) способной воспринимать только явления средневекового характера. С готовностью отвечая на жутковатые изменения выражения лиц в зале, и того не блиставшие особливой культурой, и Савояров значительно ускорил «падение» своей артистической манеры — до уровня физиологического натурализма, таким образом, вслед за своим дорогим учителем (патентованным певцом говна) обновил рекорд «низкого искусства», превратившись в первого и единственного «рвотного шансонье». Пожалуй, главным артефактом на этом пути стал вообще самый популярный из легальных савояровских номеров, «Луна-пьяна», в 1916-1917 годах ставший (как пишет энциклопедия эстрады) повсеместным петроградским «хитом» — причём, не только по ведомству музыкальной эксцентрики, но и в области имитации пьяной рвоты и прочих прелестей алкогольной интоксикации тонкого артистического организма.
  23. Дважды два — почти пять... И в самом деле, в первоисточнике у Штейнберга ключевая фраза припева повторялась в точности по десятичной системе: дважды два как в старой-доброй немецкой бухгалтерии — два куплета по два раза — финальная фраза, завершающая каждый припев и весь романс в целом. Разумеется, Савояров не был бы Савояровым, если бы оставил этот припев без своего фирменного «сурка». Отдельным послушанием в нескольких вариантах пародии стало «молитвенное стояние» (или стенание), когда артист повторял эту фразу припева сначала три-пять раз, а затем — в заключительной каденции — устраивал истерическое камлание из произвольного числа восклицаний (судя по реакции публики). Этот приём, возможно, почерпнутый им из крошечной цирковой пьески Альфонса Алле под названием «Месть Магнума» (сборник «Дважды два — пять»), в савояровском случае был максимально удалён от минимализма: прежде всего потому, что задача была принципиально иной. Напротив, при помощи максимального накала страстей и артистической изобретательности, пародист пытался добиться максимального аффективного разнообразия одной и той же фразы. Глядя на этот странный моно’спектакль, могло показаться, что (с)пародист сдаёт какой-то изуверский экзамен или устраивает публичное актёрское упражнение по составлению маленькой энциклопедии интонационных вариаций на заданную тему: «вот что наделали песни твои».
  24. Разумеется, я не стану публиковать (здесь и сейчас) ни одного из упомянутых (выше и ниже) вариантов. Всего лишь, это наш с ним вчерашний и сегодняшний ответ. Особенно, Ваша Честь, если учесть изд(ев)ательскую и прочую про...фесси’ональную обстановку, сложившуюся в наше с Михаилом Николаевичем время и в нашем с ним месте. — Впрочем, и это также сугубо временная мера. Весьма вероятно, что пройдёт год, два... и никакая публикация не состоится уже никогда.
  25. В своё время Савояров имел хамство..., прошу прощения, — скажем, имел неосторожность хорошенько фыркнуть Блоку на тему его безобразных оргий с Мишей Кузминым и ещё одним мерзким типом. Как говорится, нашёл с кем пить (и даже рвать в тазик)!.., — разумеется, ничего путного из этого разговора не вышло.
  26. В савояровском наследии имеется несколько брезгливых & в разной степени натуралистических пародий на романсы этого Кузмина (самая известная из которых — «Дитя, не спеши», конечно). Кроме того, среди стихов имеется немало жёстких лягновений, некоторые из которых вскользь, а иные — и полностью посвящены, пожалуй, самому отвратному из типов Серебряного века. Но венцом всей поэтической рвоты, конечно же, стала эксцентрическая поэма «Три Михаила», где про Кузмина ничего не сказано конкретно, но зато масса всего (про его тип и архетип) — вообще.
  27. Пожалуй, мне стоило бы посвятить отдельную главу этим сакра(мента)льным и почти генетическим савояровским запятым (причём, как своим, так и дедовским). Полные скрытого значения и рассеянные как противопехотные мины по картофельному полю, они несут в себе массу дивных осколочных ранений, некоторые из которых, право слово, вполне могли бы повернуть эту жизнь совсем в другую сторону. — Но, впрочем..., снова остановлю свои слова: надеюсь, «эссе о савояровских запятых» разделит судьбу всего остального, о чём нет ни малейшего смысла вспоминать ещё раз.
  28. Как раз там, в музыке романса Штейнберга физиологическая запятая после первого слова («вот, что наделали») очень даже чувствуется. Хотя значительно более вялая и женская, чем в (агрессивной или апеллятивной) редакции Савоярова, тем не менее, она находилась бы вполне на своём месте. — Но нет. Герр Штейнберг как всегда оказался глух к собственным словам: потому что задача была совсем другой...
  29. И в самом деле, «кулуарно-будуарная» интрига была закручена лихо. — 17 июня 1908 года Максимилиан Штейнберг, ученик Римского-Корсакова (будущий профессор консерватории) — женился на его дочери. Впрочем, не прошло и недели как маститый учитель отдал концы. Сюжет, достойный то ли детектива, то ли водевиля: сразу и не разберёшь. Однако Савояров выбрал другой путь. Видимо, текст второго варианта пародии был написан по какому-то случаю: рассчитанный на публику, хотя бы немного знакомую с закулисными делами музыкального райка. По сути дела, сюжет представлял собою развёрнутую сплетню с ядовитыми намёками неизвестно на что. Для людей посторонних и непосвящённых же вся игра в жестокую путаницу напоминала какой-то тёмный фумизм: понять хотя бы что-то мало-мальски определённое было непросто. К примеру, Савояров в нескольких куплетах игрался со словом надежда и фамилией «Пургольд» (до некоторой степени имея в виду достославную жену Римского-Корсакова). С одной стороны, раскидывая её на два слова (пур гольд), а с другой — имея в виду созвучия и (опять же!) по ходу следования желудочно-кишечным трактом. — Само собой, и смерть «корифея русской музыки» после свадьбы дочери стала поводом для серии острот и шпилек в пользу шпица и его хозяина: «вóт, чтó наделали песни твои!»
  30. «Кризы и репризы», кроме всего, ещё и название одного из стихотворных сборников Михаила Савоярова, которые он понемногу дописывал всю жизнь, но так и не опубликовал. Впервые (и в последний раз) они вышли из-под спуда в книге «Избранное из’бранного». Но и та, к слову сказать, так и не вышла из-под спуда, как и всё прочее.


