Станислав Сарматов (Михаил Савояров. Лица)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
Между ... Скифов — и Сарматов
автор : Юр.Ханон
       ( не считая внука короля )
Король-эксцентрик Дурак ты, Дима

Ханóграф: Портал
EE.png


Содержание


Belle-L.pngСармат... пан шантанаBelle-R.png

( или Стас Нерукотворный )

Да, скифы — мы!.. И сарматы — мы!   
С раскосыми и толстыми глазами!..
[1]:т.1  
( Михаил Савояровъ )

...как говорится, откуда бысть всё пошло...
перво...источник [2]

...п

оставлю сразу жирную точку и скажу (яко бы) с предельной прямотою: нет, если бы не он, это прозрачное эссе никогда (я повторяю: ни-ко-г-да) не появилось бы. Причём, не только никогда, но и нигде не появилось бы: ни здесь, ни там, ни в каком-то третьем месте.

  Между тем, все эти глубоко запоздалые раз’суждения имели место как раз — там, и не только в прошедшем времени, но и — в третьем месте, как я уже сказал. Потому что — именно там (и только там), в бывшем двух’томнике бывшей первой книги о бывшем короле экс’центрики — и имела место..., прошу прощения, имела своё небольшое место — отдельная глава...,[комм. 1] хотя и не глава, а — главка..., и даже не главка, а всего лишь — головка, маленькая лысая головка — и о ком же?.. О нашем знаменитом и заслуженном «пане в шантане»; о самом успешном, богатом и высокооплачиваемом куплетисте империи; о некоем господине-босяке, пошляке и лошаке; об ещё одном небрежном и странном авторе & артисте по фамилии Сарматов-Опеньховский.
  «...жил Станиславчик Францевич, завзятый музыкант...»[3] — Куплетист. Декламист. Пародист. Артист. Лошадист. И цинист. Тогда, в начале XX века — такой же знаменитый, популярный и успешный (если не более того). А теперь, в начале XXI века — такой же забытый, умолчанный и безвестный (если не более того).

Чтобы не подбирать выражений —         
          более определённых...

  Всё так, всё так..., всё очень похоже на правду. Причём: понимая каждое слово, речённое & писанное — буквально, по числу знаков. Станислав Сарматов... Этот странный (и даже ино-странный) со всех сторон тип, который занимал (тогда и там) ничуть не меньшее место, чем сам король Савояров, но — всё же — не ровня..., совсем не ровня ему ни по одну из биометрических параметров. Этот массивный человек с чугунной головой, настоящий сар’мат, куда больше смахивавший на бурлака или грузчика, чем артиста или куплетиста..., — живший, бывший, да так и оставшийся на несравнимо более низком ярусе..., я хотел сказать, нижнем этаже того же искусства, корявым языком которого в течение почти двух десятков лет говорил также и — сам Савояров.

— Так и напрашивается сказать :         
          товарищи, коллеги!.. — Но нет.

  И всё же, умудрившийся (один из немногих) не только оказать влияние на артистический стиль Савоярова, но и помочь ему (словом хотя бы) — после кошмарного 1905 года...[комм. 2] — избавиться от последних артистических иллюзий, рамок, сдержек... Наконец, правил приличия, если угодно. Спустя два-три года движения в направлении натуральной экс’центрики савояровский стиль окончательно отбрыкался от прежних «условностей», перекрасившись — в оный фонфоризм, как окончательное публичное достижение, с которым мы все (как с носом) здесь и остались.

   Сормат савояру. Чтоб ты сдох, толстый полкан. Вчера приходил Сормат на мой нумерок с резьбой.[комм. 3] Побездельничать. А мне давно надо было, чтоб он глянул и сказал. Он это умеет. Ну он глянул и сказал. Как он умеет. Оставляю. Значит, так. Для начала хмыкнул в кулак. И говорит: ты дурак. Не будь дураком, савояр. Ты мне такой номер за кулисой показывал. Вó дело было!.. Как в нужнике. А на сцене тебе как будто яйца оторвали. Лучше бы наоборот. Выложи на сцену яйца, как за кулисой. Да с волосами. А за кулисой — плевать. Там и без яиц можно. Нет, голубчик, это не за кулисой, это на сцене плевать надо. Тогда будешь гений. Плёвый. Собакин сын. А пока, значит, тáк, — ни гений, ни дурак. Одна нога там, другая сям.[комм. 4]
  — Ну ты и морда, Славик!.. Как всегда.[4]
Мх.Савояров. «Помётки и подмётки»  (1907)


Итак...,          
начнём сызнова по порядку,
          от печки...
...сам себе режиссёр, антрепренёр, импресарио & мастер на прочие сценические версии и ди’версии...
панСарматов [5]

С
танислáв Сармáтов, по отчеству Фрáнцевич (настоящая фамилия — Опеньхóвский, которую из-за неудобопроизносимости регулярно спутывали и писали как Опенхóвский, Опенькóвский или Оппенхóвский; даты жизни: примерно 1873 — 6 февраля 1938) — говоря официальным языком придурка: российский & украинский эстрадный артист польского происхождения, самый успешный и высокооплачиваемый (в конце 1900-х годов) автор-исполнитель несерьёзного направления: юмористических и сатирических куплетов, песенок, пародий, сценок и скетчей, — в этом смысле — поэт, с позволения сказать, литератор, сам себе режиссёр, антрепренёр, импресарио & мастер на прочие сценические версии и ди’версии, каждый раз по нужде или по случаю.
  Впрочем, не стоило (бы) тратить лишних слов. Всё это — почти бессмысленная чепуха и пустой набор типовых фраз, поскольку не содержит ни слова о том главном несоответствии, которое было заложено в натуре Сарматова. Не будучи по своим кондициям ни артистом, ни музыкантом, ни поэтом, ни стихоплётом, ни сочинителем..., — в конце концов, разве не он в начале XX века стал, по существу, ключевой фигурой в формировании российской «низкой эстрады», по сути, сформировав её основной стиль и лицо, а затем, к началу 1910-х годов — по праву — заняв место сáмого тяжёлого авторитета среди куплетистов.[комм. 5] Наконец, герой этого эссе, безусловно, — самый высокооплачиваемый и состоятельный актёр шантана и «водевильного жанра» на протяжении почти десятка пред’революционных лет.
  Завершая слегка идиотический конферанс стандартного вступления, придётся сказать вслух (слегка понизив голос), что (в конце 1890-х годов) Станислав Сарматов — создатель так называемого «рваного» или «босяцкого» жанра на дореволюционной российской эстраде; а в дальнейшие годы — и один из его крупнейших «местных авторитетов», наряду с Юлием Убейко, Сергеем Сокольским и Михаилом Савояровым. — Впрочем, последний, несмотря на минимальную разницу в возрасте (всего в три года) подключился к босяцкой теме — тоже последним.[комм. 6]

...а теперь,             
немного подробностей,  
        для тех, кто пожелает...


  Теоретические и фактические подробности зачатия и рождения Станислава Фр. Опеньховского не представляют собою никакой тайны..., история стандартная, почти банальная..., хотя и во многом забытая, как и он сам. И не в последнюю очередь, к слову говоря, благодаря его собственным усилиям: родителей своих он вспоминать не любил, а если спрашивали — отделывался колкостями разной меры кинизма & прочего дерзновения.[1]

...достаточно кинуть беглый взгляд на старые парадные портреты владетельных панов, чтобы подивиться их странным одеждам...
и чем не... сармат [6]

  Впрочем, нетрудно догадаться, что отец его, благоверный Франц Опеньховский был не только типическим для тогдашнего Киева поляком-католиком, но — при всяком случае — держал при себе такой же традиционный австро-венгерский запас (в не...далёком семейственном прошлом). Как говорится, Габсбурги в нашем скромном деле — тоже не помеха...[4] Мать же — ровно напротив (отца), имела весьма отчётистый украинский профиля, видная девка, в молодости была неумеренно хороша собой. — Дальнейшее уравнение детства, как кажется, не слишком заковыристое.[комм. 7] Соединив и помножив меж собой обои упомянутые неизвестные, получаем — крупного мальчика Славика Опеньховского, в будущем — фигуру излишне мощную & колоритную, но и в детстве подававшую немалые надежды и не упускавшую в этом деле ни одного случая. Типичный неугомонный ребёнок (с повышенным внутричерепным давлением),[7] он отличался среди сверстником двойным (мыльным) эффектом с большим количеством пены (на поверхности) и осадка (на дне): и всюду-то он должен был вылезти вперёд, оттолкнув и заслонив своей мощной спиной свору тщедушных киевских карликов. Самый сильный силач и самый придумский придумщик; самый ученичный ученик и самый сорванцовый сорванец; самый украинский украинец посреди украинцев и — напротив, самый поляцкий поляк среди поляков. Последних, впрочем, в Киеве было заметно меньше чем первых. — Впрочем, с возрастом акценты заметно сместились. Отличаясь весьма мерзкой неугомонностью и привычкой всюду стоять первым, Опеньховский-младший незаметно вошёл во вкус бравировать своим шляхетским полячеством среди украинцев и — напротив, украинчеством среди поляков. Из всей этой пышной ботвы, кстати, и вырос его псевдоним. За высокомерность, буйный норов и желание всех подавлять своим ненавязчивым «господарством», одноклассники прозвали его, почти матом — сармáтом (притом, что показательно: не половцем, не печенегом и не скифом).

Да, скифы мы..., сарматы мы...[8]
   Савояр сормату. Телеграмма, тело в два грамма. Чтоб ты сдох, толстый полкан с двумя ляжками. Давай напрямки, шутник. Ты грущик и ломовой извóщик, дяденька Слава, вóт где твоя слава. Очень мило, вот и вся твоя сила, влезть без мыла. Ты пьяный грущик, не грусти, грущик, ты грузин, грузил и грузить тебе деньги ящиком, ты извощик ломового извоза, из ломового воза, извозить всех мордой по грущику. Площак да хрущак майский. Всё как встарь, пономарь-золотарь, черпай золото золотыми тапками. — Вóт чтó бы я бы тебе бы сказал бы, сорматом, да спина у тебя без ушей, хоть рот зашей до шеи взашей. Вóт чтó я тебе сказал надысь, да ты не услышал, глухарь, харя, только хохотал в кале, сам дурак. Сшей мне фрак, да не в прок, и этак, и так. С таким сорматом только матом (два раза, зараза). Дай петуха, дурень, да гляди в корень.[4]
Мх.Савояров. «Помётки и подмётки»  (1909)

  Ну и ладно, назвали — да и ради бога. Спасибо, что хоть не горшком... Собственно, ему прозвище пошло к лицу и он принял его без боя, сразу. Несмотря на кажущийся (вчера и сегодня) слегка экзотический вид слова, во времена опеньховского детства оно было привычным (даже у Кiеве), всего лишь — данью махровой традиции, отражая некое общее место в застарелых украино-польских отношениях. Сейчас скажу в двух словах... Для понятности. Хотя, вроде бы, это и не обязательно...

