Покусанные картинки, ос.6 (Юр.Ханон)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
oc.6  « Покусанные картинки »  ( скрипичная драма в трёх сценах ) 
( для скрипки, фортепиано и своры маленьких собак )
автор :  трижды Юр.Ханон   ( в т.ч. ювенильный )
« Приевшиеся жужжания » « Симфония №5, героическая »

Ханóграф: Портал
Zapiski.png


Содержание



...покусанные заметки  ( о покусанных картинках ) ...

( скрипучая д’рама из юности композитора ) [комм. 1]

...Тут конец всей драмы,   
Одной светской дамы...[1]
( М.Н.Савояровъ )

...«покусанные картинки»..., тридцать лет спустя — в Эрмитаже...
покусанные картинки (две) [2]
Для начала, как это полагается в порядочных случаях,
дадим определённое определение рассматриваемого предмета:
частное..., разумеется..., — и даже честное (по возможности)...


  « Поку́санные карти́нки » (скрипичная драма в трёх сценах), ос.6маленький цикл из трёх экс’пери’ментальных камерных пьес(ок) для скрипки и фортепиано, сочинённый за пару дней в середине ноября 1984 года (в рамках обязательной программы обучения композиторской профессии) студентом второго курса Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории Юрием Ханиным, позднее более известным под псевдонимом «Юрий Ханон».[комм. 2] К слову сказать, в момент сочинения упомянутого произведения её автору исполнилось ровно девятнадцать лет и пять месяцев (а к моменту гипотетического исключения из консерватории — соответственно, было чуть больше девятнадцати с половиною).[комм. 3]

  И ещё, пожалуй, два слова вдогонку — за отъезжающим поездом... Два таких слова, без которых облигатная информация о «Поку́санных карти́нках» обладала бы всеми свойствами производственной неполноты.
  Итак: означенная выше (и ниже) скрипичная драма в трёх сценах была сочинена 16-17 ноября 1984 года (для скрипки и фортепиано, вероятно)..., расчётная продолжительность исполнения ~ 3 минуты 10 секунд, сплошная тональность a-moll.[3]:19 При беглом рассмотрении нот сразу бросаются в глаза несколько особенностей структуры и графического оформления. И прежде всего, это — означенные три сцены (читай: три части), из которых состоит скрипичная драма. Значит (во всяком случае, так мы понимаем), автор всё-таки не обманул (при всех его известных дурных наклонностях):[4] и в самом деле существует видимое соответствие между названием и — произведением. Скрипичная драма в трёх сценах состоит из трёх сцен, надписанных поверх бумаги красными и зелёными чернилами. Как говорится, и на том спасибо:

        Сцена I. «Плывущие изверги» (a-moll, maestoso-presto: «до изнеможения быстро»): ~ 0’35’’
        Сцена II. «Бедный изгой» (a-moll, andante-agitato-andante: «слишком вяло»): ~ 1’50’’
        Сцена III. «Торжество Мафусаила» (a-moll, prestissimo: «кошмарно быстро»): ~ 0’35’’


  Глядя в ноты, как минимум, непривычным и забавным выглядит намерение автора во что бы то ни стало вписать (видимо, ради удобства исполнения) каждую пьесу ровно в одну страницу нотного текста (а всю драму, соответственно — в три). Ради выполнения этой задачи он почти всё время (кроме части второй сцены) пишет партию фортепиано на одном стане: точно так же, как и скрипку. Вид это имеет непривычный и, отчасти, вызывающий. — И здесь, между прочим, заметна (именно что заметна!.., даже на глаз) ещё одна особенность «покусанных картинок» — их, если угодно, анти’аккустичность. Если скрипка, вполне привычно расположенная на одном нотном стане (разумеется, скрипичном, на каком же ещё!) постоянно бросается из регистра в регистр, то фортепиано, напротив, не только написано большей частью в одном басовом ключе, но и в самом деле играет — в основном — там, внизу, создавая непрерывную сумятицу, толчею и грохот, изрядно мешающие слушать солирующий инструмент. Если отбросить лишнюю деликатность и выморочную профессиональную этику, то остаётся сказать вот что... Во многих смыслах это было типическое упражнение или, если угодно, этюд на тотальную «покусанность». И прежде всего — фактура, тональность и взаимосвязи. Если вспомнить простейшую истину, что «Покусанные картинки» — всего лишь камерное ансамблевое произведение для скрипки в сопровождении фортепиано, а затем разделить обе партии на составные, получаем следующую картинку: обычный квинтет, где участвуют пятеро. Скрипка, скрипач(ка), пианист и его две руки (левая и правая). И все друг друга кусают, и все друг другу мешают, толкаясь и бубня...[5] Бестолковая толчея и имитация бурной деятельности — под видом «скрипичной драмы»...

...«покусанные картинки»..., накануне 4 января 1985 года...
покусанный окус (6) [6]
Как и следовало ожидать, при всех прочих равных...

  На фоне нарочитой брутальности, упрощённости и бедности музыкального языка, в глаза особенно сильно бросается нескрываемое (не)желание композитора написать «блестящую концертную пьесу» (точнее говоря, драму) для скрипки и фортепиано..., или (возможно) пародию на неё. — Впрочем, воплощение задачи (если таковая на самом деле имела место) настолько странное, что так и не позволяет прийти к однозначному выводу: каковы же были истинные намерения автора... — Пожалуй, это и есть лучшее, что можно заключить из прослушивания «Покусанных картинок»: зависнув где-то посередине, в собственном межеумочном пространстве, они не могут быть отчётливо определены по жанру, стилю и намерению как нечто заранее известное. В том числе, кстати, не вполне ясным (как при просмотре, так и при прослушивании) остаётся главный вопрос для всякого партикулярного идиота: а почему, собственно, такое странное название?.. — Каким образом означенная «покусанность» картинок (как образ или замысел) воплощается в музыке? Что за странные названия частей, и вообще: что имел в виду автор и что он хотел сказать всей этой пародированной суетой?..

...Пожалуй, здесь самое время остановиться и взять дыхание, ради (тщетно) ожидаемого продолжения...[7]:675


С

амо собой, его не будет (как и было обещано)...[4] И прежде всего, потому..., — значит, потому..., я сказал, — что сливки (а также пена и подонки, с позволения сказать) с этой темы уже — давным давно — сняты и слиты. И в первую очередь, конечно же, прямо здесь, буквально за соседним углом, в табельной статье о «Приевшихся жужжаниях» памяти велiких композиторов... — Для тех же, кто не в состоянии осилить более ста (денежных) знаков, можно к(о)ротко сказать так (в двух словах): будучи (во всех смыслах этого слова) пятым (и предпоследним) членом в гомологическом ряду первых экс...пери...ментальных «окусов» (2-3-4-5-6 и 7, отчасти), написанных осенью 1984 года,[комм. 4] «Покусанные картинки» обладают свойствами скорее общими, чем частными. А если выразиться точнее, то меня попросту не интересовали и не интересуют (ни сейчас, ни тогда) их милые & мелкие особенности: будь то музыкальные, стилевые или эстетические. Поскольку главным (причём, Главным именно с Большой Буквы) в том (не)шуточном экс...перименте, начатом в последней декаде сентября 1984 года девятнадцатилетним студентом второго курса композиторского факультета Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории имени Римского-Корсакова, было совсем другое.[8]

— Значит, я подытожу: совсем другое было главным..., для тех, кто меня недослышал или недопонял...
...осень 1984 года — понятие растяжимое, как и вся та глубокая задница, с позволения сказать, в которой оказался к тому времени Советский Союз...
Мосва,весна 1984 г. [9]

  Собственно, именно в этой (мало)заковыристой детали и заключается причина той странной настойчивости, с которой я называю «экс’пери’ментальными» целую серию маленьких (а временами даже крошечных) пьес,[комм. 5] ни одна из которых при постороннем рассмотрении не может быть признана «экспериментальной» — в традиционном понимании этого слова. Находясь в здравой уме и твёрдой памяти. Равно как и наоборот. — Вот такой, понимаешь ли, оксюморон получается... И в самом деле, шутка ли сказать: «музыкальный эксперимент»..., чёрт!.. — на дворе 1984 год, конец двадцатого века, между прочим. — Конец!..., не начало. Само по себе это слово «эксперимент», протащенное практически волоком по всей поверхности столетия, уже почти полностью стёрлось — до состояния «Tri poly», как любил говорить один мой старый (не)добрый приятель.[10]:468-469 Проще говоря: на нём уже негде штампа ставить, до такой степени техническое и формальное значение он приобрёл. Со времён Шёнбергов-Варезов-Булезов-Штокгаузенов и прочих Ксенакисов всякий «музыкальный эксперимент» получил (уже наследственный) вид не просто неудобоваримой како’фонии, но и некоего универсального рвотного средства, когда все подобные манипуляции производятся исключительно внутри профессионального клана — ради самоутверждения через нечто «новенькое», касающегося исключительно расширения известной техники или формальных средств. Именно такой «эксперимент», собственно, и стал доброй традицией для XX века. — Не скажу, чтобы это было глупее или отвратнее прочих человеческих обычаев... Вовсе нет. Временами, роясь в куче этих бесконечных ужимках и прыжках, вполне можно было найти вполне интересные зёрна. — И тем не менее, формальное мелководье и откровенная пустота этих композиторских занятий — очень скоро прискучила, поскольку в них не было главного: сути, идеи, цели. — Ради чего, собственно говоря, были выдуманы и наложены поверх рояля все эти «молотки без мастера» или «питопракты»... — Не выходя за пределы стиля, эстетики, — по большому счёту, всего лишь, способов организации музыкальной ткани, каждый следующий «эксперимент» неизбежно имел вид всего лишь «трюка», фокуса или выверта, сделанного человеком среды внутри своей среды и для своей среды. В итоге, все бесконечные новаторы очень напоминали туристов. Добравшись до очередной площадки на популярном склоне горы Хренблан, они попросту бродили гурьбой туда-сюда, возможно более полно и подробно утаптывая то местечко (каждый своё), до которого им довелось подняться на комфортабельном фуникулёре).

— Прошу прощения, но вовсе не ради подобных глупостей я затевался «сочинять музыку»...
...более чем выразительная обложка первой тетради окусов, представленной пред очи экзаменационной комиссии 4 января 1985 года...
«Первая тетрадь» окусов [11]

  Значит, вот она какой стала в 1984 году..., эта пресловутая «экспериментальная» музыка. Короткие (в две-три минутки) и словно бы простенькие пьески, по своему звучанию напоминавшие скорее слегка пьяного (и слегка п’русского) Пуленка (самогó-то Сати тогда почти никто не знал!..), чем какую-нибудь додекафонию или царившего тогда джентльменского дядю-Диму-Шостаковича. Написанные в простенькой тональности (до-мажор или ля-минор, к примеру), без устойчивых и настойчивых признаков какофонии, эксцентричные (без захлёста), сумбурные (может быть, намеренно?..), излишне плотные по фактуре, мутные по регистру, какие-то неадекватно неудобные для исполнения на скрипке, ну... и с некоторыми другими странностями (почти незаметными для глаз и ушей). — Почти ритурнель. Почти дивертисмент. Почти трюк. На первый взгляд, чуть сложнее, чуть въедливее, чуть пристальнее, чем должна быть какая-нибудь музыкальная шутка. Вдобавок, каким-то административно-демонстративным образом вписанная в детскую нотную тетрадочку (с двумя птичками на обложке). — В общем, ничего серьёзного. Пустяк и пустяк... Конечно, если заранее не знать, кем стал их автор — пять, десять, сто, пятьсот лет спустя... — тогда уж точно не заподозришь никакого двойного дна. — Собственно, в точности так оно и случилось. Потому что никто и не заподозрил..., из числа «маститых, одутловатых и просроченных», единственный раз исполнивших 4 января 1985 года партию (канкана) «покусанных слушателей» в этой скрипичной драме №6... — Одержимые то ли запором, то ли поносом..., они все на голубом глазу решили, что это (покусанное...) и действительно — всего лишь глупые шутки. И уж никаким «экс’периментом» здесь точно не пахнет...