Ис’точники

Ханóграф: Портал
EE.png

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  2. 2,0 2,1 Ил’люстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и образе босяка (питерского уголовника). С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (Сан-Перебург).
  3. С.В.Максимов. «Нечистая, неведомая и крестная сила». — Санкт-Петербург: ТОО «Полисет», 1994 г.
  4. В.А.Екимовский. «Автомонография» (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
  5. М.К.Штейнберг, «Гайда, тройка! Снег пушистый...» (оp.137, на собственные стихи) в книге: «Русские песни и романсы» — Мосва: «Художественная литература», 1989 г. (серия Классики и современники. Поэтическая библиотека).
  6. Иллюстрация — Задняя страница нот издательства «Давингоф» (со списком изданных у них романсов Штейнберга), середина 1910-х годов. Традиционное перечисление ранее вышедших в издательстве шедевров Михаила Штейнберга.
  7. 7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 7,5 С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.
  8. 8,0 8,1 8,2 8,3 М.К.Штейнберг. «И буду тебя я ласкать»: цыганская серенада для голоса с фортепиано (ноты): Op.96 — СПб.: К.Леопас. 1901 г.
  9. 9,0 9,1 9,2 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010 г. 682 стр.
  10. 10,0 10,1 А.П.Чехов. «Дядя Ваня». — Сочинения в 18 томах. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — Мосва: Наука, 1978 г.
  11. А.С.Пушкин. Собрание сочинений в двадцати томах. — Мосва: Художественная литература, 1947 г. — том 2, стихотворения (1817—1825). Лицейские стихотворения в позднейших редакциях, стр.406. — К ***<Керн> (Я помню чудное мгновенье...)
  12. А.С.Пушкин. «Пробуждение». Первая лицейская редакция 1816 г. — С.-Пб: «Северный наблюдатель», 1817 г.
  13. 13,0 13,1 Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр.
  14. А.А.Блок. «Незнакомка» (из цикла «Город»). Собрание сочинений, том второй. — Мосва: Государственное издательство художественной литературы, 1960 г.
  15. М.К.Штейнберг. «Вот что наделали песни твои!» (цыганский романс для голоса с фортепиано), Op.121 — С-Петербург: ноты издательства «Давингоф» (из серии цыганские песни и романсы), 1904 г.
  16. С.Я.Маршак. Произведения для детей. Собрание сочинений в восьми томах. Том первый. — Мосва: «Художественная литература», 1968 г.
  17. 17,0 17,1 М.К.Штейнберг. «Вот что наделали песни твои!», Op.121, Михаил Иванович Вавич, аккомпанемент фортепиано. — Грамзапись: С.-Петербург, Gramophone Concert Record G.C.-3-22531; 1906 г.
  18. М.Ю.Лермонтов. «Герой нашего времени» (повесть). — Сан-Перебур: «Отечественные записки» № 2 за 1840 г. (том 8).
  19. 19,0 19,1 Юрий Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание первое. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 г. — 680 стр.
  20. Иллюстрация — Обложка нот издательства Давингоф, середина 1910-х годов: «Ты устал, ты грустишь...» оp.191, романс для голоса и фортепиано (на слова Нины Шрейдер), редкий пример, когда Штейнберг и в самом деле писал на чужой текст.
  21. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Наброски и отброски»: «Шпильки» (1908)
  22. Иллюстрация — Михаил Савояров: «Наша культура» («модные» комические куплеты) — третье издание. Обложка нот бесконечных (злободневных) куплетов Савоярова, популярных и перепеваемых разными авторами на протяжении примерно трёх десятков лет.
  23. Под руководством режиссера Я.Лейна заканчиваются съёмки картины «Вот что наделали песни твои». — Рубрика «Мир экрана». — Мосва: газета «Раннее утро», от 20 ноября 1915 г.