  — Эти «загадочные» сарматы, ещё во времена старого Рима занимавшие всю «Киевскую Русь» (оккупанты), по сути — северная славяно-литовская ветвь скифов. Израдно потоптавшись на днепро-донских просторах, затем они почти бесследно пропали, словно под землю провалились, не оставив по себе ни наследников, ни преемников. Свято место долго не пустовало. Не прошло и жалкой тысячи лет, как польская шляхта объявила себя естественными потомками сарматов, как следствие, имеющими полное право попирать и владеть второсортными славянами и прочими малороссами. Пожалуй, чем-то это напоминало оскоблённую добела русскую историю Рюриков и прочих варяжских гостей... Довольно кинуть беглый взгляд на старые парадные портреты владетельных панов, чтобы подивиться их странным одеждам, напоминающим скорее «богатые халаты» крымских ханов, чем «нормальный» европейский костюм добрых католиков. Собственно, халаты и были — тайным знаком принадлежности к сарматам, — в том внешнем виде, конечно, как он представлялся не богатому, но воспалённому воображению польских яков.[комм. 8]

 Разговор с тобой короткий,
 Тут и к бабке не ходи,
 Разговор с тобой короткий,
 Получи по морде плёткой, — 
 И гляди: что впереди!..[9]


М.Савояров: «Раз...»
Впрочем, оставим (пресловутых поляков) там,         
    где они были...,[10]:6 — как говорил один мой старый приятель,
        — в нашем деле они хороши только свежими...

  Пожалуй, пора кончать детскую сказочку (с кiевским детством). Под’ытожим в двух словах. Неугомонный инвалид Станислав Опеньховский, странный переросток, словно бы запоздавший откуда-то из XV века, вполне узнаваемый тип..., деревенский мальчик-амбал, свинарник и пастух... среди стаи чахлых городских гимназистов, выдумавший из себя очередного пана-сармата... Не пора ли закончить фразу?... Лиха беда начало. Вдобавок..., в комплект к своему виду переростка, он отличался натурой хотя и не слишком причудливой, но вполне — фантазийной, творческой. Сочетание почти несочетаемое. И явление почти неявляемое... Неумеренно кривляясь и выделываясь в гимназии и дома, тем не менее, он любил книжки (читать и швыряться), а также при любой возможности... почти без перерыва врал, пред’ставлялся и актёрствовал. Понятное дело, ничем хорошим это кончиться не могло (период созревания, взросления, перехода). Отношения с папой-Францем и так были натянутыми (как говорится, ужé довольно накопилося, за столько-то лет совместной жизни), так что сыночек только и смотрел, куда бы поскорее смыться, при первой возможности. Но едва он объявил, что «учиться» на всякую юрис...пруденцию дальше не будет, потому что не видит смысла терять время на ерунде, да ещё и решил вместо адвокатуры податься в актёришки, разговор у них состоялся короткий, более чем ожидаемый (по-простому). — Скушай сырок, сынок, вот тебе бог, а вот тебе и порог, видать, пришёл срок...[4]

 Оставил мне папá в наследство
 Задубелый миллион,
 Но выдумал я средство,
 Чтоб растаял скоро он.
  Спустил я за границею,
  Старался, сколько мог,
  Зато теперь хожу я...
  без пальто и без сапог.
   Зато теперь хожу я...
   без пальто и без сапог.[11]


С.Сарматов: «Смех...»
Без права на содержание...    
      и переписку, вестимо...

  Всё выше...сказанное легко умещается в пару скупых & скопых фраз из энциклопедии: «в конце 1880-х годов Станислав Опеньховский окончил Первую киевскую гимназию», — ту самую, легендарную Первую гимназию (не Вторую, вестимо), которую только и мог он закончить, а затем поступил — под гордым псевдонимом «Сарматов» — в драматическую театральную труппу К.Лелева-Вучетича. Благодаря типической внешности (недоросля) и неприхотливости в нравах, вскоре он был введён в репертуар на роли второго плана в амплуа простака, три года гастролировал с антрепризой по южным провинциям (в основном: Одесса, Херсон, Чернигов).[12] Ничего хорошего молодому простаку театральные годы не дали, разве что кроме ещё одной цинической прививки на всю жизнь и специфического опыта работы в разъездном театре с нищими постановками, сделанными «на коленке» или ещё того пуще — между ног. По-крайней мере, недоросль за пару лет вполне дозрел, узнал и выучил едва не на пальцах всю кулисную и сценальную кухню и в любой момент мог сам кому угодно закатить спектакль: маленький или средний. Оказалось, что изящное искусство Мельпомены совсем не сложно, хотя и грязновато на изнанку. — «Знать, не боги в горшок делают..., совсем не боги».[13]:161

  Но главное: у простака не было в этой антрепризе ни одной пригодной «связи», чтобы хоть как-то продвинуться (не то, чтобы прорваться через прорву!) наверх, к успеху. Не говоря уже о том, что и самая затея с разъезжим театром была в принципе дохлым номером. Эта жалкая лавочка, без лишних слов, не годилась ни для чего, — разве кроме того, чтобы спиться или случайно умереть от неукротимой рвоты. Короче говоря, с первым начинанием пора было завязывать, тут и песенке конец. Полное отсутствие перспектив и полуголодное существование очень скоро привело Сарматова к отрезвлению. Вычитанные из мало’хольных книжек «высокие идеалы драматической сцены», — с которых он начинал свою артистическую карьеру, на поверку оказались пасхальной сказочкой для провинциальных придурков. Малороссийские антрепризы (не говоря уже обо всех остальных) слишком походили на херсонское болото, надолго застревать в них было нельзя: засосёт без остатка, и уже не вылезешь...

 За жгучею испанкою
   ухаживал корнет,
 С премилой иностранкою
   забыл он белый свет,
 Совсем он об’испанился,
   к Испании привык,
 И стал носить, бедняжечка, 
   испанский воротник.[11]


С.Сарматов: «Смех...»

  А вылезти из этого вездесущего и всемогущего убожества... Славику чертовски хотелось. В первую очередь, потому что — даже стыдно сказать!.. — не место настоящему сармату — в болоте, совсем не место. И ещё хотелось: как можно скорее встать..., да во весь рост, чтобы показать своему „франц...узкому“ папе, ну и всем этим заодно... — жирную фигу с маслом. Да с оттяжкой. В том жанре, который они больше всего ценят и любят, жалкие шуты своего обосранного католического бога. Ну, например: въехать в Киев при параде, на белом коне и лаковых сапогах, а сзади чтобы за конём волочилась ломовая телега, до отказа гружёная ассигнациями расейского банка, — да так, чтобы тугие пачки то и дело на мостовую валились... Вóт у папаши-Франца челюсть (ослиная) отвиснет: а ну, пойди, охолонись немного. Нехорошо, брат, так-то... со своим рóдненьким сыночком, кровинушкой. — Да ещё и сар’матом, вдобавок.

— Как бы его, сердешного, совсем тогó...,         
      удар не хватил...

  Слава богу, добрые люди надоумили, помогли кое-чем, по-первости. В основном, советом, конечно. К тому же — случай. Удалось понюхать успеха, — как-то раз приехал не той ногой, да не туда, по ошибке. Вместо похорон на «свадьбу» попал, артист. Да ещё и один, без смотрителей театральных. — Вся свадьба животы надорвала от его похоронных шуток. Ну, тут он и понял: значит, и сам, один всё сможет, если такой расклад выйдет. — Наскоро сделав ноги из жалкого разъездного балаганчика,[14] бывый простак сарматский подался прямиком — в стольный град Харьков, на вольные хлеба.[комм. 9] Теперь, отныне и навсегда — свобода!.., сам себе барин. И никаких хозяев-начальничков, никаких Лелевых, Лялевых, Лялиных, всех — к чорту, к чорту, — в одну люльку со свиными потрохами.

...памятлив да злопамятен был, мерзавец, не хотел и не умел жить как трава растёт...
вид — изнутри [15]

  И ещё... вдогонку, — маленькое спасибо да поклон этой толпе ничтожных придурков: за первый урок, — благо, недорого достался, буквально за гроши (руки-ноги целы, чего ещё надо!..) — На удачу, в сарматовской натуре (как у на...стоящего художника) содержался существенный недостаток рассеяния или счастливой забывчивости: памятлив да злопамятен был, мерзавец, не хотел и не умел жить «как трава растёт». Вот оно и пригодилось впоследки: теперь нужно было придумать своё собственное дело, ничто не было лишним, — в работу шёл любой материал, даже лежалое дерьмо. Не оставив в стороне наивных увлечений юношеского возраста, позднее Сарматов регулярно возвращался — туда, в Хер’сон, к священной театральной теме, но уже совсем в ином тоне. в ядовитых карикатурных стихах и сценках, с одинаковым презрением высмеивая и тупое начальство («К съезду сценических деятелей»),[комм. 10] и жалких (бывших) коллег, способных десятки лет скромно прислуживать на подмостках («Силуэтики бродячих провинциальных лицедеев»). Первый сборник куплетных и карикатурных текстов под сигнальным названием «Смех» вышел в 1897 году.[16] Вышел — и спасибо. Оставим его в том месте, где он находится, всё равно мы к нему ещё вернёмся...[17]:590

Два шага назад, дорогóй сармат...

  Потому что на столе осталась ещё..., кое-какая мелочь (вместо чаевых). Итак, nach Kharkov!.. Кое-как покончив с антрепризой и бывшими коллегами, с 1894 года бывший простак из антрепризы Лелева-Вучетича пустился в свободное плавание: сначала отдельные номера, затем — сольные концерты в харьковских садах, кафе-концертах и шантанах. Но главное: ни минуты с мрачной рожей!.. Кинический рецепт снова не дал осечки: весь репертуар Сарматова состоял из сочинённых на коленке куплетов: злободневных или фривольных, чаще беззубых, реже — слегка зубастых или колючих, то ли юмористических, то ли сатирических, но всегда — со щедрой дозой просто... народного жаргона и широко... демократической пошлятины.[1] Пожалуй, это был ход... Удачный ход. Особенно — по части коммэрции.