  «...Представь себе картину, в качестве исполнения обязательной программы я написал небольшое трёхминутное сочинение для гобоя и фортепиано «Приевшиеся жужжания памяти великих композиторов», — так вот за него меня и гнали <из консерватории>. Признаться, меня очень порадовали железобетонные формулировочки, при которых это всё происходило. Смотри, как всё было: встал Борис Тищенко... <...> Кто это?.. Скажем, для простоты: «композитор», любимый ученик Шостаковича (у него «любимых учеников» было под чёрную сотню, не меньше, особенно они расплодились после смерти). Так вот, встал Тищенко. А может быть, и не встал. Наверное, он это всё сидя говорил, на собственной заднице... «Это же не Музыка! — сказал он (вот умница какой!), — это издевательство над музыкой. Это площадное шутовство!» И здесь как раз, судя по всему, он попал прямо в точку. Низкий поклон ему за это. Но дальше он сказал уже явно неправильную, нелепую вещь. Он сказал: «Ну что вы здесь кривляетесь? Вы пытаетесь нас насмешить? А нам не смешно!» Это уже меня откровенно позабавило: будто они меня наняли в качестве клоуна или массовика-затейника, а я не справился с условиями контракта. Это очень напоминает, как Лев Толстой о Леониде Андрееве фыркнул — «он пугает, а мне не страшно», ярчайшая фраза, даже удивительно, сколько за ней всего скрывается... Значит, ты хочешь знать, что я ответил этому Тищенко?.. Это не суть важно. Предположим, примерно так: «Борис, ты не прав». Мужик как-то сразу окаменел немножко и стал прохаживаться уже по поводу названий моих пьес, что они, мол, тоже не смешные. Словно бы я, в самом деле, подписывался под обязательством развлекать или забавлять его!.. — Или, как мне мастодонт Арапов сказал через пару дней (в коридоре консерватории), ему лет девяносто, он ещё вполне мог в раскулачиваниях композиторов участвовать: «Мы вас приняли в консерваторию. Мы вам доверили серьёзное, ответственное дело — писать музыку. А вы тут че́м занимаетесь, молодой человек?..» — Какой всё-таки звёздный товарищ, а?.. Даже завидно...» [12]

...Очень (не)приятно было (в очередной раз) послушать & переслушать эту старую сказочку времён оных...
чем не Ти’щенко?..[13]

  Ну что ж..., большое спасибо... Очень (не)приятно было (в очередной раз) послушать & переслушать эту старую сказочку времён К.У. Но всё-таки..., мильон извинений..., остаётся не вполне ясным... — Так в чём же, с позволения спросить, заключался пресловутый «эксперимент», мимо которого (как фанера над Под’порожьем) дружным косяком пролетели все доблие мужи, составлявшие в январе 1985 года честь и славу ленинградского Союза композиторов?.. Вот такой вопрос, понимаешь ли..., на который, впрочем, очень просто отвечать..., поскольку на него уже давно отвечено. — Не раз, и не десять раз. С излишними подробностями..., а затем ещё поклонами, мимансами и реверансками. В том числе и прямо здесь, за соседним углом. Но впрочем, извольте... Могу и повторить..., вкратце. Если желаете... Или сильно приспичило... — Поскольку разговор этот, как всегда в таких случаях, — исключительно по большому счёту и по сути (не по форме..., нет). А потому и пренебрегать им было бы курьёзно.

— В противном случае..., зачем вообще существовал бы весь этот курьёзный мир...,
не говоря уже об этом отдельном ханóграфе.

  Оставим пустые разговоры...,[14]:6 мой старый пустой друг.[15] — Время кончилось...,[16] для тех, кто понимает. А значит, отныне и навсегда понимай так: «Покусанные картинки» — не просто «экс’пери’ментальная», а бери выше!... — дважды экспериментальная пьеска, хотя — вовсе не музыка выступала в ней предметом и суб’ектом экспериментирования. Главная цель и остриё намерения находились далеко за поверхностью «скрипичной драмы», — в области «идеологии», как её понимал распекаемый (и получивший «не’зачёт») студент второго курса. Искренне полагая «просто композиторство» делом (для себя) глубоко недостойным и локальным, с самого начала своей «сочинительской карьеры» Юрий Ханон искал и по крупицам отбирал адекватные средства для выражения некоей над’эстетической (или вне’предметной) доктрины средствами искусства. Причём (и здесь я ставлю намеренный акцент, > !..) , искусства вовсе не обязательно — музыкального. Причём, последнему заявлению (вероятно, весьма сомнительному с точки зрения некоторых ренегатов) имеются железобетонные свидетельства, свидетели и даже артефакты. Начиная с осени 1982 года (со времени написания первых фортепианных «не’сонат» и прочих «безликостей»), параллельными путями (как по железным рельсам) шли поиски системных «идеологических» решений в прочих искусствах: литературе, живописи и (даже, отчасти) кино. Само собой, музыка в этом ряду была самым инертным материалом. Это искусство: не имеющее своего предмета и, вдобавок, бессловесное всегда оставалось самым неконкретным и, как результат, едва способным к выражению жёстко фиксированных «идей». Первоначально выбранный «скрябинский путь» оказался очень продуктивным, однако, имел свои недостатки, принципиально экспрессионистские. Узкий, жестоко сублимированный по арсеналу средств и, как следствие, возможных идей, он сразу отсекал все «нижние» уровни работы с материалом. Именно потому (спустя ровно два года после начала экспериментов) постепенно назрела необходимость попробовать какие-то иные методы работы со смысловыми блоками. — Пожалуй, самой жестокой удачей на этом пути стала, как это ни странно сказать, книга (не музыка!..), вышедшая в ленинградском издательстве «Музыка» ровно как в год моего (скандального и почти чудом случившегося) поступления на композиторский факультет. Она несла крайне оригинальное название «Французская музыка первой половины ХХ века».[17] Эта стопка резаной бумаги, в целом бы, и не заслуживала никакого упоминания... Вещь академическая, банальная, пустая и даже нелепая (как нелеп любой клановый «профессиональный» продукт, трижды жёваный), — но всё же, каким-то неожиданным, почти волшебным образом именно из неё я выудил второй (возможный) путь. Читай, практически: Дао... И случилось это при (многократном) прочтении главы «Эрик Сати» из упомянутой (выше) книги.[17]:67-78 Феномен моно’графии профессора Филенко состоял в эффекте вопиющего несоответствия, когда типичный «учёный», плоть от плоти клана, вдобавок, «homo soveticus» (со всеми вытекающими последствиями) пытается добросовестно анализировать искусство и жизнь автора, a priori поставившего себя за границы законов и принципов нормативной деятельности. Само собой, любое несоответствие обладает колоссальной энергией действия (чаще всего, потенциальной, конечно). А потому и книга — по своей нелепости и беспомощности — оказалась невероятно убедительной, напоминая доморощенный фейерверк, состоявший из тщетных попыток «запустить ракету» (без топлива) или хотя бы найти подобие точки опоры для ракетницы. — Действуя как типичный заплечных дел мастер, прекрасно’душная госпожа профессор продемонстрировала мне (исключительно на личном примере!.., что особенно наглядно) крайнюю эффективность формального или даже схоластического метода, от которого прежде я был бесконечно далёк... Как я уже сказал выше, скрябинский подход к синтезу музыки и философии был исключительно первого ряда: прямым или экспрессионистским по своему действию и натуре. — Таким образом, не услышав ни одного существенного музыкального сочинения Сати, я сделался его несомненным последователем — прежде всего, в части внедрения (чуждой) идеологии в музыкальную ткань...[комм. 6]

— Собственно, всё случившееся 4 января 1985 года стало (запоздалым) посвящением дорогому мэтру...
...Спустя (штаны) шесть десятков лет после смерти Эрика, академические олухи ещё раз проплясали свою неизменную (от сотворения мира) качучу с воплями: «ату его!»...
покусанный Эрик?.. [18]

  Спустя (штаны) шесть десятков лет после смерти Эрика, академические олухи ещё раз проплясали свою неизменную (от сотворения мира) качучу со словами: «ату его!.., он нас не уважает, он нас не слушается, он чужой, изгнать его вон!..» — Нужно ли и напоминать, сколько раз приходилось выслушивать подобную клановую ахинею — ему..., или — мне (равным образом, и прежде, и после 4 января 1985 года). Между прочим..., здесь (между слов) содержится второй, значительно менее ценный (и само...ценный) эксперимент всей осенней серии — от «приевшихся» до «покусанных» включительно. Разумеется, я говорю о «коллективной психологии» всех лиц, присутствовавших (и отсутствовавших) на вполне обычном & даже рутинном зимнем экзамене по специальному курсу композиции, состоявшемся 4 января 1985 года. На удивление, там собрался невиданный кворум (на что я, грешным делом, поначалу даже не обратил внимания), в классе было изрядно тесно... И немудрено. Потому что пришла едва ли не вся кафедра: включая даже тех, которые совсем не должны были там находиться. Но «зато» на месте того, кто уж точно должен был присутствовать (имея в виду номенклатурного профессора Успенского, бессменного заместителя председателя союза композиторов, который и был на тот момент педагогом опального студента) светилась весьма наглядная пустота: он попросту не явился. — По всей видимости, заранее предупреждённые главными действующими лицами, педагоги кафедры собрались на вторую новогоднюю ёлку. Скандал был запланированным & ожидаемым. И у всякого к этому маленькому празднику был — свой интерес, как показала последующая история сюжета, приевшегося & покусанного. Разумеется, «эксперимент на педагогах» не входил и не мог входить в число ценных задач. Скажу даже больше: как и большинство стихийных поступков в духе подросткового эпатажа (или протеста), он даже не был сформулирован, ни внутри, ни снаружи себя. — И тем не менее, важный элемент прямого «вызова» (и такого же прямого «ответа»), а также проверки способности новой для него «формальной музыки» нести в себе заряд некоего смысла (или хотя бы умысла), безусловно, входил в подспудные планы девятнадцатилетнего автора, (особо напомню!) написавшего первые «маленькие пьески для камерного состава»... в принципиально ином стиле — с принципиально иным подходом к содержательной функции и носителям информации. Как показали дальнейшие результаты: обе задачи были выполнены с блеском.