  24. Т.П.Павлова и М.И.Вавич выступили в инсценировке романса «Вот что наделали песни твои». — Рубрика «Экран». — Мосва: газета «Русское слово» от 26 апреля 1916 г.
  25. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и в образе савояра, паяца, гаера (с галстуком висельника на шее), (не) любимая фотография Михаила Савоярова. С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (С-Петербург).
  26. М.Н.Савояров, 1-й сборник сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1914 г. — стр.27-28
  27. Козьма Прутков. «Древней греческой старухе, если б она домогалась моей любви: Подражание Катуллу». — С.Пб: журнал «Современник» №2 за 1854 г.
  28. Иллюстрация — стилизованный рисунок лица Петра Шумахера в медальоне, сделанный с фотографии ~ конца 1870-х — начала 1880-х годов (московского ателье Шерер).
  29. ИллюстрацияМихаил Штейнберг (1867-.??.), плодовитый комозитор и поэт жестоких (не исключая даже «цыганских») романсов, один другого краше. — С.Петербург: ~ 1913 г., с рисунка Анны Тхарон (2017 г.)
  30. Н.А.Некрасов. Полное собрание сочинений и писем в 15 томах. — Ленинград: «Наука», Ленинградское отделение, 1981 г. — том 2. Стихотворения 1855—1866 гг. («Размышления у парадного подъезда»).
  31. 31,0 31,1 «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  32. 32,0 32,1 32,2 32,3 М.Н.Савояров, 2-й сборник сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1915 г. — стр.29
  33. Алексей Ивин. «Оноре де Бальзак. Человеческая комедия». — Мосва: Издательские решения, 2015 г.
  34. И.И.Ягодинский. «Софист Протагор». — Казань. Типо-литография Императорского Университета, 1906 г.
  35. Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  36. ИллюстрацияМ.Н.Савояров, обращение от автора куплетов на обороте обложки второго сборника сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1915 г.
  37. А.А.Ахматова. Собрание сочинений (и лебеды) в шести томах. — Мосва: Эллис Лак, 1998 г.
  38. М.Н.Савояров, второй сборник сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1915 г. — обращение от автора (стр.1)
  39. 39,0 39,1 Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (сказка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  40. ИллюстрацияМихаил Савояров и Ариадна Азагарина (Горькая), коллаж с задней обложки первого сборника стихов Савоярова. (М.Н.Савояров, 1-й сборник сочинений: Песни, куплеты, пародии, дуэты. — Петроград, 1914 г., Типография В.С.Борозина, Гороховая 12).
  41. М.Н.Савояров, 1-й сборник сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград, Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1914 г.
  42. В.Б.Шкловский «Гамбургский счёт»: Статьи — воспоминания — эссе (1914—1933 гг). — Мосва: Советский писатель, 1990 г.
  43. «Энциклопедия Эстрада России». XX век. Лексикон (под ред.проф.Е.Д.Уваровой). — Мосва: РОСПЭН, 2000 г. — тир.10000
  44. Библия (синодальный перевод). 1876 год. — Бытие: Первая книга Моисеева. Глава 1: 27.
  45. Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебур. «Центр Средней Музыки», 2002 г.
  46. ИллюстрацияЮр.Ханон, oc.29 «Пять мельчайших оргазмов» (для фортепиано и некоего состава, октябрь 1986 года). В кадре — последнее исполнение партитуры: 17 марта 2012 года (случайная фотография).
  47. 47,0 47,1 47,2 47,3 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  48. Александр Блок. Собрание сочинений в шести томах. — Ленинград: «Художественная литература», 1982 г. — том 5, стр.247
  49. ИллюстрацияЮр.Ханон, oc.70 «Веселящая Симфония» (в двух частях). Первое (& последнее) исполнение «Веселящей Симфонии» (29 ноября 2017 года). Здесь не вся партитура, только начальные 20 листов партитуры, предварительно вырванные из переплёта. — СПб.: Центр Средней Музыки, 1999-2000 г. (внутреннее издание).