  Что такое циник, в сущности... — это наполовину поэт. Выкинь из поэта циника — и поэт станет болван. Выкинь из циника поэта — и он станет пошляк. — Пожалуй, пошляк ещё догонит циника, отберёт у него кошелёк, разорвёт пальто и даст по морде. Не со зла, конечно. Но только из-за пошлости...[18]:94
Юр.Ханон «Мусорная книга», том I  (1991)

  Нет нужды ещё раз описывать банальный механизм разочарования в идеалах молодости. Его трафаретное действие известно давно и в подробностях: обыкновенная история.[19] Наверное, это не сразу пришло ему в голову: сменить амплуа не просто окончательно, но и до упора, так сказать, сколько влезет. Поначалу, думаю, получилось слегка срифмовать, по малой нужде..., так сказать, ради чисто практических целей: приблизиться ко вкусам публики. «Был простак, а стал — пошляк». Поначалу Сарматов ещё пытался «честно» петь (как артист), сочинять стишки-куплеты, класть их на какое-то подобие опереточных мелодий, искать форму, смысл. — Что поделаешь, ошибки молодости. С возрастом это прошло. Хотя не будем врать: он так и не стал халтурщиком и не плевал на публику (в привычном смысле этих слов), хотя и отличался небрежностью пополам с небрежением. Сарматовская манера вести себя на сцене сразу отличалась высокой характерностью (с ударением и так, и этак), не столько пением или напеванием, сколько зажатым голосом с жёсткой декламацией и преувеличенными, ярко-карикатурными интонациями на вынос. Злободневность и хлёсткость текстов, чеканная ритмичность, привязчивые припевы в два-три слова, упрощённая музыкальность и природное чувство речитатива, — и всё это — в прямом обращении к публике. Как результат: быстрый успех молодого куплетиста в среде самой «низкой» публики. Очень скоро пришло понимание: и даже в такой брутальной манере очень много лишнего, что мешает зрителям ржать или отдыхать. Если есть цель, причём, цель рафинированно очищенная: успех как деньги, — то и не нужно усложнять решение всяким там искусством или искусничаньем. Заменим убогую оперетту кратчайшим путём из точка А в точку Б: «прошлó прóшлое, пошлó пóшлое»... Если ушёл из балаганчика, так и нечего волочить за собой его бренные остатки. Дальше — больше, дошла кокетка до Польши.

 Вот, например, в большой фруктовой лавке, 
 Дородный кот, он точно генерал,
 Сидит себе так важно на прилавке,
 Ах подлый кот, чтоб чёрт тебя побрал!
   Нет положенья в свете, право, выше,
   Чем у кота, судите, господа,
   Сидит проклятый кот всегда на крыше,
   И смотрит вниз с презрением всегда.[20]


С.Сарматов: «Кот» (куплеты)
Тем более, что она уже была там..., Сарматом.

  — Оглядываясь назад, придётся поставить ещё одно маленькое отточие: Станислав Опеньховский слишком рано созрел, отрезвел и перестал быть подростком (причём, во всех смыслах этих слов). В отличие, скажем, от того же Савоярова,[комм. 11] имевшего очень долгий период борьбы с самим собой, едва не до тридцати лет. — В полную противоположность всем этим «столичным интеллигентикам», внешность, черты лица и самое телосложение Сарматова были чужды даже самого робкого намёка на рефлексивность. Годам к шестнадцати он имел вид взрослого деревенского парня, а к совершеннолетию — и вовсе напоминал коренастого мужика с немалым «жизненным опытом», как говорится, кое-что повидавшего... — Казалось бы: что за важность, ну..., повзрослел рано: было бы о чём говорить! А между тем, он имел совершенно другой ритм жизни. «Детство, юность, мои университеты» и прочие издержки роста не заставили его „попусту“ терять время, он проходил их не задерживаясь — почти прогулочным шагом. «Переболев» юношескими иллюзиями и серьёзным увлечением театральным искусством ещё почти ребёнком (выпускником гимназии), до двадцати лет Сарматов вполне справился с мрачным драматическим наследием, а затем, не заморачиваясь долгой учёбой и вечными студенческими болезнями, почти без перерыва — вышел на провинциальную сцену как самостоятельный артист. — В итоге, уже к двадцати двум годам он сделал себе кое-какое имя, пускай и в провинции, но зато — на юге, в хлебных краях.[1]

  Именно этот его ранний & «низкий старт» спустя примерно полтора десятка лет вылился в курьёзную картинку, нечто вроде «казуса Сарматова», на сторонний взгляд — почти карикатурного. Несмотря на некоторую неотёсанность и провинциальный флёр, Славик Опеньховский (о)казался почти на целое поколение старше своих естественных конкурентов, артистов того же профиля, по большому счёту — своих сверстников.[комм. 12] Будучи с ними примерно одного возраста, к концу 1900-х годов Сарматов не только оказался на голову успешнее своих коллег, единолично заняв трон главного сатира, но и имел среди эстрадного цеха вид несомненного авторитета и даже, прости господи, почти «учителя», в своём деле... — Например, мáстера отборной пошлятины. Или гуру нижайшего жанра.[комм. 13]

Звания не только не обременительные...,          
      но скорее даже — доходные.
   Савояр Сормату. Чтоб ты сдох, толстый полкан, дяденька. Вóт чтó огорчает в последнее время. Секрет полярной популярности Сормата в том, что нет никакого секрета. «Они меня стали любить до икоты, когда увидели, что я такое же дерьмо, как они». Он вошёл во вкус. С каждым годом становился всё больше груб, туп и разнуздан. Если поначалу в нём ещё было что-то живое, то годам к сорока он задубел до состояния омулёвой бочки. В конце пропала даже живость. Остался только мешок. Он совсем перестал быть поэтом. Он пошёл, стал пошл и глуп. Он мне сказал: дурак, у тебя много музыки, много поэзии, много мыслей. Это никому не надо. Пока не отрежешь кончик, ничего тебе не обломится. Не будь идиотом!.., будь дураком. Хотя б. Я ему ответил: откуда у тебя столько говна. Иди и вырви, Сормат. Пускай оно идёт горлом. На том и порешили, два осла.[4]
Мх.Савояров. «Помётки и подмётки»  (1913)

  Но... вернёмся снова на зад к немалому юноше Опеньховскому, в 1894 год, где он, бывый простак двадцати одного года от роду, впервые вылез на подмостки посреди стольного града Харькова. Начиная такое пыльное дело, прежде всего, было необходимо держать нос по ветру, постоянно и ловко. В ход шли любые подручные средства, предоставленный на эстраде самому себе и оставшись лицом к лицу с публикой, — годилось буквально всё, что пользовалось успехом и пользовало успех. — Куплеты. Кривляния. Расхожие песенки из водевилей. Сценки из оперетт. Пародии на самые популярные романсы. На фоне столь богатой пестроты очень скоро пришла соединительная идея целого концерта в одном лице, где можно было чередовать разные номера, выдумки и выходки. Подхватив модный жанр фельетона и подкладывая аккомпанемент под рифмованные злободневные тексты, Сарматов активно возил по югу России (как лицом по столу) свою первую сольную программу «С блокнотом по городам», свёрстанную в стиле газетного обозрения, импровизированного и импровизационного.[12] К слову сказать, это вообще стало сарматовским коньком на ближайшие два десятка лет. Если ему приходилось делать полную программу (на весь концерт), он непременно привлекал в неё ещё двух-трёх артистов (из своих) и работал в жанре журнального «оборзения». Такой жанр давал известную степень свободы манёвра внутри предлагаемой сетки, но главное — злобность (злободневность), разнообразие и возможность проехаться по актуальным событиям с очередной импровизацией. Причём, что особенно приятно, можно было работать до предела небрежно, не особо утруждая себя деталями или отделкой. Ни литературное качество текста, ни яркость музыки здесь не имели большого значения, главным было — остренько проехаться по свежим событиям и как можно скорее вызвать нужный настрой у публики. Быстрые смеховые колики (в самом начале зрелища), как правило, обеспечивали успех всему концерту.[21]:459 Здесь, между прочим, очень пригодилась и хвалёная ритмическая декламация с карикатурными интонациями: представление в лицах, в чём Сарматов был силён с театральных времён. Дикция у него была особенно хороша, почти немецкая: даже в последнем ряду всё было слыхать (и даже кое-что лишнее). И не только в последнем ряду, но и — в столицах. Сарматовские номера очень скоро услышали и даже заметили. Прошло всего пять лет, начиная с 1899 года его начали регулярно приглашать в Москву, где он квартировал в течение целого месяца, выступая ежедневно. Сначала раз в год..., а затем и два раза в год (осенью и весной) сарматовские концертные серии освящали программу одного из престижных шантанов Шарля Омона, что для любого артиста варьете было своего рода «визитной карточкой» или признанием высшего качества.

  Не мещанин и не холоп,
  я русский дворянин,
  Я не люблю огромных баб 
  по множеству причин,
 Коль баба черезчур крупна,
 не испытать всерьёз,[комм. 14]
 К тому ж, во сне храпит она,
 шипит как паровоз...[20]


С.Сарматов:     
«За мордашку без подмазки»
...не говоря уже — о количестве...

  Навряд ли имеет смысл говорить всерьёз и отдельно — о сарматовском «репертуаре». Главное & плавное течение российской и малороссийской эстрады тех лет составляли исключительно «вкусы публики», и не более того (нечто вроде сточных вод или городской клоаки). К тому же и сама публика, стыдно произнесть, представляла собой нечто жутковато-коллоидное, расположенное на уровне чуть выше плинтуса и чуть ниже голенища. И чтó, значит, имело у этой публики успех, вызывало шум и давало сборы, то и приходилось сочинять, петь (а равно и — показывать). Только артист с увесистым именем и такой же мордой мог позволить себе некоторые вольности с благородно-мещанским или фабрично-заводским «партером», меланхолично лузгающим семечки и ритмично сплёвывавшим на пол. В точности таким же путём — в те же годы — формировал свой посконно-суконный репертуар, скажем, и Штейнберг, и Савояров,[комм. 15] и Богемский, и все остальные неприсутствующие, о ком здесь закономерно не сказано ни слова. Разумеется, романсовые лавры какой-нибудь водевильной дивы, вроде Раисы Раисовой или Натальи Тамары Сарматову не светили, попросту — за отсутствием соответствующей внешности, голоса и даже... пола. Как говорится, рожей не вышел. А потому коренастый простак, начавши с фривольных песенок, оперетты и фельетонов, очень скоро был понуждён (почти полюбовно) перейти к более жестокому и жёсткому репертуару, последовательно углубляя, испытывая и расширяя пределы возможного. При малейшей попытке поступить как-то иначе — сборы немедленно катились вниз (особенно в провинциальных и местечковых концертах), а стрелка компаса показывала куда подальше, например, — на север, куда не очень-то и хотелось.