— Эксперимент «номер один» (идеологический или канонический, если угодно) спустя всего три-четыре года дал богатые (причём, совсем не зелёные, как в известном историческом случае) сочные плоды, положив начало жёстко-доктринальному искусству, впоследствии разделившемуся на две имитационные ветви: «средняя музыка» и «экстремальная музыка». Причём, оба упомянутых зародыша (отнюдь не сушёных) в скрытом виде уже содержались внутри небольшой экспериментальной скрипичной драмы, написанной в конце сентября 1984 года студентом второго курса консерватории. Фамилию его мы называть не будем..., — пускай даже не из скромности, но из чистой брезгливости)...
— Эксперимент «номер два» (психологический или социальный, если не противно) сработал куда скорее, хотя и плоды дал ничуть не менее пышные. Кроме экзаменационного скандала, выговоров и нотаций профессуры, это был формальный «незачёт» по специальному предмету, отказ педагога от своего студента и (спустя два-три месяца) очевидное исключение из стен дважды прославленного учебного заведения (ордена Ленина имени Римского-Корсакова).[комм. 7] Хотя и тем дело не кончилось... Говоря по сути вопроса, серия пьес (от приевшихся до покусанных включительно) стала не только маркером истории отношений этого автора с академическим кланом, но и вывела наружу скрытый конфликт, который, в конце концов, привёл к полному разрыву со средой и запрету Союза композиторов на любое исполнение музыки бывшего студента «Ю.Х.», введённому в 1991 году негласным распоряжением Андрея Петрова (непосредственного «начальника» профессора У.)
...само собой, «Покусанные картинки» не были..., не могли стать и не стали поворотной или решающей пьесой на этом (бес)славном пути в светлое будущее...
скрипичная драма...[19]

  — Само собой, «Покусанные картинки» не были..., не могли стать и не стали поворотной или решающей пьесой на этом (бес)славном пути в светлое будущее. Исполненные на памятном экзамене пятым (и предпоследним) номером, они уже ничего ужасного не прибавили к предыдущим музыкальным «проступкам» студента (ос.2-3-4-5), но только поставили на них точку: жирную, скрипичную и драматическую..., как и полагается в классической пьесе.[комм. 8]Казалось бы: и зачем же тогда рассказывать о них отдельно?.., об этой мелочи..., всего лишь каких-то «покусанных картинках»?..
   — Пожалуй, проще и вернее всего было бы ответить пушкинским слогом...[20]
     — Не говоря уже обо всём остальном...,[комм. 9] почти лермонтовском.[21]
          Чтобы лишний раз не прибегать к средству более жёсткому.[22]:295
  Тем более, что и первое, и второе..., и даже третье — было (бы) чистой правдой, что особенно приятно...[4] — И всё же, нет, не так... Совсем не так... — Потому что..., по-то-му... что... эта надкусанная страница..., с момента за’рождения, по’рождения и вы’рождения своего... сделана — в полном образе и подобии...,[23] — да, именно так, по образу и подобию своего основного предмета (основательно погрызенного... в своё время). — А значит, начинай всё сызнова, от печки, словно бы вернувшись в ноябрь 1984 года..., во времена Константина Устиновича, комические и слёзные разом. Там, где не ночевал разум. Таковы были первые окусы..., и в точности такова же теперь вырастает здесь, (как прыщ) на пустом месте (где прежде ничего не было) и эта странная страница, словно причуда или каприс: в качестве двойного экс’перимента. Следуя сразу по двум дорожкам (расходящимся, что особенно приятно) и преследуя одновременно двух зайцев (разбегающихся, что особенно отвратно). — Да и не только одна эта страница..., но и вторая..., и пятая, и сорок шестая..., здесь же. За углом..., и под руками..., появившиеся на несколько маленьких лет, чтобы затем — исчезнуть так же бес’следно, как и они..., эти маленькие курьёзные картинки, так некстати и так глупо покусанные очередной сворой местных собак, в очередной раз поделивших между собой очередную территорию.[10]:553 — Как тысячу лет на’зад. Как две тысячи километров в’перёд. И как ещё миллион миллионов раз было и будет..., среди них..., — ну... хоть ты тресни!..

— Так вот, значит, ради какой надобности появились здесь эти картинки...,
покусанные тобою..., мой дорогой безымянный дядя...,
имя которому, как всегдалегион, не больше и не меньше...
Потому что — ровно.
Ровно — легион..., и — ни копейки сверху...





Ханóграф: Портал
EE.png


A p p e n d i x

« Покусанные картинки » в действии

( вид спереди  и  вид сзади )

...А что было дале, —  
Люди не видали...  [1]
( М.Н.Савояровъ )

...само собой, дорогой мэтр был первым, кто снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена первая  (1) [24]

  1. Эрик Сати — само собой, это он, собственною персоной. Скажем даже проще: «Тот, кого нельзя называть» — особенно, здесь, посреди этих страниц. — Но почему же нельзя?.., да потому что и так всё ясно. Без особенных изысков и вариаций: начиная от «Приевшихся жужжаний» и кончая «Покусанными картинками», — всюду здесь можно было бы ставить посвящение... одно на всё «(не)дорогому учителю»... (как он любит).[комм. 10] И прежде всего, в той части его опыта, который (чтобы не искать лишних слов) лучше всех выразил некий «отвратительный гамадрил»,[25]:586 которого Сати (в последнее время) считал своим личным врагом. Спустя три года после смерти Сати..., когда поверхность воды, слегка всколыхнувшись, снова затянулась тиной, этот доблестный павиан (вдобавок, китаист) сказал буквально следующее: «Ибо написано в «Книге пути»: [комм. 11] тридцать спиц образуют колесо повозки, но только пустота между ними делает движение возможным. Лепят кувшин из глины, но используют всегда пустоту кувшина..., пробивают двери и окна, но только их пустота даёт комнате жизнь и свет. И так во всём, ибо то, что существует — есть достижение и польза, но только то, что не существует — даёт возможность и пользы, и достижения. Музыка Сати — музыка полезная для всех, кто её не может найти здесь. Она лишена поверхности, в ней насквозь видны мысли»...[25]:644 Именно потому, не оставив себе ни единого шагу для отступления, я говорю: спасибо же тебе, чортова обезьяна. Ты сделала своё дело..., и не раз попав прямо туда, под «прозрачную поверхность», — и можешь идти прочь. Потому что..., потому что, — я говорю, — ни один из этих доблих павианов клана не смог даже на сотую долю ощутить: какая чудовищная сила открытия заложена в этом сногсшибательном свойстве, упомянутом между делом. — В ней насквозь «видны мысли». Только подумать!.., как просто, что за дивная мелочь!.. Почти щелчок одного пальца..., или хлопóк одной ладони.[комм. 12]

...само собой, и этот дорогой мэтр был первым, кто снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена вторая  (2) [26]

  2. Шура Скрябин — само собой, разве без него могла бы обойтись эта история..., не самая простая из лёгких?.. Очень простой и наглядный пример он дал..., в своё время. Правда, было ему тогда не девятнадцать, а «целых» двадцать пять. Казалось бы, разница громадная. И всё же, не так просто. Не так просто. — Если ввести все понижающие коэффициенты и добавить кое-что сверху на вековую «инфляцию», пожалуй, картина будет выглядеть совсем иначе. И его двадцать пять вполне могут показаться моими шестнадцатью... (1897-1984) — Тот самый... тяжелейший, мутный срок, когда Саша Скрябин вымучивал (буквально!.. — вымучивал) своё первое «настоящее, крупное» произведение. Чтобы сделать «как они», и доказать самому себе (для начала), что и он тоже «может». Для оркестра, конечно. Да, потому что сочинять просто пьески для фортепиано — «всякий может». А симфонический оркестр..., это же десятки людей (иногда даже сотня!..), ублюдочный суррогат профессионального музыкального социума и (одновременно!) — большой инструмент, способный рождать большие эмоции, идеи, резонансы... Вот что было потребно молодому (слишком молодому!) автору прелюдий и мазурок!.. — Наконец, выйти на новый уровень..., вдобавок, один на один с ними. В смутной попытке выразить нечто особенное: то ли грандиозное, то ли утончённое... И даже сам ещё не зная толком: что именно. И не имея достаточных средств: каким образом достигнуть желаемого, желанного.[27]:302-303 Одновременно: самоутверждения как женщины, — и женщины как самоутверждения. И потому одновременно: жениться во что бы то ни стало..., и ещё овладеть оркестром. Очень смутные намерения. Почти сумбурные. Но всё равно, ощущение острой необходимости результата соединилось с представлением о собственной исключительности, чтобы дать столь странный, причудливый итог. Вдобавок, преждевременный. Разумеется, так оставшийся не-до-воплощённым, не-понятым, не-оценённым и немедленно оболганным (клановыми авторитетами..., кем же ещё). Не снимая сапог — прямо в постель...[28]:328

...само собой, примеры бывают конкретные и общие, вот и понимай: дорогой мэтр был первым, кто снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена первая  (3) [29]

  1. Эрик Сати — само собой, не нужно было бы слишком упрощать. И даже примеры бывают разные: для дураков и для дурней; ради чего-то и ради ничего; для дела и для пустоты... В конце концов, они могут быть вполне конкретные и «вообще»..., — последнее слово я добавляю исключительно для тех, кто понимает (хотя бы немножко, хотя бы кое-что). — Скажем к примеру... Если бы мне пришлось жить не в Ленинграде, а в Лионе..., не в Советском Союзе, а где-нибудь невдалеке от родины..., вероятно, опыт Эрика имел бы все черты убийственной конкретности, как говорится: веером, почти по полному кругу. Во всём своём звуке и цвете, во всей своей доступности и полноте. — Но увы, на самом деле всё было не так. Ленинград. Советский Союз (со всеми вытекающими последствиями).[17] И собирать своего Сати мне приходилось по крохам, буквально, выцарапывая и соскребая по крупицам (до) полу’вековые отложения на «железном занавесе».[комм. 13] Разумеется, мне было известно про (почти) единственный опус Эрика для скрипки и фортепиано — в первую очередь,[комм. 14] из идиотической и постыдной по своему тону книжки некоей парижской любительницы канифоли.[30] Распинаясь в сюсюкающем тоне деревенских старушек на лавочке, она в двух словах рассказала о «Вещах, видимых справа и слева (без очков)‏‎», этой «милой пародии» на виртуозную скрипичную литературу. Ничего, кроме брезгливости (с подспудным пониманием) из этого бреда нельзя было вынести.[комм. 15] Впрочем, не всё так однозначно плохо: в консерваторской нотной библиотеке (ордена Ленина имени Римского-Корсакова) среди скудного набора артефактов Эрика-Альфреда-Лесли оказались именно эти ноты (которые, с позволения сказать, почти никто не пользовал). Для скрипки и фортепиано. Написанные в 1914 году. В числе четырёх пред’последних сочинений — успевших появиться до начала той войны, несомненно, самой прекрасной... в своём роде.[25]:312 Можно сказать, даже «мировой» — в том лучшем смысле, который они обычно вкладывают в это слово...

...само собой, и этот дорогой мэтр снова был первым, кто снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена вторая  (4) [31]

  2. Саша Скрябин — само собой, путь слишком редко (чтобы не сказать: никогда) состоит из одного шага. — Подобной способности..., или возможности, говоря прямо, попросту не содержится в природе человека, постепенное сознание которого всякий раз складывается заново: из опыта, в первую очередь, совокупного и только затем своего собственного, добавленного. Само собой, только в редких или редчайших случаях этот опыт бывает уникальным или наращённым: шагом вперёд (или в сторону), вверх (или вниз) — так или иначе, составляя собой прибавление общего опыта через новый личный вклад. И сызнова скажу: такой путь слишком слишком редко (чтобы не сказать: никогда) состоит из одного шага (даже когда имеет вид «внезапного» прорыва или прозрения). — Чаще всего он достигается постепенно и поступенно..., исходя из той же породы и природы человека, сознание которого обладает всеми свойствами накопленной суммы — лишь только затем способной (или не’способной, что случается несравнимо чаще) продуцировать нечто новое. Поставив перед собою некую уникальную задачу, возможно, даже смутную, грандиозную или сверх’человеческую, всё равно приходится добиваться её решения при помощи кропотливого отбора средств, создания новых конструкций, медленной работы над деформацией старого материала, прежде (как казалось) неспособного принимать несвойственные ему формы. — Нет, я говорю далеко не только об искусстве. В точности так происходит во всех областях человеческой практики, куда бы ни сунь свой нос: и в науке, и в технологии... Если взглянуть на первые три скрябинские симфонии (словно бы три варианта существования одной и той же идеи), сочинённые в течение шести лет, чётко виден этот новый опыт, постепенно кристаллизующийся по крупицам — и всё же, ни разу не достигающий необходимого (и желаемого) результата.[28]:570 — Даже Божественная поэма (третья и последняя симфония) так и осталась очевидным артефактом: внутри которого (не)свободно сочетается намерение и его необходимые не’достигнутые границы.