  50. Михаил Савояров. «Вот, что наделали песни твои» (вариант третий, куплет седьмой). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 1913-1916 гг.
  51. ИллюстрацияKotsende molenpoes bij Woldzigt, een koren — en oliemolen in Roderwolde, Drenthe (не напрягайтесь, здесь всё написано по-голландски).
  52. А.Д.Кантемир. Собрание стихотворений. Второе издание. Библиотека поэта. Большая серия. — М.-Л.: Советский писатель, 1956 г.
  53. И.И.Хемницер. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. — М.-Л.: Советский писатель, 1963 г.
  54. В.Л.Пушкин в книге: Поэты 1790-1810-х годов. Библиотека поэта. Второе издание. — Ланинград: Советский писатель, 1971 г.
  55. И.П.Пнин Сочинения. — Мосва: Издательство всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1934 г.
  56. 56,0 56,1 Д.В.Григорович. Избранные сочинения. — Мосва: «Государственное издательство художественной литературы», 1954 г.
  57. А.Н.Апухтин, Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. Третье издание. — Ленинград: «Советский писатель», 1991 г.
  58. Н.А.Добролюбов. Собрание сочинений в трёх томах. Том третий. Статьи и рецензии 1860―1861. Из «Свистка». Из лирики. — Мосва: «Художественная литература», 1987 г.
  59. В.Краевский. «В Японии». — Мосва: Издание т-ва И.Д.Сытина, 1905 г.
  60. ИллюстрацияТатьяна Савоярова ( & Юр.Ханон ). — «Дух Демократии» (фрагмент картины: масло, холст, 2014-2015 год). — Tatiana Savoyarova. «The Soul of demokration» (fragment).
  61. Заметка в рубрике «Мир экрана». — Мосва: газета «Раннее утро» от 20 ноября 1915 г.
  62. Заметка в рубрике «Экран». — Мосва: газета «Русское слово» от 26 апреля 1916 г.
  63. М.М.Пришвин. Дневники. 1920-1922. ― Мосва: Московский рабочий, 1995 г.
  64. А.Б.Мариенгоф. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта (малая серия). — СПб.: Академический проект, 2002 г.
  65. М.А.Тарловский, «Молчаливый полёт». ― Москва: «Водолей Publishers», 2009 г.
  66. «Мнемозина»: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Выпуск 3. ― Мосва: АРТ, 2004 г.
  67. М.Цетлин (Амари). «Цельное чувство». — Мосва: Водолей, 2011 г.
  68. Ю.П.Герман. «Дорогой мой человек», часть третья: «Я отвечаю за всё» (1964 г.) — Ленинград: «Лениздат», 1989 г.
  69. А.Э.Мильчин. «В лаборатории редактора Лидии Чуковской». — Мосва: журнал «Октябрь» №8 за 2001 г.
  70. Д.А.Засосов, В.И.Пызин. «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов (записки очевидцев)». — Л.: Лениздат, 1991 г.
  71. Ф.И.Тютчев. Полное собрание сочинений и писем в шести томах. — Мосва: Издательский центр «Классика», 2003 г. — том 2. Стихотворения, 1850-1873 гг. — стр.142 («Певучесть есть в морских волнах...»)
  72. Юр.Ханон, «Тусклые беседы» (цикл регулярных статей, еженедельная страница обструктивной критики). — Сан-Перебур: газета «Сегодня», апрель-октябрь 1993 г.
  73. Тени минувшего: Старинные романсы. Для голоса и гитары (сост. А.П.Павлинов, Т.П.Орлова). — СПб.: Композитор-Санкт-Петербург, 2007 г.
  74. Ил’люстрацияПоль Гаварни, «A cavalry trumpeter on horseback». Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.



Лит’ ература  (словно из песни)

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png



см. дальше



Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только тот автор...

— Все желающие сделать замечание или дополнение, — могут вóт чтó наделать, — как с той песней...

* * * публикуется впервые : текст, редактура и оформлениеЮр.Ханон.


«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»