...единственный в своём роде случай присутствия на российской эстраде не куплетиста или певца из оперетты, а тонкого философа и поэта...
особыйслучай [22]

  Неизбежную на этом пути инерцию (временами, почти гонку) ужесточения и опошления репертуара было бы приятно назвать (с важным видом) радикализацией стиля. Причём, в большинстве случаев это происходило — не мудрствуя лукаво — из чисто коммерческих соображений и, как следствие, в том же направлении. Год от года куплеты, скетчи и пародии становились всё более упрощёнными, «жестокими» и пошлыми, как говорится, — до упора. Единственным (известным мне) исключением стал тот же Савояров, «король эксцентрики», искомая «радикализация стиля» у которого происходила не только в направлении наглядного натурализма (музыки рвоты, например), но и, сколько хватало дерзости, — в экстремальном (по отношению к публике) и даже, страшно сказать, — авангардном ключе. И тогда как высшие творческие удачи, появлялись махеровые образчики фонфоризма, соединявшие в себе необходимую простоту и «демократичность» низкого эстрадного жанра — с почти дадаистским эпатажем или — минималистической грубостью.[13]:88 — Но то было, несомненно, исключительное исключение..., — особый (скажем мягко: единственный в своём роде) случай присутствия на российской эстраде не куплетиста или певца из оперетты, а тонкого философа и поэта, ученика Петра Шумахера, почти всю жизнь скрывавшего своё настоящее лицо за грубой гри’маской площадного паяца.[23]:63 Разумеется, было бы более чем наивно ожидать чего-то подобного от харьковского сармата, — человека, несомненно, циничного и тонкого, но, тем не менее, вполне совпадавшего с тем местом, которое он занимал (и хотел за собой сохранить на будущее). А потому и «творческая эволюция» (а также и радикализация) у него обошлась без лишних сложностей: извилин и задержек. Следуя почти по прямой линии.

 Прежде я любил певичек,
 Этих милых, томных птичек,
 А теперь их не терплю,
 Только прачек я люблю,
 Обожаю босоножек
 Из-за разных грязных рожек...[24]


С.Сарматов:   
«Прежде я любил певичек»
Сначала вверх. А потом — вниз.        
      Или наоборот...

  И ещё несколько слов о досадных мелочах. Прежде всего, о том нововведении (чтобы не ляпнуть: открытии), которое ошибочно считают главным и обычно удерживают за эстрадным артистом Сарматовым историки искусства и энциклопедии, и которое, спустя пять-шесть лет — поневоле — оказалось за спиной ранних рассказов и одной пьески Максима Горького. Говорить об этом можно только с некоторой смесью из партикулярного сожаления и, отчасти, даже лёгкой иронии, — слегка пародируя тон голоса сарматского первооткрывателя. Пожалуй, у него были причины временами досадовать на «пролетарского писателя», неосторожным движением испортившего ему весь банкет..., так что даже пришлось перетряхивать старый репертуар. Само собой, дело тут идёт о босяцких рассказах Горького и таких же куплетах Сарматова, в ранние годы (и после) приносивших ему немалый успех. Чаще всего «новое» сценическое амплуа связывают с пресловутой пьесой «На дне», укоренившей на театральных подмостках триединый кинический образ оборванца-нищеброда-пьяницы, да ещё и, в качестве довеска, уголовника-рецедивиста: вора или даже убийцу, соединявшего в себе все прелести социального «падения» ниже некуда. Между тем, здесь не так всё односложно, как видится со страниц школьного учебника или всякого другого расхожего источника, где есть могучая фигура Толстого, Горького и, на худой конец, Куприна, а все прочие — то ли пигмеи, то ли бытовые насекомые на их мощном теле, то ли и вовсе — пустое место, без вести пропавшие, среди которых чаще всего обнаруживает себя тот же Сарматов, Штейнберг или Савояров.

  Для начала скажем, приняв на себя вид скучающего педанта, что в эстрадной маске «босяка» вообще не было никакой новости со времён Диогена, Кратета или Аристофана, — да и те, прости господи, представляли собой ещё один перепев вечной темы... Но даже если позабыть о железной мантре «ничто не ново под луною» и сузить зону обзора до конкретного времени-места, о котором идёт речь, то и здесь найдётся масса претендентов на первородство.

...он сам, безо всякого сценического усиления, представлял собой несомненного босяка...
сам ты... босяк [25]

  И первым среди них по произволу я ткнул бы пальцем, конечно же, прямо в небо..., — прошу прощения, я хотел сказать, — в Петра Шумахера, наследника Беранже и вдохновенного певца говна, со времени концертов которого минуло всего-то два десятка лет. Ровно столько, между прочим, сколько и было возраста в «первом босяке» Станиславе Опеньховском-Сарматове. Но здесь была сокрыта, конечно же, известная разница. Довольно сопоставить хотя бы два этих имени. Сарматов — псевдоним, коммерческая поделка. Шумахер — настоящее, несделанное имя, как говорится — от природы (как и его возлюбленный человеческий продукт). И мало того, что он сам, безо всякого сценического усиления, представлял собой несомненный экземпляр босяка, бурлака и даже, скажем, пожизненного пьяницу, чтобы не вдаваться в излишние подробности. Но ещё и говоря в буквальном смысле, поэтические концерты его, отнюдь не фигуральные, где он, сопровождаемый громом аплодисментов, читал, декламировал и завывал свои стихи под аккомпанемент цитры,[26]:146 едва не на (не)добрую половину представляли собой типичный репертуар «будущего босяка». Впрочем, оставим дядюшку-Шумахера (без лишних подробностей)... Мало того, что о нём и так уже достаточно сказано, но и здесь, на этой странице ещё придётся о нём упомнить — не раз и не два. И между строк и — прямо на них...

  Вторым сомнительным персонажем в истории с первородством «нью-босяка» российской Империи рубежа XX века придётся признать, пожалуй, самогó Алексея Пешкова (который и сам, кажется, был немного тогó, «из тех»). Начать с того, что его нищенски-ходульная пьеса, написанная и поставленная во времена более чем смутные (в конце 1902 года), в громадной степени была продуктом вторичным, рассчитанным на вкусы публики и скороспелый успех. По следам первых успехов своей ранней прозы, Горький сначала использовал, а затем — как последствие, ещё и подстегнул убогую театрально-эстрадную мо(р)ду на отбросы общества, причём, в редакции слегка галантерейной, только что из гримёрки. Никаким новаторством или изобретением здесь и не пахло. И даже первые босяцкие рассказы Горького (например, тот же «Челкаш»), написанные летом 1894 года по совету Короленко, не представляли ничего нового ни с точки зрения литературы, ни с позиций темы (чтобы всуе не поминать Марка Твена или, тем более, Диккенса с Крестовским). Строго говоря, всё сказанное в превосходной степени относится ко всему пешковскому наследию, где бледная вторичность была помножена на остроту момента и соответствующую моду...

...один из них держал нос по ветру исключительно по «долгу службы», не имея перед собой других вариантов; а другой попросту был конъюнктурщиком по своему исподнему характеру и естеству...
рваный... жанр [27]

  И наконец, последний золотой гвоздь в бархатный босяцкий гроб с кистями забил собственно, ручно он сам, наш сегодняшний бенефициант, этот (бес)славный польский шляхтич из рода Опеньховских. Если судить по первому авторскому сборнику Сарматова под названием «Смех», опубликованному в 1897 году (стольный град Киев),[16] все основные литературные и выразительные приёмы (даже клише) эстрадного амплуа нищего бродяги, уголовника из низов уже вполне сложились во времена до публикации «босяцких» рассказов Горького и параллельно им. Скорее всего, очередное обострение кинической темы «отверженных» до такой степени вызрело, назрело и перезрело как публичный... запрос, что, едва появившись, скажем, в творчестве будущего «пролетарского писателя», а равно и провинциального шантанного куплетиста, немедленно сорвало «бурные продолжительные аплодисменты». Проще говоря, они оба, эти двое составляли прелестное трио конъюнктурщиков,[17]:544 — попросту уловив витавшие в воздухе настроения нестроения и пришпилив их к своему послужному списку (наподобие медали или хризантемы). С одною только разницей, пожалуй. Если один из них держал нос по ветру исключительно по «долгу службы», не имея перед собой других вариантов; то другой — попросту был конъюнктурщиком по своему исподнему характеру и естеству.[комм. 16]

Уточнять дальше — уже не хочется,        
     честное слово...

  С другой стороны, было бы курьёзно отрицать влияние и воз...лияние: как прямое, так и обратное. Имея цепкий..., очень цепкий и наблюдательный ум чисто практического свойства, Сарматов не мог не заметить (и затем — отметить) чувствительного изменения обстановки вокруг босяцкой темы, в особенности, после растиражированной пресловутым МХАТом премьеры «на’донной» пьесы Горького. С одной стороны, пафосная и отчасти, ходульная эстетика текста и постановки с долгими рассуждениями и монологами «за жизнь» не могла у него вызвать ничего, кроме пренебрежительной усмешки. С другой стороны, мода на босяцкие сценки и куплеты после горьковской инъекции не только усилилась, но и приобрела некий оттенок «возвышенной» политической экзальтации, не всегда уместный и приятный, но зато — неизменно отдающий дурновкусием. Таким образом, поневоле пришлось вносить кое-какие коррективы в отработанные клише и приёмы. В прежде добродушной и даже, временами, сочувственной подаче образа «босяка» у Сарматова стали проскальзывать не только иронические, но и открыто язвительные интонации. Даже не меняя прежних текстов сценок и куплетов, он переставляет в них некоторые акценты, осмеивая пошловатую моду на «босяков», в частности, курьёзный успех нищебродской темы — и у кого!? — у дам столичного света и полусвета.[21]:599 А временами в новых куплетах Сарматов подпускает кое-какой «реприманд», а иной раз не забывает изобразить гримасу на сторону, в адрес своего литературного конкурента, который столь некстати перешёл ему дорожку.