...само собой, примеры бывают случайные и точные, вот и выбирай: где дорогой мэтр был первым, где он снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена первая  (5) [32]

  1. Эрик Сати — само собой, методы решения в известной степени зависят от характера задач. Но ничуть не менее они зависят — от характера их постановки. И первое, и второе, в конечном счёте, проистекает из натуры..., — главного действующего лица. Особенно это верно в тех (редких) случаях, когда лицо в самом деле — действующее. И тогда..., прошу прощения..., по результату можно измерять (словно ртутным градусником): каковы же они были, задачи, поставленные перед собой этой натурой. Словно автоматические надписи, сделанные в полусознательном состоянии: на бумаге, на стене, на фонаре... Но прежде всего, у себя на лбу. И чем труднее, чем неочевиднее намерения автора (или актора), тем важнее для него опыт предтеч, предшественников на этом редком пути, позволяющий радикально сократить число шагов до начала собственного уникального пути. — Вот потому-то, едва поставив перед собою яркую и трудновыполнимую задачу, я и начал с того, что просеял сквозь своё внутреннее каноническое сито два имени, уникальных среди обычного человеческого зоопарка: Скрябин и Сати, два идеолога (причём, каждый по-своему), и два принципиально не-клановых человека, как и я. Скрябинбольше чем композитор, его музыка — пинцет, инструмент для уничтожения мира во вселенском оргазме. А Сатименьше чем композитор, его музыка — тоже пинцет, ещё один инструмент для радикального сведения счётов с этим миром и его людьми.[8] Поистине удивителен для меня был этот пример (особенно, в соседстве со скрябинским, конечно), почти буквальный по своего крохоборству, когда, казалось, вовсе не композитора я вижу перед собою, но типического зоолога или натур-философа, сидящего перед своим начищенным до блеска микроскопом и скрупулёзно записывающего отточенным карандашом на бумаге результаты наблюдений над ножкой мухи или инфузорией без туфельки. — Да..., именно так: на бумаге, отточенным карандашом и, как венец всего — нотами.

...само собой, и этот драгоценный мэтр снова был впереди идущим: он первым снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена вторая  (6) [33]

  2. Александр Скрябин — само собой, ничего не происходит само собой..., и даже движение по течению требует известных усилий. Тем более, когда речь заходит об очевидных прорывах и достижениях на пути нехоженном или, по крайней мере, неизвестном. — Единожды и заранее, находясь в начале дороги, можно не сомневаться: каждый шаг потребует весьма солидных затрат, всякий раз заново преодолевая собственную человеческую ограниченность и слабость. — Вот почему столь важен не только пример (прецедент этих двоих) впереди идущих, но и заранее чёткое формулирование задач, а также воля на пути их осуществления. И для Сати, и для Скрябина этот пункт, вне сомнений, явился изъяном или ахиллесовой пятой, приводившей к десяткам лишних (не точных) шагов и попыткам их исправления. — Даже малый анализ (списка сочинений, опорных высказываний или поворотных поступков) позволяет без особого труда определить: насколько извилистой и тяжкой была траектория пути к цели..., в том числе и потому, что она с самого начала не имела точного определения. Если не сокращать собственный внешний ряд жизни (постоянно создающий препятствия, по кусочку откусывающий или понемногу покусывающий идущего за ноги), так или иначе, но победа останется за процессом или инерцией среды. — Только ко времени «Прометея» (между прочим, всего пять лет до смерти) скрябинская сверх’задача была окончательно сформулирована (средствами не только слов, но и музыкальными), — хотя и тогда пути её осуществления оставались вполне смутными..., причём, до такой степени (смутными), что очевидным образом (не убирали, но) создавали препятствия на пути вперёд: так, словно бы вовсе не цель была целью, но её — деликатное отложение. Под уважительной причиной..., или откровенным предлогом: например, «Предварительного Действия‏‎»..., накопившихся долгов перед издателем..., необходимости зарабатывать деньги на содержание семьи или, в конце концов, собственной смерти под видом или вместо мистерии...

...само собой, примеры бывают случайные и точные, вот теперь и выбирай: где дорогому мэтру удалось быть первым, где он снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена первая  (7) [34]

  1. Эрик Сати — само собой, ничто не делается само собой. И каждый имеет полное право на собственную сепаратную ошибку или неудачу..., которой, как ни крути, заканчивается любая жизнь. Даже когда основная идея не сформулирована и распадается на десятки отдельных поступков. В любом случае, пример имеет невероятную ценность, будь он положительный, отрицательный или смешанный... Особенно чётко это заметно, когда пройдена существенная часть пути..., и собственный опыт постепенно начинает приобретать черты такой же наглядности, как прошлый, становясь очевидно третьим вариантом: после Скрябина и Сати, в громадной степени дополняющих и дополнивших друг друга... — Оба они (причём, независимо друг от друга и каждый своим, самостоятельно изобретённым методом) пытались добиться того результата, который мне был с самого начала интересен: сделать искусство — не занятием, не целью, но только инструментом (причём, не профессиональным, ради устройства своей жизни, добычи денег, славы, карьеры, как это принято), а инструментом выражения Большой Доктрины, маленькой доктриночки или хотя бы жёсткой мысли (нечто вроде гвоздя в сапоге: вроде бы и мелочь, а ходить уже невозможно). Слушая «Прометея» — иногда начинает казаться, что в воздухе висят схемы, вселенские схемы, нарисованные звуком, до такой степени предметно и наглядно он сделан. Так мсье Скрябин описывает (для стороннего наблюдателя) изнутри механизм будущей Мистерии мира, очередного конца света. Или в точности напротив: «Прекрасная истеричка» Сати – шикарный образец битья молотком по тупой человеческой голове,[комм. 16] всякий раз приговаривая: и так не получится, и этак не получится! А в итоге — что? Оба разговаривают об одном и том же, но только один показывает откуда-то сверху, а другой копает снизу. А между ними, где-то посередине — сижу я, представьте..., — спустя три десятка лет после покусанных картинок..., и пишу свои изуверские партитуры. Или наоборот...[8] Потому что этот мир состоит из вариантов: для всякого, кто живут по воле, а не поневоле...

...само собой, примеры бывают случайные и точные, вот теперь и выбирай: где дорогому мэтру удалось быть первым, где он снял пробу, слил пену и оставил подонки...
Сцена третья  (8) [35]

  3. Юрий Ханон — само собой, только ничтожество могло пройти этим узким коридором, не сделав никаких выводов. В том числе и из них, из пресловутых картинок, показательно покусанных клановыми бульдогами. Ровным счётом ничего приятного в истории с показательным незачётом и последующим «исключением» не было. Не говоря уже о её последствиях.[комм. 17] И всё же..., не так всё просто. Потому что (исключительно для тех, кто способен) в любой энергии есть своя очевидная сила. Именно так..., и никакой тавтологии в моих словах нет. А потому здесь, сделав малую паузу, я не побрезгую ещё раз повториться... — Кажется, ничто на свете так не «опускает» автора (тем более, начинающего), как равнодушие в ответ на его экзерсисы (тем более, самые первые). И напротив того, ничто не ободряет сильнее, чем любой ответ, встречное движение или внимание, напрямую (или косвенно) подтверждающее действенность произведения искусства. И (можете мне поверить) здесь уж глубоко второе дело: в какой форме проявляется ответная реакция. Успех или скандал, восторг или жёсткое порицание: всё это очевидные артефакты силы & эффективности избранного пути. — Разумеется, академический выгов’ор был далеко не лучшей формой «поощрения». И тем не менее, столь очевидно неадекватная реакция «столпов советской музыки» на первые пустяковые опыты (эксперименты, где автор пытался нащупать новый язык выражения идей), стала едва ли не лучшим (из возможных на тот день) фактом признания. — Именно тот..., «авторитетный незачёт» по специальности и стал первым артефактом, показавшим девятнадцатилетнему автору принципиальную верность и действенность выбранного пути. И пускай состоявшаяся «мистерия обструкции» была событием отнюдь не вселенского масштаба..., представляя собою явление заранее локальное, жалкое и в полном смысле слова — камерное (вернее сказать, кулуарное, клановое или местечковое, даром что речь шла о «кафедре»). — И тем не менее, итог налицо: маленькие (и вполне безобидные) картинки оказались «покусаны», а значит, они — имели действие.[комм. 18] Неплохой результат (особенно, после всего).[25]:633

...само собой, ничто не случается на пустом месте..., — прежде всего, это свойство и природа человеческого материала...
Сцена вторая  (9) [36]

  4. Модест Мусоргский — само собой, ничто не случается само собой, так сказать, на пустом месте (кроме пустого места)...,[комм. 19], даже прыщ — и тот, погляди-ко, — не вскакивает без причины. Что уж тут и говорить о картинках..., пускай даже и — покусанных. И разумеется, ни в одной настоящей картинке дело не могло (бы) обойтись без трупа. Даже двух, один чуть раньше, другой чуть позже: в конце концов, десять лет туда, десять лет сюда, сущая мелочь на весах времени (особенно, «после всего»)...[25]:650 — Словно ещё один перевёртыш. (1873-1883). Бедняга-Гартман, «внезапно» умерший на всём скаку, не дожив до сорока лет. Или его закадычный приятель Мусоргский, (совсем не внезапно) отправившийся вслед за ним спустя десяток лет, но зато — проживший всего двумя годами дольше. Два еврея: толстый и тонкий (почти обои в кабинете префекта..., не так ли?)... — Словно ещё один перевёртыш, один другого жёстче. (1874-1984). Репин. Шуман. Мусоргский... И в самом деле, разве могли существовать с той давней советской поры какие-то другие картинки: для внука короля..., мальчика с абсолютным музыкальным слухом и такой же памятью..., всю свою жизнь про(м)учившегося (как настоящий мытарь) между жизнью и смертьютам, в Тюремном переулке, в специальной музыкальной школе при ней..., при той самой, трижды благословенной ленинградской ордена Ленина... Консерватории, кустарно консервирующей консервы. Сразу и не разберёшься (без полстакана). Типичные катакомбы, cum mortuis (почти бюрократическая сонатина..., не так ли?)... — И какие-тут ещё, к чорту, могут быть картинки с выставки. Тем более, когда они — заранее покусанные. Возможно, даже не просто покусанные..., а коброй или гадюкой. С ядовитым зубом. Ах..., брат-Слонимский!.. Давно ли тебе снилась перловая каша?.. — Так вот он, значит, каков, этот вечный балет невылупившихся птенцов (почти засушенных эмбрионов..., не так ли?)...

...само собой, ничто не случается на пустом месте..., — после таких-то мусоргских картинок уже не нужно далеко ходить..., за угол...
Сцена первая  (10) [37]

  5. Клоп Дебюсси — само собой, после таких-то картинок уже не нужно далеко ходить..., за угол. Потому что — только приоткрой их слегка (изданные отчего-то только посмертно, спустя три года после мусоргской агонии..., да ещё и не начисто изданные, а изрядно поскрябанные Римским фельдфебелем), как сразу увидишь — и её..., родимую фон-Мекк (Надежду Филаретовну..., и без Петра Ильича, как всегда). А здесь же, за спиной мекковской, и старое-знакомое лицо (такое молодое, такое доброе..., удивительно сказать). Слегка озверевшее, слегка косое..., один глаз туда вечно смотрит, а другой — обратно. Друг наш сердечный, Клóдушка (почти на раскладушке, больше года изящные искусства при дочках фон Мекк отбарабанил, — ну..., и разве можно было не заиграть после этого «с русской педалью», да по-мусорному). Едва только не вдоль и поперёк переиграл он те же «Картинки с выставки» (почти засушенные эмбрионы..., не так ли?). — А спустя пару лет (специально не уточняя, когда это случилося) [комм. 20] — и свою сюиту маленькую отписал (без посвящения, конечно..., как всегда..., как он любил). Для фортепиано в четыре руки. Почти детскую. Почти для дочек..., мекковских. — Почти картинки. Почти вставки... с той выставки... — Были у меня старые советские ноты (сталинских времён..., стыдно сказать), ещё бабушкой купленные..., до войны (да и Савояров тогда ещё был жив).[38] На жёлтой бумаге, слегка потёртые..., но вполне в хорошем состоянии (и не покусанные ничуть). — Кажется, лет пятнадцать мне было. А затем — чуть больше. Так вот, помнится, с одним моим школьным приятелем едва не при каждой встрече мы седлали трогательное «шествие на корабле» в форме «балета с менуэтом», всякий раз демонстративно покусывая, покушаясь и потешаясь рахитически-шикарной фантазии автора: «игравшего по-французски, но с русской педалью»... — И что же, разве можно такое поза’быть?..., после всего.

...само собой, ничто так не проходит бесследно, как сам факт жизни (Роберта Шумана, к примеру)...
Сцена вторая  (11) [39]

  7. Роберт Шуман — само собой, ничто так не проходит бесследно, как сам факт жизни... Всё остальное, конечно же, неумолимо и неминуемо оставляет свою борозду: глубокую или мелкую, сплошную или рваную, широкую или тонкую, ровную или прерывистую, извилистую или даже ломаную..., но всегда..., всегда — вилами на воде..., или рукой по песку. И как тут не вспомнить безумного Роберта..., с его незабвенным дважды покусанным «Порывом»...,[40]:216, фантастически-пёстрыми пьесами или шизоидным карнавалом, где смотришь на одно и то же лицо словно бы сразу в нескольких ракурсах: и слева, и снизу, и спереди... Но паче всего — сзади, конечно. Потому что если чем-то и прославился более всего старый приятель Клары, то — своими задними лицами. Всякий раз потусторонними, будто из того мира свалившимися и трижды мятыми (или жёваными?)..., как тот царь-освободитель после очередного (неудавшегося или неудачного) покушения. — И поверх всего, разумеется, ещё и панельный Брамс..., широкая душа (не говоря уже о венгерских танцах)!.. Старый приятель Клары, вторые руки, третьи поруки, в четыре руки,[комм. 21]ну что за сущая скука эта маленькая человеческая жизнь! Едва два слова подряд назовёшь, вспомнишь, приклеишь: и всё, конец песенке!..., пиши пропало, потому что сразу известно, какое за ними последует третье, пятое, двадцатое... — Сплошной карнавал, покусанные маски: хоть прямо в Рейн с головой бросайся, — а всё никак не вырвешься из замкнутого круга. А разве его, безумного Роберта (не говоря уже о брате его, Мендельссоне) никогда и ниоткуда не выгоняли?.. Пальцев не хватит на руках, чтобы загибать, как он порывался, порывался..., пока и вовсе не порвался. А те же скрябинские прелюдии?.. — они, появившиеся следом за «Порывом», — разве их не сочинил ещё один пианист, так и не закончивший курса композиции?.. Выгнали его, выгнали как миленького... со скандалом — со второго курса «(не)свободного сочинения».[комм. 22] — И правильно сделали. Только всякое дело — до конца надобно доводить.

...само собой, у всех этих маленьких экс’пери’ментальных пьесок, какие бы они ни были маленькие и экс’пери’ментальные, всё же имелись свои исполнители...
Сцена первая  (12) [41]

  8. Дмитрий Розанов — само собой, у всех этих маленьких экс’пери’ментальных пьесок, какие бы они ни были маленькие и экс’пери’ментальные, всё же имелись свои исполнители (и даже звукорежиссёр). Потому что... оные пьески ещё и нужно было сыграть и записать, чтобы затем представить пред очи потомственных собаководов из экзаменационной комиссии. Но и кроме того, как говорил сам автор (в своё время), «...на первом этапе сочинения окусов была нужда в скорейшем приведении в исполнение: проверка эффектов, понимания, воплощения начальных элементов смысла и канона в материал. Впрочем, не совсем так. На самом-то деле никакой нужды в том не было, но зато была классическая, искусственно созданная видимость нужды».[5] Поверим автору на слово. Тем более, что больше верить некому: так или иначе, но первые маленькие экс’пери’ментальные пьески исполнялись горячими: в первые дни & недели после их сочинения. А потому автор и сочинял их (сразу и заранее) для подручного состава, бывшего в наличии. — Рояль. Гобой. Скрипка. И ещё, в крайнем случае, скрипка вторая, которую ещё нужно где-то было наскрести. Роль гобоя сыграл..., как это ни странно, гобоист,[комм. 23] с которым на момент исполнения жужжаний мы были знакомы уже дюжину лет: цифра для такого возраста почти скабрезная.[комм. 24] Почти не музыкант по своему характеру, вдобавок, органический киник и скептик, изрядно влияемый & пропитанный нашим долгим философским общением, он вполне терпимо подходил на роль канонического экс’пери’ментатора «над музыкой». Чего, к сожалению, никак нельзя было сказать о девочке (скрипачке), которую он привёл «поиграть» по моей просьбе.[комм. 25] Пожалуй, единственной её хорошей чертой была покладистость (почти без’отказность) и лёгкий характер (на грани полного отсутствия). В результате я — получил несколько покусанных пьес, сыгранных мимо нот и даже ритма (причём, гораздо чаще необходимого), а он, употребляя свои связи по прямому назначению — жену..., до некоторой степени (первую, говоря для начала).

...само собой, и снова само собой, об этих типах я бы не стал ни слова говорить, ибо имя им — легион...
Сцена вторая  (13) [42]

  9. Влади’слав Успения — само собой, и снова само собой..., об этих типах я не стал бы говорить ни слова, ибо имя им — легион..., да и тот — далеко не почётный, а нечётный, и вся их жизнь есть — чистейшее и рафинированное совершенство..., ибо совершенно (совершенно и совершённо, с позволения сказать) исчерпывается она одним своим процессом, уродливым и пустым, ни на волосок не выступая за границы собственного окончания (смерти), а то даже и не доходя до неё. — Но с другой стороны, раз начавши, уже как умолчишь об этих донных обитателях & иловых «культурных отложениях», когда..., увы, именно из них (и далеко не на малую часть) состояла первоначальная, почти неизбегаемая часть жизни. Уже (не)добрую сотню раз описанные под именем человеческого материала (как необязательное зло или природный эффект мистерии в кармане, отчасти), они и здесь оставили свой маленький пустой след. Скажем просто и сухо: две типические клановые шкуры. — Или нет, лучше не так: два добрых малых, всеми уважаемых и ценимых посмешища. Советский композитор (бес’сменный заместитель председателя ленинградского союза композиторов, автор десятка кантат о Ленине, а затем таких же всенощных), профессор ленинградской ордена Ленина консерватории, за спиной отказавшийся от своего студента, сдавший его желающим для «воспитания» и потихоньку сбежавший: разумеется, переодевшись в женское платье... и не явившись на экзамен. Ну и ещё..., просто в комплект к нему (нечто вроде продуктового пайка, где гречка всегда в комплекте со стиральным порошком) — его неумеренно болтливая жена, благодаря трогательному участию которой исчез с питерской карты сначала — нетривиальный балет «Шаг вперёд — два назад», а затем — после номенклатурного скандала, устроенного ею спустя семь лет на ленинградском телевидении, — и его автор. Вот, собственно говоря, и вся сказочка: делов-то!.., сущая ерунда (спасибо, дедушка-Шумахер)!.. Не стоило труда даже начинать.

...само собой, не только свято место пусто не бывает...
Сцена первая  (14) [43]

  10. Слонимский Ти’щенко — само собой, не только свято место пусто не бывает, но также и всякое другое (по выбору реципиента). Нашлись добрые люди (двое смелых), заполнили ямку посреди дорожки. Как говорится, поучили уму-разуму, и не дали пропасть на дне пропасти. Словно в старой-(не)доброй альбигойской клоунаде, два брата-гаера, гримасничая и выделываясь, в сотый раз разыгрывают картинку из какого-то странного Евангелия, где всего-то два слова: «ты сказал»...[44] — Ну ладно, открой рот пошире и слушай ещё раз, как всё было: встал Борис Тищенко... Кто это? Скажем, для простоты: «комозитор», любимый ученик Шостаковича (у него «любимых учеников» было под чёрную сотню, не меньше, особенно они расплодились после смерти). Так вот, значит, встал Тищенко. А может быть, и не встал. Наверное, он это всё сидя говорил, на собственной заднице... «Это же не Музыка! — сказал он (вот умница какой!), — это издевательство над музыкой. Это площадное шутовство И здесь как раз он попал прямо в точку. Низкий поклон ему за это. Но дальше он сказал уже явно дурную, нелепую вещь. Он сказал: «Ну что вы здесь кривляетесь? Вы пытаетесь нас насмешить? А нам не смешно!»..., а затем стал прохаживаться уже по поводу названий моих пьес, что они, мол, тоже не смешные. Словно бы я, в самом деле, подписывался под обязательством развлекать или забавлять его,[12] да не справился с условиями контракта. — Вот, говорит, написали тут какие-то «покусанные картинки», и что в них забавного? У Сати, говорит, и то названия были остроумные. А у Вас тут всё плоско да глупо.[комм. 26] — А Слонимский, Слонимский-то всё время тихонько сидел..., слова не проронил: прям, светился от удовольствия. Он же обещал, что «всё равно исключит меня со второго курса»: ну, так и вышло.[12] Да ещё и каштаны из огня самому таскать не пришлось: мелочь, а вдвойне приятно. И только под конец, он веско добавил, как напутствие на всю жизнь: «нужно слушаться своего профессора». — Кого-кого?.., его же нет..., — переспросил я двусмысленно. На том мы и расстались. К сожалению, не навсегда.

...само собой, когда душно и нечем дышать в ненастоящем настоящем, остаётся непошлое прошлое...
Сцена вторая  (15) [45]

  11. Анатолий Лядов — само собой, когда душно и нечем дышать в ненастоящем настоящем, остаётся непошлое прошлое. Кикимора. Волшебное озеро. Музыкальная табакерка. Как по волшебству, опять здесь они, всё они: покусанные картинки. — Короче говоря, ко дню окончания второго курса практического сочинения разразился настоящий скандал. Именно так, и я ничего не преувеличиваю: самый банальный скандал с военно-морскими громами и персональными молниями в адрес моих скромных несонат для фортепиано и маленьких, ещё более ск(о)ромных пьесок для гобоя и скрипки. Моё неподобающее искусству лицо торжественно отчислили с отделения композиции со специально изобретённой ради меня “творческой” оценкой “два с минусом”, и я уже довольно мрачно размышлял, прохаживаясь по коридору неласковой альма матери, а не пойти ли мне к чорту из этого богоугодного учебного заведения. Как раз в этот момент ко мне потихоньку подошёл, как всегда, немножко вразвалочку и с явной ленцой во взоре Анатолий Константинович, который Лядов, и предельно спокойно, даже вяло, попросил зайти к нему в класс.., завтра. Он и оказался тем единственным человеком, который помог мне закончить свои отношения с “музыкальным образованием”... — До сих пор задаю себе один и тот же вопрос..., и не вполне могу сказать, что именно сподвигло его на этот почти героический поступок... Музыки моей он не любил, или не очень любил: как он мягко выражался, ему “была неблизка эта резкость, провоцирующая резкость выражения”...[4] К тому же сказать, Лядов вообще привык жить по-барски, спокойно и ленно, и тем более не желал ни с кем спорить... или сражаться, а всё-таки, как ни крути, каждое моё появление на экзамене “пред лицем” самогó Николая Андреича и его “окорсевших” учеников-учителей становилось хотя бы и немножко, но — сражением. Возможно, судьбу мою отчасти решила старая известная сказка о том, как тот же самый Римский-Корсаков выгнал студента Лядова из консерватории (и надолго, кажется, года на два), и громко топал на него начищенными сапогами, да ещё и не желал пустить обратно... Видимо, с той поры для Лядова и осталась масса неприятных воспоминаний во всяком нападении морских учителей на их сухопутных учеников... Не могу, однако, сказать вам это наверное, поскольку с ним самим разговор об этом ни разу не получился, он всегда отшучивался, помалчивал... и напрямую мне так ни разу и не ответил... — Но как бы то там ни было, а уже назавтра после моего гисторического экзамена мы с Лядовым вступили в некий негласный “дипломатический” сговор, где я обязался аккуратно поставлять на досмотр профессоров возможно более тусклые, усреднённые под общий господствующий стиль самого Корсакова сочинения, (“ну неужели это так трудно!”) а он, Лядов, обещал при этом “прикрывать меня” в верхах и всемерно сглаживать острые углы, образующиеся в душах экзаменаторов, когда те снова видели пред собою моё нескромное, скоромное и неуважительное еретическое лицо. То самое лицо, с которым они уже один раз понадеялись расстаться на века. Однако, увы: расставание случилось не так скоро...[27]:69-70