 Была горька нам зимушка,
 Зимой страдали мы,
 Вдруг Горький нас Максимушка 
 Извлёк на свет из тьмы...[28]


С.Сарматов: «Да, я босяк»

  Лиха беда начало... Пожалуй, придётся сказать несколько слов о ещё одной ерунде. Пресловутый «босяк», столь заботливо выскобленный со сцены (вместе с игравшими его артистами) в 1930-е годы сталинскими цензорами и живодёрами из НКВД, для современного зрителя представляет собой почти идеальную terra incognita. Однако об этом создании Сарматова есть что сказать, между прочим. Разумеется, в его босяке очень трудно было опознать романтическую ночлежку из горьковской пьесы, а рваный костюм артиста выглядел исключительной данью жанру, им же и сформированному. Декоративные лохмотья Сарматова представляли собой всего лишь очередное актёрское (и авторское) амплуа или, если угодно, очередную водевильную моду, в данном случае, «рваную». Собственно, как раз отсюда, из рукавов сарматовского костюмчика и произошло расхожее название: «рваный жанр».[комм. 17] Его нищий оборванец, наследуя необъявленной шумахеровской традиции, подчёркнуто циничен и весел как нормальный опереточный герой, он ни о чём не заботится, с одинаковым энтузиазмом пьянствует, ворует и плюёт на добропорядочный мир, открыто провозглашая лозунг «живи одним днём» («коль на шкалик есть, к чёрту стыд и честь»). В очередной раз копируя диогеновские принципы, празднофилософствующий «босяк» Сарматова утверждал старый-(не)добрый цинизм как сермяжную норму естества, — в противовес мнимой воспитанности или многозначительности, традиционно прикрывающей внутреннюю пустоту мещанской и всякой другой обывательской жизни. Разумеется, без лишних сложностей. И даже более того: грубо, примитивно, временами, смачно, но чаще всего — беззубо и кафе’шантанно. Короче говоря, как требовали «законы жанра». Вернее сказать, всё те же — излишне демократические рожи в партере. Не босяки, конечно, но с какой-то стороны натуры родственные, хотя и при деньгах..., — такие же пустые & праздношатающиеся болваны.

Только без намёков, пожалуйста...
      Петербург. По телефону (от наших корреспондентов).
   Сегодня в Новом театре была представлена «Катюша Маслова», переделка из «Воскресенья», сделанная г. Евдокимовым. Переделка не имела никакого успеха. В надёрганных и топорно сделанных сценах трудно было узнать роман. Нелепая переделка, жалкое исполнение, и на три четверти пустой зал ― вот в двух словах сущность отчёта о вчерашней постановке в «Эрмитаже» «известной пьесы» «Катюша Маслова» при участии «известной артистки» г-жи Пановой и «известного артиста» г. Сарматова.[29]
«Русское слово», «Театр и музыка»  ( ноябрь 1904 г.)

  Глядя на сарматовские тексты, более чем бедные (причём, без разницы, босяцкие или все прочие), свободно болтающиеся в узком промежутке между двусмысленностью и пошлостью, могло бы показаться, что он — регулярно испытывал терпение публики, эпатируя её и словно бы расширяя пределы дозволенного. Между тем, это не совсем так. «Пределы дозволенного» — пожалуй, да, было такое. Испытывал (пределы) и даже более того: испытал (об этом ниже). Но только — не публики, а цензоров, точнее говоря, некоторых конкретных чиновников из управления по делам печати. Что же касается до своих зрителей и слушателей, то господин-артист скорее следовал за их непритязательными вкусами, нежели чем «жёг глаголом». Его несложные репризы были по своей природе скорее — «прилагательными», чем существительными или глаголами, а если он и позволял себе «эпатировать» публику, то скорее покалывал её временами, добавляя щепотку (красного) перца или добрый шмат хрена, исключительно ради остроты момента. По сути, его обычные рулады на «запретные» темы было бы весьма затруднительно счесть даже пикантными. Обычные сальности, двусмысленные намёки, жаргонные шуточки, обильно сдабриваемые соответствующим сценическим соусом из поясняющих (для непонятливых) жестов или мимики. По сути, Сарматов продолжал играть и наигрывать как прежний простак..., точнее говоря, пошляк, слегка водевильный. Хотя..., благодаря своей необычной внешности и артистизму (почти отрицательному), на трафаретном фоне эстрадных коллег он смотрелся, не слишком преувеличивая, почти «интеллигентом» (хотя и с тело’сложением грузчика).[1]

 Запах женщины, приятель — туберозы,
 Запах женщины, приятель — чайны розы, 
 Но не всякий эту прелесть понимает,
 Но не всякий эту прелесть обоняет...
   Ах, дамы, всегда любавы,
   Дамы для нас всегда,
   Ласки сулят нам глазки,
   Сулят нам часто, и то, и сё...
   Ручки и эти штучки,
   Ножки — сплошной магнит,
   Так и манит, так и тянет,
   Удержаться сил не станет,
   А потом — женúт.[30]


С.Сарматов: «Дамы» (ручки-штучки)

  Один из рецензентов (между прочим, в 1912 году, — время наивысшего расцвета сарматовских пошлостей) отмечал, что он — «один из немногих, умеющих облечь скабрезность в остроумную, даже изящную форму».[31] Между тем, тот же рецензент отмечал, что это свойство сарматовской манеры волшебным образом куда-то испарялось в номерах его многочисленных подражателей. Само собой, отличие оригинала от копий состояло вовсе не в «мере пошлости», но только в малой щепотке таланта, которая хоть как-то одухотворяла некоторые шутки Сарматова, но «зато» была исчезающе мала у массы его репликаторов. В какой-то момент эта оценка стала вообще общим местом. Макулатурные газеты и бульварные листки вокруг 1910 года называли Сарматова «лучшим из куплетистов России». В одной из рецензий за 1912 год было написано буквально следующее: «Почти все куплетисты в России, за исключением разве гг. Убейко и Сокольского, — это рабская копия Сарматова: его костюм, его грим, его манера пения, а главное — его куплеты экспроприированные, перéвранные и, конечно, выданные за свои».[комм. 18] Впрочем, здесь не было ничего уникального... Обычай многократно передирать и воровать удачные находки конкурентов (не поминая их имени, разумеется) в первые десятилетия российской эстрады носил всеобщий и даже повальный характер, особенно, если учесть — дремучий лес тогдашней публичной жизни, не знавшей почти никаких средств фиксации «нарушения авторских прав».

Даже смешно о таком-то... — серьёзно.[32]:577
...в точности о тех же проблемах Михаил Савояров, у которого постоянно воровали куплеты, отчаявшись добиться чего-то путного, опубликовал «последнее» китайское предупреждение в своём сборнике 1915 года: «Отъ автора. Выпуская второй сборник своихъ произведенiй, я нахожу своевременным обратить вниманiе, лицъ желающихъ исполнять публично, какое либо, изъ моихъ произведенiй, что въ виду моего права получать авторскiй гонораръ, за доставляемую мной возможность, пользоваться моимъ репертуаромъ, — было бы вполнѣ добросовѣстно, что-бы господа исполнители указывали, лицамъ составляющимъ авторскiя рапортички (режиссерамъ или г г. замѣняющимъ ихъ обязанности), что данное исполняемое произведенiе принадлежит М.Н.Савоярову»...
нота... от автора [33]

  Очевидно, по характеру своего естества, а следом и актёрского темперамента... Станислав Опеньховский (с момента совершенно...летия) попросту не выносил никакого пафоса или романтической возвышенности, нарочито снижая тон, резко вульгаризируя и тем самым — со всей неизбежностью — оскверняя и осмеивая отборные мещанские ценности своей же публики и, особенно, поклонников. Во всяком случае, примерно так получается, если попытаться наврать канцелярским языком искусствоведа или платного профессора.[34] Савояров же в своих «помётках и подмётках» не раз тыкает пальцем в другое причинное место, откуда росли все остальные причуды неугомонного пана о’Пеньковского. В худшие свои поры́ (или, скажем, в некотором подпитии) он попросту не мог говорить последовательно. При попытке связать больше полу’дюжины слов по важному поводу, он тут же сбивался и опрокидывал сказанное собой же — куда-то вниз: неприличным жестом, кривой гримасой или корявым словцом, тут же сбивающим тон с предыдущих.[4] В классической этике & эстетике такой приём, если не об’шибаюсь, называется остраннением..., или отстранением, на худой конец. Правда, подобное от’странное свойство характера делало (для многих) общение с Сарматовым — затруднительным..., или почти невозможным: до такой степени утомлял он своим постоянным словесным лавированием и жонглированием. Временами вообще нельзя было разобрать, где кончаются его двухслойные и трёхслойные «пирожки с дерьмом», — и где, наконец, можно принимать его слова за чистую монету. «Шут опереточный», — зло выругался на него Штейнберг, — слезь со сцены, если хочешь поговорить нормально. Отсюда, кстати, естественным образом вытекал и основной сарматовский жанр, — бесчисленные переделки, перепевы и пародии на самые популярные романсы, жестокие и сентиментальные. Их можно было считать десятками, самые известные — «Уголок», «Цветы», «Качели», «Ухарь-купец», «Гай-да тройка», «Автомобиль», «Колокольчики-бубенчики» (выступавшие под псевдонимом «Хвостик»). — Он вообще не любил сочинять и не умел это делать самостоятельно или ярко. Собственно, ему этого и не было нужно, куда легче и эффектнее было работать с материалом, известным и любимым публикой. Никогда не самостоятельные произведения, но прежде всего — вторичные, легко узнаваемые гримасы, сделанные прицепом, — и составляли львиную долю сарматовского репертуара.

   Балерина московских Императорских театров Е. В. Гельцер, о болезни которой мы на-днях сообщали, заразилась ядом от индийской мази для украшения ногтей. Г-жа Гельцер две недели тому назад оцарапала ногу ногтем, на котором был слой этой мази, и чрез несколько часов часть ноги опухла настолько, что пострадавшую пришлось отправить в больницу. Теперь, благодаря энергично принятым мерам, она находится на пути к выздоровлению. Случаи заражения от царапины ногтем не так редки. Не так давно одна из шансонетных певиц оцарапала руку известного куплетиста Сарматова, и ему пришлось, по настоянию врачей, ампутировать палец.[35]
«Раннее утро», «У рампы»  ( 6 августа 1912 г.)

  Но не только при личном общении. Ничуть не менее — и на сцене, скажем, во время исполнения сценок, куплетов или скетчей Сарматов производил, скажем вполголоса, странноватое впечатление, временами — даже откровенно травестийное. Прежде всего прочего, к нему нужно было ещё и привыкнуть.[17]:9 У человека стороннего он легко мог вызвать недоумение. Или даже смешок..., скоромный. В особенности на свежий взгляд, для всякого, кто видел его впервые.

...крупный, неуклюжий (хотя и живой), плотный, излишне тяжёлый, вечно с каким-то жлобским или надменным („сарматским“) выражением на подвижном скуластом лице...
повторим, брат? [27]

  Пожалуй, нáбольшим образом тому способствовал, конечно же, его, мягко выражаясь, габитус, — весь внешний вид, ничем не напоминавший классическое представление об «артисте», и даже, прости господи — ком’ическом (не стану лишний раз напоминать о его естественном амплуа простака). — Поначалу можно было подумать, что на сцену, случайно заблудившись или по недосмотру капельдинеров вышел, скажем, театральный грузчик, дворник или истопник, до такой степени у него была неподходящая комплекция... Крупный, неуклюжий, плотный, излишне тяжёлый, вечно с каким-то жлобским или надменным („сарматским“) выражением на подвижном скуластом лице, он выходил «в своих классических лохмотьях уличного бродяги, оборванца и пропойцы» как будто не на подмостки, а — в порт на выгрузку ящиков. Для тех, кто его знал — эффект непопадания (комического промаха!) был неотразим, составляя уникальное своеобразие, почерк и стиль артиста. И Сарматов постоянно ехал на своём при’родном коньке, повторяясь, злоупотребляя, наигрывая..., и всё равно — продолжая вызывать восхищение зрителей. Отчасти, если позволить себе (не)вольную спекуляцию, его стихийное амплуа можно было бы определить как артист-фумист (бравый пускатель дыма), до такой степени он вылетал вон из контекста, не совпадая с самим собой. Именно здесь, в органической инвалидности натуры Опеньховского, полученной им ещё в раннем киевском детстве, содержалась и его главная слабость, и пожизненная сила. Впрочем, трудно было бы сказать, что эта «беда» его хоть раз в жизни озаботила или заставила наморщить лоб. Попросту, он об этом никогда не думал, ему было решительно плевать на все внутренние, сторонние и по...сторонние сложности.[36] «Машинка работает, — и слава богу».[комм. 19] И правда, ведь ехала же!..

 Был я в чертовском ударе,
 Как говорится, с огнём,
 Качался я с ней в ординаре,
 И даже, отчасти, вдвоём.
   Я Мэри два часа качал,
   Вспотел и дьявольски устал, 
   Облил меня холодный пот,
   Но всё она не отстаёт.
 Хоть я качаться и привык,[комм. 20]
 Но всё же я — не паровик,
 Не будем больше, — я кричу,
 Она в ответ своё: хочу!..[37]


С.Сарматов: «Качели»
До поры на этом старом сармате...      
        даже можно было ехать...

  Было у него (налицо) и ещё одно контрастное несоответствие, всякий раз не только производившее впечатление, но и имевшее действие. Насколько тяжело и крупно он выглядел, настолько же легко и мелко — манипулировал собой. Кроме излишне подвижной мимики (временами плавно переходившего в непрерывное шутовское гримасничанье), Сарматов отличался таким же подвижным, скорым темпераментом и способностью к мгновенной импровизации, что было не только ценно, но и — временами — попросту необходимо на сцене, в сиюминутном контакте, общении и со’общении с публикой. При помощи этого свойства он и сделал, ни разу не задумавшись, своё имя и всю артистическую карьеру.

  Последнее занятие давалось ему тем более легко (шутя!), что он никогда не воспринимал себя всерьёз... (профессионал? любитель? — всё пустое...), — например, как актёра на сцене (или, тем более, артиста!..., да ещё с Большой Буквы «Б»). Ироничный, снисходительный, высокомерный или небрежный, он заскочил сюда... буквально на минутку (или на часок), чтобы заработать для «своего босяка» очередную порцию монет, и попутно развлечь заскучавшую без него толпу придурковатых бездельников. Чёрт с ними, пускай скалт зубы. Пускай ржут... — Всего несколько несложных пассов руками, лицом, голосом..., и вот, сорвав очередным пустяком очередные ...пустые... аплодисменты, уже уходит куда-то на задний дворик... по каким-то важным делам.

До свиданья, Сармат..., заходи к нам ещё!..

  Эффект частичного отсутствия... Равнодушие к публике... Несовпадение с самим собой... Пожалуй, именно здесь, в узком зазоре между слов и находится тонкая материя, которая отделяет общее место в искусстве или науке — от нетривиального явления, особого лица, остающегося в совокупном наследии как нечто отдельное, не совпадающее со средой своего времени. Не будучи по уровню интеллекта и таланта ни (высоким) артистом, ни актёром, ни поэтом, ни сочинителем, ни даже певцом, о котором можно было бы сказать нечто выдающееся, Сарматов умел действовать и имел действие — полной суммой всего перечисленного..., я сказал, — суммой, вдобавок, помноженной на непосредственную силу своей причудистой & инвалидной природы.[7] Место и время. Пожалуй, это два ключевых слова. Там, где по месту и времени от мастера или ремесленника можно было ожидать вполне нормального ремесла или мастерства, он (не имея ни того, ни другого) сильнее всего «брал» и «забирал» прямым эффектом не’посредственности и — странно сказать — жестокостью лобового не’соответствия. Можно сказать: ничего экстраординарного, обычный комический эффект. Но можно (бы) поднимать и выше. Как всякую неожиданность или странность, каким-то чудесным образом оказывающуюся совсем не там, где её ждали. Например, поперёк течения. Или хотя бы — по его диагонали...

   ...весь зал поднялся со своих мест, какие-то декольтированные дамы, не успев протиснуться к Уточкину,[комм. 21] душили в своих объятиях сиявшего отраженным блеском Сашу Джибелли, а героя дня уже несли на руках друзья, поклонники, спортсмены, какие-то добровольные безумцы в смокингах и пластронах, угрожавшие утопить его в ванне с шампанским... Положение спас С.Ф.Сарматов, знаменитый куплетист и любимец публики, говоря о котором одесситы непременно прибавляли многозначительным шёпотом:
  ― Брат известного профессора харьковского университета Опеньховского, первого специалиста по внематочной беременности!
  Сам Сарматов был человек действительно талантливый и куда скромнее собственных поклонников. Появившись на эстраде в своих классических лохмотьях уличного бродяги, оборванца и пропойцы, «бывшего студента Санкт-Петербургского политехнического института, высланного на юг России, подобно Овидию Назону, за разные метаморфозы и прочие художества», Сарматов, как громоотвод, отвёл и разрядил накопившееся в зале электричество. Немедленно исполненные им куплеты на злобу дня сопровождались рефреном, который уже на следующий день распевала вся Одесса. Дайте мне пилота, Жажду я полёта!.. — Восторг, топот, восхищение, рукоплескания без конца. Опять оркестр, и снова пробки Редерера и вдовы Клико то и дело взлетают вверх, к звенящим подвескам люстры...[38]:52
Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути»  (1954)

  И здесь, в сногсшибательном комплексе несоответствия & несовпадения, находится тот исключительный казус Станислава Сарматова, который и сделал его (наряду с Михаилом Савояровым) — сначала отдельным, затем центральным и, наконец, маргинальным лицом российской имперской эстрады. Той сáмой эстрады, которая в начале XX века (опаздывая на три десятка лет за эстрадой, например, французской) находилась в стадии активного брожения сусла и формирования полного веера направлений и жанров: от чернозёма до авангарда.

 Кто со мною знаком,
 Тот меня вахлаком
 Безусловно считает всегда...
  Я чуждаюсь труда,
  Я скучаю весь день,
  И нуждаюсь почти я всегда...
 Ненавижу бабья,
 Избегаю их я,
 От утра и до поздней зари
  Но лишь вечер настал,
  И в шантан я попал,
  Оживаю я, чёрт подери...[39]


С.Сарматов: «Кристалл».

  Теперь, спустя сотню лет, мы уже знаем, что мутному дореволюционному суслу не суждено было вызреть, превратившись, как это полагается, в прозрачный напиток для массового потребления. Вместе со всем, что было в корыте (включая осадок, подонки, пену и младенца), его выплеснули — прямиком в сточную канаву. В 1917 году на подмостки вылезла пьяная матросня, уголовники и, пританцовывая на одном месте, вытащили из-за кулис в качестве прибора главного развлечения старый грязный эшафот времён Робеспьера. Отныне — и на три десятка лет залежалый анатомический жанр стал самым ходовым и популярным. Линия наглого савояровского фумизма была прервана на взлёте, а скромная сарматовская похабщина — сорвалась в пикé на понижении. Скоропостижную итоговую черту пришлось подводить по концу 1916 года. И чернозём, и авангард отправились в одном направлении, к праотцам. Возможно, именно потому сегодня издалека особенно ясно заметно, что Сарматов был парадоксально близок к обеим крайним полюсам, в его «пошлятине» и «чернозёме» как в эмбрионе («благодаря» крайней небрежности и несоответствию как автора, так и артиста) по внимательном рассмотрении равно содержался и низ, и верх, и лево, и право: от навязчивой стерляди с душком — до «бетховенского сурка» (включительно). И особые шиповатые отношения с Савояровым, и их регулярные пикировки только лишний раз высвечивали принципиальное нутряное с...родство.

Несказанное и невысказанное, как это чаще всего        
       бывает... в таких случаях.