...само собой, здесь уже так просто не скажешь: «само собой», потому что был это едва не единственный случай за всю мою историю...
Сцена первая  (16) [46]

  12. Владимир Цытович — само собой, здесь уже не скажешь: «само собой». Потому что был это редчайший случай за всю мою историю столкновения с кланом, когда ничто не смогло случиться само собой, как у них полагается. — История с покусанными картинками, «строгим внушением», незачётом и, как вершина всего, запланированным вслед за тем исключением (спустя два-три месяца) из стен прославленного учебного заведения, собственно, в точности таков был замысел творца, сделанный по стандартному лекалу. Не раз, не два и не десять раз по такому пути прогоняли проштрафившихся баранцев и козлищ.[47] Однако..., совсем не таков был искомый студент «Ю.Х.» — в его случае стандартные пути не сработали бы всяко, — поскольку сразу же после окончания заседания высокой комиссии отруганный автор широким шагом направился в канцелярию ректора — чтобы написать заявление или, если выйдет, сразу забрать документы «из стен прославленного учебного заведения». С тем, чтобы больше никогда туда не возвращаться: попросту за ненадобностью. И так был ясен пень, что с этим кланом каши не сваришь. В любом случае... — Впрочем, и этот (не типовой, но вполне инерционный) сценарий с «гордым уходом прочь» также не получил завершения, потому что в коридоре (этажом ниже) к означенному студенту (почти бывшему) тихонько подошёл и.о.профессора Владимир Цытович (незримо присутствовавший на экзамене) и поинтересовался: к-к-куда же оный «Ю.Х.» держит путь с такой с-с-с-стремительностью. Узнав, что в ректорат, он попросил на «пару дней» отложить это «б-б-б-безусловно в-в-важное дело», добавив в своей фирменной манере (сквозь сильнейшее заикание) «если тебе здесь не учиться, тогда никому здесь не учиться»...[48]:99 — «Но Владимир Иванович, зачем Вам лишние проблемы? Подумайте. Ведь у Вас будет масса неприятностей с этими союзовскими мордами. Они Вам будут мстить. А благодарности Вам за все Ваши хлопоты не выскажет никто.[27]:653 Ни кафедра, ни деканат, ни даже я»...[комм. 27] — На что последовал лаконичный и такой же — оч-ч-чень с-с-сильно заикающийся ответ: «А уж это, прости, уже не твоя забота»...[комм. 28]

...само собой, всякая песенка когда-нибудь да кончается. Даже — покусанная...
Сцена третья  (17) [49]

  13. Александр Дереникович — само собой, всякая песенка когда-нибудь да кончается. Даже — покусанная. Вот и мне давно уже пора..., кончать. И так уже без меры она затянулась: эта старая «драма светской дамы».[1] А посмотришь здраво (или хотя бы немного искоса), так ведь и говорить-то не о чем: так, — сущая ерунда, пустое место, маленькая дырочка в земле... — Помнится, как-то раз (прямо в коридоре) подошёл ко мне всегда неспешный широкий человек, Александр Мнацаканян его звали..., а ещё звали его деканом теоретико-композиторского факультета ленинградской Ордена Ленина государственной Консерватории. Спустя пару месяцев, в конце февраля это было (опять 1985), уже после того, как он сам (втихую..., хотя и с недовольным лицом) принял у меня зачёт по композиции (с первой «обязательной дрянью»).[комм. 29] И вот, кое-как поздоровавшись, он как-то нежданно спрашивает у меня со своим обаятельно-мягким армянским акцентом: «Послушай, я всё забывал у тебя узнать... Как-то из головы не идёт, знаешь ли. Вот у тебя там пьески такие были для скрипки... со странными названиями: можешь ли ты объяснить, о чём там у тебя речь идёт, про Мафусаила? Что-то старое, кажется...» — «Легко объясню, Александр Дереникович, — с готовностью подхватил я в тон вопроса, — тем более, там ничего сложного. И тематика как нельзя более современная. Судите сами: «Плывущие изверги» — это американские авианосцы у берегов Ливана. «Бедный изгой» — нечеловеческие страдания палестинских беженцев в лагерях Сабра и Шатила. А «Торжество Мафусаила» — это финал. Он описывает пиррову победу: временное и крайне несправедливое торжество израильского агрессора в пределах зелёной черты 1949 года. Как видите, всё предельно корректно и идеологически выдержано в рамках актуальной политинформации»...[комм. 30] — С выражением вялой досады на лице, декан только махнул рукой и, повернувшись, пошёл дальше по коридору... «Опять ты за своё..., я же тебя серьёзно спрашивал...» — Устало и без сожаления я поглядел ему вослед. — Эх..., и как же непросто иногда бывает достигнуть драгоценного понимания. Практически, невозможно. Особенно, когда разговариваешь на разных языках. — Совсем разных..., я хотел сказать.







Ком’ментарии

...прекрасное трио..., впятером, не так ли?..
триХанон   ( Трианон, 1991 г. ) [50]

  1. Нечего и говорить: следуя высокому стилю, здесь и сейчас не должно было находиться никакой статьи, эссе или просто странице о каких-то «покусанных картинках». И тем более, были бы в высшей степени неуместны какие бы то ни было комментарии (к тому, другому или третьему), потому что поводом для этого (крупного) разговора стала, говоря по сути, сущая безделушка, не требующая ни комментариев, ни статей, ни эссе. Здесь и сейчас, тогда и там, после и далеко, как говорится, всё и без слов ясно, — яснее осеннего пня... Тем более сказать, что едва ли не всё на эту тему уже было выложено ранее, когда речь зашла о приевшихся жужжаниях (памяти великих композиторов). Правда, упомянутый всуе (только что) опус с жужжащим заголовком был первым в серии из пяти пьесок, удостоившихся скандала (с последующим исключением «нехорошего» студента) в лучших традициях кафедры композиции Ленинградской Ордена Ленина государственной консерватории имени Римского-Корсакова. Напротив того, «Покусанные картинки» для скрипки и фортепиано в этом ряду из окусов номер 2-3-4-5-6 следовали замыкающими. Пожалуй, на этом вся принципиальная разница между ними и заканчивалась, оставляя место — массе разниц непринципиальных..., о которых здесь и пойдёт речь (причём, ниже, что весьма симптоматично).
  2. Справка для недужных и маломощных: псевдо’ним — буквально ложное имя, вымышленное прозвище, один из видов дозволенного, регламентированного или общепринятого антропо’нима. По форме: некая личная (клановая, конспиративная или пуб’личная) кличка, под которой (в целом следуя универсальной традиции приматов и прочих ракообразных) традиционно выступают люди (персоны), желающие выдать (или продать, что предпочтительно) одно за другое или скрыть (или припрятать, что нежелательно) одно под другим. Как правило, псевдонимами пользуются члены профессиональные сообществ лицедеев или лицемеров (говоря максимально широким языком), имеющие необходимость или привычку жить разными жизнями или страдающие развитой дву’личностью, вплоть до шизофрении. В том числе: шпионы, сексоты, проститутки, агенты, жрецы, масоны, священники, монахи, писатели, художники, певцы, актёры или артисты. Традиция псевдонима тем более развита, чем более жёстко клановой в смысле регламентации (стайной, племенной) является материнская культура. К примеру, в восточно-азиатской среде (японской, корейской или китайской) псевдоним считается обязательным при любой перемене социального статуса или сферы деятельности. Сожалею, что мне приходится об этом говорить сугубо со стороны, поскольку — здешний ближний мой, профессор Пак (Владимир Ночжа Тихонов), знает об этом не понаслышке и мог бы рассказать значительно подробнее.
  3. Ещё раз привлекаю внимание (если оное имеется): при обсуждаемой скрипичной драме в качестве номера приставлен некий странноватый «ос.6», смысл которого не вполне ясен как по-русски, так и по-прусски. И всё же, не вдаваясь в излишние подробности, уточню, что «Покусанные картинки», фактически, вошли в стартовый джентльменский набор, открывший длинную цепочку «окусов» (чем дальше, тем чудовищнее) от Венецианского гондольера до Карманной Мистерии включительно). Как я уже сказал (выше), этот миниатюрный концертно-политический цикл появился на свет (из тени) в конце осени 1984 года. Кроме всего прочего, можно себе представить: какие звёздные для нашей страны это были времена: прошло всего полгода после безвременной кончины генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В.Андропова, а ещё полгода спустя произойдёт очередная непотеримая потеря аналогичного товарища К.У.Черненко. И вот в такой-то общественно-политической, с позволения сказать, некротической обстановочке появляется на свет легкомысленная скрипичная драма (в сопровождении фортепиано). — И что же отсюда следует?.. В общем, почти ничего, кроме декораций, мизансцены и прочего антуража, среди которого проходила (и прошла) премьера «Покусанных картинок»: их первое и последнее (за сорок лет) исполнение. — Да ещё и при такой-то маститой публике (читай: страдающей маститом).
  4. «Осень 1984 года» — понятие растяжимое (как и вся та глубокая задница, с позволения сказать, в которой оказался к тому времени Советский Союз). И тем не менее, если волевым усилием остановить её растяжение, то вполне (воз)можно сузить и даже очертить указанный промежуток в следующих границах: 20 сентября — 15 декабря. Без лишнего крохоборства, но и без неуместной щедрости. — Но главное!..., главное: с должной глубиной понимания. Последнего у нас, как говорится, выше ватерлинии. Сколько угодно и при любой диктатуре...
  5. Строго говоря, следовало бы сказать не «серию пьес», а «несколько серий», поскольку в каждом из таких пакетов поступательно отрабатывались приёмы и пути решения следующей технической проблема на магистральном пути создания канонической музыки.
  6. Сейчас точно не припомню «даты и явки», однако на момент чтения книги профессора Филенко мне были известны всего три-четыре фортепианные пьесы Сати, одна из которых была, конечно — из «Гимнопедий», вещь красивая, но не слишком-то показательная (и полезная) с точки зрения идеологической. Сюиту из балета «Парад» я впервые услышал годом (или даже двумя) позже. И здесь, пожалуй, кроется один из самых значительных для меня казусов первой серии «Приевшихся жужжаний»: личный пример и музыкальное влияние Сати было мною принято практически «всухую» (чисто теоретически или умозрительно), — не через его слова или музыку (которой тогда было невероятно мало), но — через дух и букву обзорной академической книги, писанной чужим и чуждым (для нас с Эриком) профессионалом.
  7. «Очевидное исключение (спустя два-три месяца) из стен дважды прославленного учебного заведения» — собственно, таков был стандартный (инерционный вариант). В случае же искомого студента «Ю.Х.» он не состоялся бы в любом случае, поскольку сразу же после окончания заседания экзаменационной комиссии порядком покусанный автор скрипичной драмы направился в канцелярию ректора — забирать документы, чтобы больше никогда не возвращаться в стены «дважды прославленного учебного заведения». — Впрочем, и этот сценарий также не получил завершения. — В коридоре (этажом ниже) к означенному студенту (почти бывшему) тихонько подошёл и.о.профессора Владимир Цытович (незримо присутствовавший на экзамене) и поинтересовался: к-к-куда же нынче «Ю.Х.» держит путь с такой с-с-с-стремительностью. Узнав, что в ректорат, он попросил на «пару дней» отложить это «в-в-важное дело», добавив в своей фирменной манере (сквозь сильнейшее заикание) «...если тебе здесь не учиться, тогда никому здесь не учиться»... — Впрочем, прошу прощения: продолжение этой истории (хотя она и имеет прямое отношение к «Покусанным картинкам») никак не входило в мои сегодняшние планы.
  8. Тем более говоря, здесь есть ещё одна деталь..., маленькая, но кислая. Именно в этой (финальной) функции «Покусанных картинок» в стартовой серии «окусов», исполненных на экзамене, лично для меня заключалось некое огорчение. — Дело идёт о том, что в это время уже были сделаны следующие два окуса (7 и 8), в которых наметился прорыв на принципиально новый уровень внедрения идеологии в музыкальный материал. В особенности яркий и обнадёживающий результат представлял собой ос.8 «Три пьесы, проникнутые единством стиля» (для двух скрипок и гобоя). Здесь уже нельзя было отыскать ничего похожего ни на задохлого Пуленка, ни на сиявшие своей бодрой упрощённостью «приевшиеся жужжания». Однако вот незадача!.., — 4 января 1985 года новые пьесы не прозвучали. Причём, произошло это по той элементарной причине, что в декабре 1984 года все мои гобои и скрипки были изрядно заняты, а потому исполнить и записать их вовремя — попросту не удалось.
  9.        — Многие меня поносят
            И теперь, пожалуй, спросят:
            Глупо так зачем шучу?
            Что за дело им? Хочу...