  Они оба ни в малейшей степени не были профессионалами, мастерами или ремесленниками своего дела. И даже более того, между ними было некое странное сходство... Так же как и Сарматов, «водевильный босяк» и патентованный пошляк на эстраде, «король эксцентрики» Михаил Савояров принципиально не совпадал со своим эстрадным местом (и временем), и чем дальше — тем более.[комм. 22] И как всегда, инвалидная природа несовпадения у них была совершенно одна,[7] отличалось только — направление схождения. И если пан Сарматов не соответствовал своему делу, так сказать, снизу, нигде не дотягивая до «высокого звания артиста», то мсье Савояров — напротив, был вынужден постоянно опускаться до подмостков, чуть ли не вставая на четвереньки. Потаённый поэт-философ, ученик старика-Шумахера и внутренний аристократ духа, он тоже был сам не свой на эстраде, то и дело впадая в крайности, пуская дым, втихую фанфаронствуя и пытаясь выдумать какой-то натужный смысл: зачем же, в конце концов, он занимается презренным ремеслом шантанного развлечения бездельников и тупиц. — Наконец, эти двое отщепенцев странной национальности, сармат и савояр, не могли не обратить внимание друг на друга, устроив дивный дуэт разно’голосия и разно’гласия (втроём).[17]:544 Причём, нижний, нисколько не нуждаясь в учителях, в какой-то момент отчасти даже подпал под влияние верхнего, — а тот, в свою очередь, очень многое подхватил из его стилевых находок и развил — до состояния искусства совсем иного качества. Опуская низкое ещё ниже и одновременно поднимая его на ту высоту, которая была недоступна старшему «товарищу» по общей беде.[комм. 23]

   Я люблю бывать в шантане,
   Там буквально словно в бане, 
   Дамы все полуодеты,
   Видно то у них..., и это...
 Я вчера в шантан забрался,
 Налетел, сперва нажрался,
 И напился как мерзавец,
 Стал нащупывать красавиц...[40]


С.Сарматов:   
«Я люблю бывать в шантане...»
Равно как и в точности напротив...

  В отличие от своего странного, почти „заумного“ визави, Сарматов несколько иначе проводил своё свободное (от босячества и прочей концертной ерунды) время. — Едва слезая со сцены, он превращался в делового человека без малейших признаков артистического образа жизни. Могло показаться, что он не только не скрывает, но даже, отчасти, эпатирует своей нарочитой непричастностью к «миру искусства», этакий «анти-Блок» или «противо-Северянин» по манере себя вести в обыденной жизни. Впрочем, если в том и была доля эпатажа, то совсем малая: он и в самом деле был таким. Скорее антрепренёр или импресарио по характеру, чем — артист или актёр (не говоря уже о поэте & сочинителе), вдобавок, классический «игрок» (исключительный любитель выигрывать, как это ни странно). Азартный, но расчётливый, внимательный и цепкий, не упускающий во время игры ни связей, ни влияния, ни общения... А потому всё-таки — удачливый. Собственно, и сцена была для него скорее разновидностью арены..., или игорного стола. Выбрать, выдрать, выиграть, — вроде как ещё один цезарь (немного того..., харьковский). Хотя всем другим способам хорошо провести время он предпочитал — тотализатор. Пожалуй, как раз там, во время ставок, Сарматов более всего походил на артиста. Не дома. Не за кулисами. Не на сцене. И не в шантане... — На ипподроме. Чисто, как лошадь.[комм. 24]

Между своими...

  Пожалуй, здесь и было его лучшее место: не в самом искусстве, а — при нём..., на некотором (почти непочтительном) удалении. Отличный сармат, да ещё и поляк с деловой жилкой, а временами даже — хваткой, он неплохо устраивал свои дела. И не только свои. Брался за многое, настоящий универсальный солдат. В разные годы в Харькове содержал концерты в летнем саду «Тиволи», местное варьете, театр миниатюр, как настоящий антрепренёр сочетал в себе — администратора, кадровика, организатора, брался и за режиссёрские работы, ставил концерты, спектакли, в том числе и — со своим собственным участием в качестве гвоздя программы. И сам-один (с аккомпаниатором), и с труппой объехал едва ли не всю российскую империю, снимался в Париже на киностудии «Гомóн»,[комм. 25] в 1907-1912 годах записал более пяти сотен граммофонных пластинок (не считая переизданий), — на какой-то момент шеллачное производство стало едва ли не главным его доходом (за каждую запись артистам и авторам платили очень много). Кроме авторских сборников и отдельных нотных изданий сарматовские сочинения включались в так называемые народные песенники, — выходившие массовыми тиражами сборники популярных музыкальных номеров. По малой нужде пускал в ход и перо. Так, в 1907 году Сарматов вёл остренькую колонку водевильного обозрения «Московская Кармен», после 1910 года сотрудничал с питерским двухнедельным журналом «Артист и сцена», а если подворачивался мало-мальски подходящий заказ, то сочинял сценки или буффонады для театров миниатюр. В Харькове уже во время войны была поставлена почти цирковая пьеса «Сон Васи Двойкина» — под гордым авторством Сарматова.[21]:599

 Рожь высокая сокрыла,
 Что у них происходило,
    Это тайна,
    это тайна...
 Только слышалися вздохи,
 Словно их кусали блохи,
    Чрезвычайно,
    чрезвычайно...
 Поздно в ночь пришла бабёнка,
 Словно с поля коровёнка,
    Страсть устала,
    страсть устала...[41]


С.Сарматов:   
«Раз полоску баба жала».

  В 1910 году журнал «Граммофонный мир», принадлежавший нашему старому знакомому Дмитрию Богемскому, опубликовал российскую «табель о рангах», где главным критерием было количество грамофонных записей (за предыдущие пять лет). На первом месте с большим отрывом оказался, конечно же, сам г-н Богемский, несомненный монополист и закулисный масон пластиночного рынка. Не долго думая, он записал на свой счёт скромные 805 произведений (практически все — нетленные). Вторым номером на почтенном расстоянии следовал старинный приятель Богемского, г-н Станислав Сарматов, у которого оказалось «всего-навсего» 425 грам’пластинок,[комм. 26] а третьим — водевильный бас Михаил Вавич (340 скромных штук), остатние же артисты, включая, между прочим, и Федьку Шаляпина — не достигли уровня даже в три сотни. Рекорд среди артисток женскаго полу установила, конечно же, г-жа Эмская (супруга г-на Богемского) с почётным & нечётным достижением в 405 записей. Даже если учесть, что на большинстве пластинок значилось одно, реже — два названия, приведённая статистика штамповки музыкальных номеров впечатляют. К примеру, полный каталог Высоцкого насчитывает всего-то 360 песен.[42] За всю жизнь... При том, что большинство из них не издавалось.

Но это ещё не все подробности..., напоследок.

  В концу 1900-х годов авторитет Сарматова (цеховой, личный и публичный) раздулся до таких размеров, что он стал самым высокооплачиваемым эстрадным артистом — в своём жанре, разумеется. Причём, речь здесь идёт именно о гонорарах или «ставках» за выступление, не касаясь накопленного состояния & капитала, с которым он уже давно был — вне конкуренции, оставив далеко позади даже пресловутого пластиночного барончика г-на Богемского с женой...

   Для раскладки гонорара на днях в Москве состоялось специальное «совещание», из 8 крупнейших куплетистов-авторов. Наибольший гонорар будет получать Сарматов, 15 паёв, остальные от 5 до 10 паёв.
  Группа куплетистов будет замкнута, и вступление в неё новых членов будет производиться по баллотировке.
  В совещании участвовали виднейшие куплетисты: С.Сарматов, Ю.Убейко, С Сокольский, Н.Коварский, М.Измайлов, П.Дюваль и др. За иностранную музыку кафе-шантаны уже платят на основании конвенции.
  Теперь обложены и слова.[43]
«Московская Газета», «Съезд куплетистов»  ( 7 июля 1913 г.)

  Кстати, ещё несколько слов ради сугубой полировки... Неплохую акцию в пользу упрочения сарматовской славы провернул в своё время — достославный цензурный комитет. Утомившись вымарывать отборную пошлятину и сальные намёки из текстов его «порнографических» куплетов, в 1911 и 1912 году было решено устроить куплетному лидеру (вдобавок, «понаехавшему» с окраины) публичную порку, «дабы и другим неповадно было».

 Но когда спустилась ночка,
 Распускаться стала почка,
    Вишни, вишни,
    вишни, вишни,
    вишни, вишни, ви-шни.
 Заходили у ней грудки,
 Тут и всяческие шутки,
    Лишни, лишни,
    лишни, лишни,
    лишни, лишни, ли-шни.
 Видит Ваня, дело в шляпе,
 У него девчонка в лапе,
    Твёрдо, твёрдо,
    твёрдо, твёрдо,
    твёрдо, твёрдо, твёр-до.
 Подобрался к ней он ловко,
 Вдруг — мамаша, вот чертовка!
    Морда, морда,
    морда, морда,
    морда, морда, мор-да.[44]


С.Сарматов:   
«Ваня с Верою в лесочке»

  Собственно, ничего нового или особенного, ради Сарматова никто не морщил лоб и не пытался нечто придумать: ибо в точности такова была старая-добрая традиция. Причём, не только российская. — Задуманная как очередная показательная & воспитательная акция (в рамках очередного николаевского «завинчивания гаек»), «порка циника» по замыслу творца должна была увенчать обширную кампанию, начатую Главным управлением по делам печати в июне 1910 года. Разумеется, после безобразных событий 1905-1907 года прежде всего следовало почистить политику: всякое вольнодумство и нападки против государя вкупе с евоным государством. С первой задачей, в общем, справились года за три. Затем настало время повернуться лицевой часть — и к морали. Чем, собственно, и занялось главное цензурное управление, рассылая очередные веерные распоряжения во все губернские управления империи. В частности, особое письмо №6247 к московскому генерал-губернатору Джунковскому рекомендовало обратить пристальное внимание на присутствие в периодической прессе и других изданиях слишком большого количества объявлений, рекламы, а также иных «явно оскорбительных для общественной нравственности» материалов, которые «по своему грубому цинизму вполне соответствовали признакам преступления, предусмотренного статьей 1001 Уложения о наказаниях».

Пожалуй, здесь можно было бы сделать малую паузу...