    ...если присмотреться, не так уж и плохо..., для начала...
    Покусанные картинки   ( первая страница )
  10. К слову сказать: всё-таки не только одному ему, не только мэтру Сати. — Каюсь (Юлий Цезарь), ибо чистота опыта здесь была единожды нарушена: сразу и бесповоротно. К примеру, ос.4 с крайне загадочным названием: «Нетривиальные обрывки» (в ракурсе иронии) для двух скрипок, гобоя и одной руки носит на своей поверхности (слегка сомнительное) посвящение небезызвестному М.Н.Савоярову. Равным образом, и другие три окуса, не к столу будь помянуты, и на своей поверхности, и в глубине насчитывают добрый десяток отсылок, посылок и ссылок (включая декабристов и их жён, разумеется). — А потому, собственно, здесь и говорить не о чем: каков вопрос, таков и спрос.
  11. В этом отрывке востоковед и театральный чиновник Луи Лалуа, друг и биограф Клода Дебюсси с одной стороны, и непримиримый противник Эрика Сати с другой стороны, цитирует «Книгу пути» (Дао дэ Цзин. Книга пути и благодати Лао-цзы).
  12. «Щелчок одного пальца..., или хлопок одной ладони» — слегка перефразированный (от первого лица) парадокс познания, один из основных в теории (и практике) «дзен» (или дкхьяны).
  13. Ну да..., ну да..., это теперь у вас имеется на сей счёт одна невероятная книжка (и в комплект к ней несколько вполне «вероятных»), а ещё и шикарные страницы Ханóграфа — только протяни руку!.. Совсем не такова была мрачная картина 1980-х, о достоинстве которой теперь можно только вспоминать, роняя скупую девичью слезу на панель.
  14. ...(почти) единственный опус Эрика Сати для скрипки и фортепиано — конечно, почти. Потому что кроме означенных «Вещей, видимых справа и слева (без очков)» у Сати была бы ещё одна малость, написанная специально для этой деревенской тётки по имени Элен Журдан-Моранж. Называлась бы эта штучка: «Отплытие на Цитеру», если бы не... её славная исполнительница. Однако... не сложилось, нет. Сати забросил эту сюитку, так и оставив незаконченной..., — и забросил (между прочим) исключительно из-за примерной дурости означенной скрипачки Ж-М. Так что теперь (и ныне, и присно, и вовеки веков) «Отплытие на Цитеру» так осталось памятником разжиженной канифоли на месте мозгов..., а также куцым раритетом & предметом библиографического интереса. Исключительно для этих господ: «приевшихся, просроченных и покусанных».
  15. Меня могут спросить: так что же, разве это не правда? Разве в «Вещах, видимых справа и слева (без очков)‏‎» нет пародии на скрипачей с их бесконечными каденциями, сверх’каденциями и сверх’сверх’каденциями?.. — Слегка поморщившись, даже не стану отвечать. Одни и те же слова..., которые эти люди бесконечно повторяют друг за другом..., — «они лишены поверхности, и в них насквозь видно отсутствие мыслей»...
  16. Само собой..., и снова само собой, в те времена советских покусанных картинок эпохи позднего застоя и разложения я даже и близко ещё не знал никакой «Прекрасной истерички» Сати (что, может быть, и к лучшему). Но в том-то и состоит особенная прелесть силы примера (в отличие, скажем, от любой слабости в её подобиях и образах), что она сама по себе a priori является — ярко выраженным актом, (дее)причастием или соучастием (в преступлении), но никак не обычным потреблением (к примеру, впечатлением, слушанием, смотрением, времяпрепровождением). А потому уже не столь важно: в каком ассортименте и деталях представлено именно это, вполне конкретное меню.
  17. Не замахиваясь на крупное, в данном случае я говорю только о ближних..., так сказать, утилитарных последствиях кафедральной выволочки от 4 января 1985 года. И прежде всего, она обеспечила меня пакостной и бесполезной работой — на грядущие три (с лишним) года в перёд. Уже спустя неделю после незачёта я начал сочинять (по предварительной договорённости с проф.Цытовичем, конечно..., — вернее говоря, в преступном сговоре с ним) струнное трио, свой (не)первый опус из серии «обязательной дряни», носивший соответствующую пометку (одр.) и номер. Означенную дрянь теперь мне приходилось сочинять дважды в год: на зимний зачёт и к летнему переходному экзамену. Чтобы не говорить длинно: это была нормативная советско-академическая «залипуха» в стиле как раз тех какофонистов (Тищенко, Слонимского и проч.), которые показательно покусали маленькие картинки вместе с их автором. К сожалению, трио дело не обошлось. И с каждым годом «обязательную дрянь» приходилось сочинять всё более крупную и масштабную. В строгом соответствии с программой обучения на композиторском факультете Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории имени Римского-Корсакова. — Не скажу, чтобы я не извлёк даже из этого занятия ничего полезного. Скорее напротив. Но вот они..., те кто кусали первые окусы... — уже точно не извлекли ни-че-го.
  18. Разумеется, здесь не следовало бы путать или преувеличивать, потому что основной спектр действия первых окусов был далёк от их идеологического назначения. Но это, впрочем, и не требовалось. На начальном этапе крайне важен сам факт отличия и демонстрации. Как ритуал и знак (скрытый и явный), приевшиеся жужжания и покусанные картинки очевидным образом донесли до людей клана — идею протеста и неподчинения этому клану. И (как следствие) вызвали непропорциональную ответную реакцию. — Ну..., и теперь судите сами: можно ли было даже мечтать о более ярком подтверждении продуктивности выбранного пути. И случилось это всего-то: спустя каких-то жалких три месяца «со дня выбора». Практически, на следующий день. — Браво-во-во!.., как говорил (самому себе) Эрик...
  19. Прошу прощения у почтеннейшего Александра Дерениковича. — Не хотел сказать ничего дурного. Но, впрочем, и ничего хорошего тоже не хотел (сказать)...
  20. Потому что случилося это прекрасное событие в 1888-1889 году. «Маленькая сюита» для фортепиано в четыре руки (и в четырёх частях) — словно вдогонку была написана. Воспоминая неудавшееся ухаживание & соискание руки и сердца младшей фон Мекк. В сюите оной всего четыре части (значительно меньше, чем у мусорянина). И названия, как всегда, дерзкие, вызывающие. Почти хамские... — На корабле. Шествие. Менуэт. Балет. — Ну..., очень красиво.
  21. Не говоря уже о Дворжаке и прочих поклонниках второго голоса..., на месте первых. — Ох, и как же трудно порой бывает понять: о чём ты говоришь с нами, ветер пошлого прошлого!..
  22. Именно что!..., выгнали (в отличие от однокурсника его, Рахманинова, не только доучившегося до конца, но и получившего за блестящее учение своё — большую дырку от золотой медали. Между прочим, ещё одна сладкая парочка: очень похоже на Клода Дебюсси с его Большой Римской дыркой от Премии..., в непосредственной близости от одного (не)известного неуча и лентяя...
    ...ещё одно приведение в исполнение партитуры, написанной вместо приведения в исполнение предыдущей...
    такое исполнение
  23. Впрочем, гобоистом его можно было назвать только условно. Со всею театральной условностию, которая только возможна. Будучи начинающим (и совершенно бесперспективным) игроком на этом инструменте, он имел потрясающий по своей противности звук, совершенно не гобойный (что не трудно услышать на записи «Приевшихся жужжаний»). Безусловно, это было одной из крупнейших добродетелей моего первого исполнителя. Но прежде всего, в те времена он был самым близким для меня лицом. — Таким образом, постоянно тасуя имевшиеся под рукой ресурсы: гобой, две скрипки и фортепиано — я и составил все первые опыты (от ос.2 до ос.8). А затем, вполне усвоив главные принципы работы со смыслом в звуке, я полностью утерял потребность в исполнении (тем более, немедленном). Внутреннего слуха (абсолютного) и такого же представления было вполне достаточно. Тем более, если принять во внимание те непомерные человеческие издержки (и препятствия, часто непреодолимые), которые сопутствуют всякому исполнению, куда рентабельнее представлялось потратить силы всякий раз на очередную партитуру, чем на «приведение в исполнение» какой-то предыдущей... — Собственно, в точности так это и осталось — вплоть до сегодняшнего дня.
  24. Не трудно посчитать (в бухгалтерии), что наше «знакомство» началось с семи лет (от роду). А закончилось, стало быть, спустя четверть века.
  25. Боюсь что-то изрядно переврать, но в те времена, как мне кажется, её имя выглядело примерно так: Елена Валуева. Даже одно это (само по себе) уже имело вполне удовлетворительный вид. Пожалуй, мало кому так славно удаётся..., с самого начала.
  26. Особенно приятно сравнение с Эриком..., которого вечно упрекали ровно в том же: что у него названия плоские да глупые, и никого-то он насмешить не может. Вот то ли дело Ханон!..., — у него, погляди-ко, все названия со смыслом и умыслом. И даже забавные..., иногда. Прям, даже смеяться хочется..., не ровён час.
  27. Всё — чистейшая правда. Кроме, разве что, последнего. — Потому что благодарность к этому удивительному, трогательному человеку у меня осталась с той поры раз и навсегда. И высказывал я её не раз. И раньше, и теперь, и завтра. Да и не только высказывал..., честнóе слово... Впрочем, это начало для совсем уже другой повести.
  28. Принимая это решение, Владимир Иванович понадеялся на то, что у него «был вес в Союзе (композиторов)». Это я услышал от него позднее, при одном из следующих разговоров. — Услышав это, я только отмахнулся. «Вес в клане» имеет силу только до определённого момента. Тем более, что отщепенца наказывают всегда (главное, были бы средства): инстинкт мести работает безотказно. — И в самом деле, я оказался совершенно прав. Бедный, добрый Владимир Иванович. У него и в самом были неприятности из-за меня (позже). И не мало (неприятностей). Конечно, все они были (бы) для меня смешными, если бы я не считал этого человека для себя столь дорогим. Из-за меня, как он жаловался позже, «они» очень долго вредничали, не давая ему звание профессора (он так и проходил с приставкой и.о. чуть не десяток лет). И кланово-стайный коттедж в «доме творчества» этих «копозиторов» (в Репино) ему стали предоставлять — ниже качеством. Что называется, «разжаловали» профессора — до прапорщика, да сослали подальше, на выселки, прямо к котельной, где и уголь, и помойка, и всякие заповедные запахи... — Кто это сделал? Смешной вопрос: они все (эти клановые ублюдки) тут перечислены. Как миленькие. И даже портреты их (двуногие) висят. И всё равно, как бы ему ни было обидно (совершенно по-детски), ни разу я не слышал, чтобы он — раскаивался в том своём поступке. 4 января 1985 года.
  29. Всё в точности так и было, грешно сказать. Слонимский с Тищенко старались, старались, а Александр Дереникович один все их старания пустил к чёрту в задницу, — всё зря, значит, всё насмарку. Хотя и с недовольным лицом..., хотя и ворча, но принял у меня «сепаратный зачёт» по композиции, заслушав как я играю на рояле свою первую струнную дрянь. — Понятное дело, не просто так принял. Но по договорённости с тем, «кто имел вес в Союзе». Не смог отказать..., значит. Вообще говоря, этот человек по имени Александр Дереникович Мнацаканян ни разу не сделал мне ничего дурного. И даже (почти) напротив, вроде бы... Верный и вечно подчинённый (тихий) член клана, человек с мягким, словно бы рукотворно выровненным характером, он никогда не был вреден. И ни разу не старался выпрыгивать из штанов, чтобы примерно наказать отщепенца..., выполнив волю союзовских жрецов. — Честное слово, зная клановую психологию, даже одно это — уже почти героизм. Так что не шутить и не насмешничать, а — в прямом смысле благодарным бы мне быть ему..., за всё сделанное и не’сделанное в связи с моей нескромной персоной. Причём, за второе (за не’сделанное, значит) — даже больше. Всё время, пока я поступал и учился в Консерватории, Мнацаканян занимал перво’престольную должность декана моего факультета. Пожалуй, прояви он хоть раз клановую волю, мне бы тогда совсем... несдобровать. В общем, в таких случаях полагается говорить «спасибо»..., большое Вам спасибо, Александр Дереникович. — Да... Благодарным бы мне быть..., и всё же... никак не могу, нет. — Потому что всегда и во всём я предпочитаю прекрасную прямоту и волю... А уж здесь..., прошу прощения. Пусто-пусто (как в домино). — Даже и вспоминать-то смешно, брат...
  30. Ну да, всё в точности так и было (разве только резня в Сабре и Шатиле случилась тремя годами раньше, хотя это обстоятельство ничуть не мешало обстоятельно поминать о ней — через каждый ливанский чих). — В те месяцы, если не ошибаюсь, «разразился» очередной (бесчисленный по счёту) «ближневосточный кризис» с новым обострением (не)известно чего, и советское радио (вместе с чёрно-белым телевизором марки «Ладога») с завидной аккуратностью изрыгало известные наизусть трафаретные проклятия американской военщине и сионистским агрессорам. — Мне же, и так уже давно имевшему в консерватории устойчивую репутацию «местного идеалиста, ниспровергателя Маркса, киника и почти диссидента» совсем не пристало отставать от наглядной пропаганды, тем более в коридоре, пред лицем своего бравого декана (читай: десятника). Думаю, что при иной ситуации «Плывущие изверги» могли бы оказаться чем-то ещё и похлеще.


Ис’точники

...после всего..., ещё одно запоздалое указание...
последнее указание [51]

  1. 1,0 1,1 1,2 «Драма светской дамы» (комические куплеты известного автора-юмориста М.Н.Савоярова). — Петроград: ноты «Экономик» (кат.№473), издат. А.К.Соколова, 1916 г.
  2. Ил’люстрацияТатьяна Савоярова, «Похищение», масло, холст, 2011 год; Tatiana Savoyarova, «Entwendung», Centre de Musique Mediane Art Gallery, Russia, Saint-Petersbourg, 2011. — Catalogue No.116-х: «Portrait of Connue». & Leo-Narden.
  3. Юр.Ханон. Первая тетрадь окусов (камерные пьески для кафедры композиции, ос.2-3-4-5-6). — Ленинград: Центр Средней Музыки, 1984 г. — стр.1-19 (переплёт мягкий: бумага, коленкор, две птички).
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом», интервью. — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.)
  5. 5,0 5,1 Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание), стр.1/1-2.
  6. Ил’люстрацияPanthera pardus («леопард»), щедро татуированное лицо вечного врага. — Африка, июль 2010 (спустя четверть века). Покусанные картинки выходят на охоту.
  7. Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание первое. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 г. — 680 стр.
  8. 8,0 8,1 8,2 Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (яко бы интервью). — Мосва: журнал «Современная музыка», за 2011 г. — стр.2-12
  9. Иллюстрация — Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель президиума Верховного Совета Константин Черненко, 1 мая 1984 года на трибуне мавзолея, как и полагается (жить ему осталось меньше года).
  10. 10,0 10,1 Юр.Ханон, Аль.Алле: «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет) — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
  11. Ил’люстрацияЮр.Ханон. Обложка (не целиком, разумеется) «первой тетради» музыкальных окусов (включающая в себя камерные пьески ос.2-3-4-5-6), представленной девятнадцатилетним автором 4 января 1985 года пред очи взыскательной экзаменационной комиссии. Понятное дело, также и эпатажный дизайн (не в последнюю голову) вызвал реакцию мэтров: обычная детская «Тетрадь для нот» с двумя примитивными птичками, продававшаяся в любом канцелярском магазине, лишний раз подчеркнула отношение студента к нешуточному регламенту клана.
  12. 12,0 12,1 12,2 Дм.Губин. «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интервью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.27
  13. Иллюстрация — грав Владимир Соллогуб (автор известного «Тарантаса»), фотография примерно тех же времён (1860-е), что описаны в приснопамятном рассказе Антона Чохова.
  14. Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  15. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
  16. «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  17. 17,0 17,1 17,2 Г.Т.Филенко, «Французская музыка первой половины ХХ века». — Ленинград: «Музыка», 1983 г., 232 стр.
  18. Иллюстрация — René Magritte, Portrait d'Erik Satie (1958). — Reproduit en regard du poeme «A la gloire d'Erik Satie» dans E.L.T.Mesens, Poemes 1923-1958. — Terrain Vague, Paris, 1959.
  19. ИллюстрацияЮр.Ханон, «Седьмое Предположение»: объект (картина, скульптура, недостающее вписать) «пре’Красный стул» (фото: 6 октября 2015 года — специально для статьи «Меблировочная музыка»).
  20. А.С.Пушкин. Собрание сочинений в двадцати томах. — Мосва: Художественная литература, 1947 г. — том 2. Стихотворения, 1817—1825 гг. Лицейские стихотворения в позднейших редакциях. — стр.254 — «Царь Никита и сорок его дочерей».
  21. М.Ю.Лермонтов. Полное собрание стихотворений в двух томах. — Ленинград: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1989 г. — том второй, стихотворения и поэмы 1837—1841 гг.
  22. «Стихи не для дам» (под ред. А.Ранчина и Н.Сапова). Шумахеровский сборник «Между друзьями», впервые изданный в 1883 году. — Мосва: «Ладомир», 1994 г.
  23. Библия (синодальный перевод). 1876 год. — Бытие (Первая книга Моисеева). Глава 1: 26-27.
  24. ИллюстрацияЭрик Сати (1917 год), фотография, сделанная в мае-июне 1917 года, непосредственно после скандального триумфа (или триумфального провала) балета «Парад» (время, близкое к Вещам видимым справа и слева (без очков).
  25. 25,0 25,1 25,2 25,3 25,4 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр.
  26. ИллюстрацияАлександр Скрябин (нескончаемых) времён своего «Фортепианного концерта», — фотография накануне женитьбы (и в связи с ней). Мосва, 1897 г.
  27. 27,0 27,1 27,2 Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание второе (доработанное и ухудшенное). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2009 г. — 680 стр.
  28. 28,0 28,1 Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание первое. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 г. — 680 стр.
  29. ИллюстрацияErik Satie, vers 1912-1913, photographie par Carol-Berard, president du Syndicat des musiciens dont il etait membre.
  30. Э.Журдан-Моранж. «Мои друзья музыканты». — Мосва: «Музыка», 1966 г., 266 с. — стр.100-101.
  31. ИллюстрацияАлександр Скрябин, когда его уже поздно было скрести: фото ницщеанских времён «Божественной поэмы» (Мосва, 1903 г.)
  32. ИллюстрацияErik Satie, Arcueil, 1909, photo Hamelle. — Archives Rober Caby, Paris.
  33. Иллюстрацияпоздний Александр Скрябин времён после «Прометея» (Амстердам, 1912 г., гастроли, неизвестный мне фотограф).
  34. ИллюстрацияConstantin Brancusi, Portrait de Satie dans l'Atelier, 1922. Detail. Photographie. — Archive Robert Caby, Paris.
  35. Иллюстрация — Копозитор и каноник Юрий Ханон на своём месте (на фоне ряда атрибутов жизни & деятельности). — Сан-Перебур: ноябр 191 г., прт.
  36. Иллюстрация — Допившийся копоситор Модест Мусоргский (портрет кисти... руки И.Репина, за месяц до смерти краснолицего Модеста), яко’бы зима 1881 г.
  37. ИллюстрацияКлоп Дебюсси (~ начало 1890-х), фотография, сделанная в доме у П.Льюиса (без точной датировки). — Claude Debussy, ~1892-94 (maison de P.Louis).
  38. К.Дебюсси. «Маленькая сюита» для фортепиано в четыре руки. — Мосва: Государственное издательство «Искусство». Тираж 1000 экз.
  39. ИллюстрацияФеликс Мендельсон, (портрет Э.Магнуса, за год до смерти). — И в самом деле, чем не Шуман?..
  40. Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  41. ИллюстрацияДмитрий Розанов (Иванович) (р.1964), бывший музыкант (на фортепиано и гобое) и бывший друг. — Фото: дюжину лет спустя после приевшихся жужжаний (ноябр 1996).
  42. ИллюстрацияТатьяна Савоярова ( & Юр.Ханон ). — «Дух Демократии» (фрагмент картины: масло, холст, 2014-2015 год). — Tatiana Savoyarova. «The Soul of demokration» (fragment).
  43. Иллюстрация — Африканский ушастый гриф (Torgos tracheliotus) & Африканский марабу (Leptoptilos crumeniferus) 29 august 2008, Republic of Singapore (тридцать три года спустя).
  44. Библия (синодальный перевод). 1876 год. — От Марка святое благовествование (Евангелие). Глава 15: 2.
  45. ИллюстрацияАмбруаз Тома, (Charles Louis Ambroise Thomas), профессор, но ещё не директор консерватории, и даже не академик. — В слишком старые времена, ещё до знакомства с «учеником весьма ничтожным».
  46. ИллюстрацияВладимир Иванович Цытович (6 августа 1931 — 5 октября 2012), композитор и профессор (тогда и.о.профессора), единственный из местных авторитетов (благодаря которому мне удалось покинуть консерваторию — через дверь).
  47. Ф.Энгельс. «Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведённый господином Евгением Дюрингом». — К.Маркс и Ф.Энгельс Сочинения. — М.Л.: Государственное Социально-Экономическое Издательство, 1931 г. — том 14.
  48. Prof. Pak Noja (Владимир Тихонов). «White Mask Empire». — Seoul: «Khangiore Sinmun» (2003), стр.96-101
  49. ИллюстрацияТатьяна Савоярова, «Открытие Америки» (или «Статуя Свободы»), 110x68, масло, холст, 2013 год; Tatiana Savoyarova, «Statue of Liberty», Centre de Musique Mediane Art Gallery, Russia, Saint-Petersbourg, 2013. Catalogue No.116-х: «Statue of Liberty» & Angelo Michele de Casuetti.
  50. Иллюстрация. — «ТриХанон» (авторское «фото автора» для буклета лазерного диска фирмы «Olympia», было сделано в ответ на просьбу г.директора б.ж.хр.фирмы Е. при условии п.х.), archives de Yuri Khanon.
  51. ИллюстрацияЮр.Ханон, зарисовка со сцены, (назовём её условно: «Два Ангела») выполненная 24 ноября 1998 года (до и) после премьеры балета «Средний Дуэт» в Мариинском театре (тушь, акрил, картон). Фрагмент: якобы «Белый ангел» — правая половина эскиза.


Лит’ ература  ( большей частью покусанная )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф: Портал
EE.png



См. так’ же

Ханóграф: Портал
Zapiski.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png




см. по’дальше →



Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.pngAuteurs : Юрий Ханон & Yuri Khanon.Red copyright.png   All rights reserved.

* * * вероятно, эту статью может исправлять только один из двух авторов.

— Все покусанные, желающие кое-что восполнить или исправить,
— могли бы переслать свои (по)желания посредством маленькой электронной собаки...



* * * публикуется впервые : текст, редактура, оформление и всё остальноеЮрий Хано́н.

«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»