  — Итак, благодаря Сарматову снова прозвучал этот непередаваемый набор слов под волшебным номером «1001». Не будь его на самом деле, наверняка пришлось бы придумать. Ведь под его неказистой личиной вернулся в точности тот же сценарий восточной сказки, согласно сюжету которой весной 1872 года был показательно наказан срамной поэт Пётр Шумахер. Вернее сказать, не он сам, а его первая и единственная книжка «Для всякого употребления», только что отпечатанная и ещё не попавшая в магазины. Правда, славный Шумахер получил от двухголового орла уголовное дело сразу по двум статьям, чтобы не мелочиться: 1001 (цинизм) и 1045 (политические нападки против существующего государственного строя). Более скромный и менее скоромный г-н Сарматов, как видно, обошёлся малым джентльменским набором (без нападок), а потому и получил по жребию — усечённый, половинный набор. В вину маститому куплетисту-босяку было поставлено только покушение на общественную нравственность.

Исключив из пунктов обвинения «Жизнь за царя».[комм. 27]
   Вчера в 1-м отделении Московского окружного суда слушалось при закрытых дверях дело об уничтожении на основании 1001 ст., нотной тетради С. Ф. Сарматова «Модные куплеты». В число «модных», т. е. «порнографических» произведений куплетиста, входили: «Женские ножки», «Хвостик», «Ваня и Вера», «Ухарь-купец», «Автомобиль», «Рыжие», «Аэроплан», «Бывший человек», «Лысые», «Качели» и «Парагвай».[комм. 28] Все названые куплеты суд постановил уничтожить.[45]
«Раннее утро», «Модные» куплеты (из залы суда)  ( 13 декабря 1911 г.)

  Разумеется, оглашённое 13 декабря решение 1-го отделения Московского окружного суда не доставило Сарматову слишком уж большого удовольствия, равно как и — большого изъяна. Трагедии не случилось. Карьера артиста не была прервана на излёте, а его репутация — не оказалась подмочена до конца дней. Как следствие, поэт не повесился, композитор не пустил себе пулю в лоб, а певец — даже не напился сильнее обычного. «Уничтоженные» по решению суда сборники не принесли значительных убытков. Правда, решение наложило... кое-какие обременения на будущие тиражи..., в особенности, по части публичного ното’издания и грам’записи. После триумфального второго места на 1910 год дальше наступил... маленький мёртвый сезон. За 1911 год Сарматов не записал ни одной пластинки. Затем — в 1912 и 1913 годах — буквально крохи, кот наплакал, исчисляемые не прежними сотнями, но жалобными единицами и десятками. А дальше..., приятно вспомнить: дальше началась «эта прекрасная, прекрасная война» (и даже «мировая!», как они говорили), волшебный шеллак был объявлен стратегическим материалом, а «всякую ерунду» выпускать перестали почти сразу. Отдельные тиражи, строго лимитированные правительством, полагались только для «правильных людей» с произведениями патриотической и мобилизационной направленности. Сарматов со своими «порнографическими экзерсисами» не относился ни к первым, ни ко вторым. Таким образом, граммофонная карьера вместе с пластиночными гонорарами была изрядно потрёпана (что жаль, конечно, но не смертельно). Но с другой стороны, смехотворные цензурные суды сделали сарматовским куплетам прекрасную рекламу и вывели его на новый уровень известности. Как это ни странно, но к репрессированному (в Москве) порнографу даже стали относиться... немного серьёзнее. Особенно, на родине. И в Одессе... Не зря же он с тех пор получил гордое звание «бывшего студента Санкт-Петербургского политехнического института, высланного на юг России, подобно Овидию Назону, за разные метаморфозы (чтобы не вспоминать про Апулея) и прочие художества».[38] Видать, не такая уж чепуха эти его «Женские ножки», коли на них даже голая имперская Фемида оборотила своё вечно спящее око...

...он окончательно с’делался «куплетистом в законе» и прослыл первым парнем в околотке...
пан... Сармат [5]
Хотя лучше бы — без него, как-нибудь...

  Короче говоря, всё так и бы(д)ло: благодаря и вопреки усилиям цезурного комитета, к началу войны Сарматов достиг своего максимального влияния, хотя былая популярность его и претерпевала некоторый «застой». Он окончательно с’делался «куплетистом в законе» и с убедительной прочностью занял место первого парня в околотке, беспрекословного авторитета. Пожалуй, только в 1915-1916 году (к занавесу империи) его слегка потеснил с нагретого местечка Савояров, этот «рафинированный» нахал (с лёгким серебряным отливом) и певец рвоты с вялой хризантемой в петлице. На должность портового грузчика-босяка заступил умник..., временами даже заумник, да ещё и с какими-то «королевскими» замашками, иной раз. Пожалуй, для Сарматова, будь он хоть немного заинтересован в собственном искусстве, такие перемены могли (бы) стать важным сигналом..., или хотя бы намёком. — На чтó (намёком)?.. — Очень просто. Ну, например, на тó (намёком), что столичная публика (изрядно истомлённая и перепаханная войной) за два десятка лет общего эстрадного «чёса»... слегка отравилась тухлыми декадентами, и всё-таки — стала немного сложнее, а времена его примитивных куплетов в духе «что в лоб, что по лбу» постепенно начали закатываться — туда, откуда он вылез, прямиком — в харьковское прошлое...[комм. 29]

Но нет, совсем нет..., конечно же.
   Савояр Сормату. Чтоб ты сдох, толстый полкан-собачка. Никак с ним не договориться. А вчера с него и паче того взятки гладки. Был пьян как селёдка. Он мне <сказал>, ворочая языком как лопатой: «Пиши проще, дурень. Иначе пролетишь как сова. Я тебе любя советую. Просто пишешь — суют <деньгу> во все места. Сложно пишешь — мало платят. А пересложнишь, так и накостыляют». Я не пил, но тоже был пьян как Сормат. И вес у меня не тот, как всегда. Он же великий, хорёк из Харькова. Как нахаркал дурень хорьковский. Я сказал ему: «Есть Оффенбах. Он писал просто. Но есть и Бах. Он писал сложно. Но ему не накостыляли». Он мне ответил: «Дурень-дурень, ты же не бах, ты бух и блях». И я ответил ему сорматом, вечно у тебя весь сор матом: «И ты тоже дурень, Сормат. Я не Бах, я кусок Моцарта с ляжкой Бетховена. И мой сурок со мною, слыхал песенку? Это моя. Не хуже Оффенбаха». Он только махнул рукой: «иди ты, к сурку...» — Ну, я и пошёл.[4]
Мх.Савояров. «Помётки и подмётки»  (1914)

  Впечатление от встречи или разговора с этим куплетистом чаще всего было странным: могло показаться, что он вас попросту разыгрывает. Особенно, если вы ждали от него общения, как с «человеком искусства». И пускай даже этим искусством был всего лишь водевиль, куплеты или кафе-шантан..., всё равно несоотоветствие было разительным. Почти показным...

 Было время, жизнь не бремя 
 Для меня была, а пир,
 Веселился я беспечно,
 Я был счастлив бесконечно.
 За границей,
 В Риме, Ницце
 Удивить хотел весь мир.
 Так кутил я сколько мог,
  И зато теперь остался...
  без пальто и без сапог.
   И зато теперь остался...
   без пальто и без сапог.[11]


С.Сарматов: «Смех...»

  Простой и до предела приземлённый в общенмм, всех знакомых и даже незнакомых артист-Сарматов поражал своей подчёркнутой «прозаичностью» и полнейшим отсутствием трафаретных черт артистического поведения. Своего, натурального. Или даже, пускай, деланного...[комм. 30] Вёл себя просто, вид имел сугубо деловой, основательный. Разговаривал как приказчик. Или грузчик (судя по контексту)..., иногда, впрочем — оба пьяные. Почти позорное положение артиста варьете, изгоя или отверженного в артистическом мире его, как будто, нисколько не тяготило.[комм. 31] Попросту, у него был такой вид, словно ему об этом не докладывали.

  Характер у Сарматова был совсем нетрудный и некапризный, — выступал он в самых разных местах, лишь бы платили прилично: и в городских садах, и в роскошном петербургском варьете «Палас», и в «Невском фарсе», и даже в знаменитом московском «Яре»,[21]:788 и в театрах миниатюр, и в кинотеатрах, и в кабаках, и в дорогих шантанах, и в недорогих шантанах, и в «совсем демократических» летних кафе. С видом вполне будничным и почти обыденным, пан Сармат считал, что развлекать и смешить людей — такое же обычное дело, как десятки других. Золотарь, дворник, куплетист, кто следующий?.. Нужно развлечь, нужно насмешить, значит — будет сделано в наилучшем виде. И если уж он занимается всю жизнь таким-то (срамным) делом, то имеет полный смысл «делать смех» — с огоньком.[комм. 32] И даже более того, человек крайне азартный, он не считал зазорным сделать ставку (как на бегах) и соблазнить какого-нибудь приглянувшегося ему актёра перейти на водевильно-шантанные хлеба. Как говорят, на его счету десятки артистов музыкального и драматического театра, которых он собственноручно уговорил перекраситься в эстрадников. Самые известные среди них (если имена ещё кому-то важны) — всё те же Юлий Убейко и Сергей Сокольский (сарматовские приятели по киевским антрепризам) и Владимир Хенкин (этот — как раз харьковский).[12] А также, прошу прощения за не...вольный довесок — ещё одного известного бред’мейстера Бориса Борисова.[21]:86

   Также был я падок,
   Очень до лошадок,
   Массу их всегда держал.
   Средь своих кобылок,
   Был я сердцем пылок,
   И как жеребец я ржал.
  Прыгали кобылы,
  Дрались что есть силы,
  Возбуждая общий смех,
  На бегах бежали,
  И всегда бывали
  Ну как нáзло сзади всех...
 Ноет печень,
 Ноют почки,
 Ноет сильно грудь,
 Ах вы милые денёчки,
 Вас уж не вернуть.[46]


С.Сарматов: «Ноют почки»

  К сожалению, концовка последних куплетов получилась немного скомканная. Война, война, чёрт бы её побрал... И не одна... Сначала — первая мировая, затем... без плавного перехода — гражданская, вернее говоря, ещё с десяток других, которых на Украине было не счесть по пальцам. Гетман, немцы, директория, большевики,[комм. 33] бандиты, красные, Петлюра, Махно, Деникин, снова большевики, Врангель... Дальше совсем смутно. Приходилось откочёвывать всё южнее и южнее, пытаясь хоть как-то сохранить остаток капиталов. Значит, нам теперь туда дорóга: Одесса, Херсон, Симферополь, Севастополь..., в начале 1920, когда уже всё стало понятно — понемногу отплыл в Константинополь. Там, впрочем, немного задержался. Думал, может быть, до возвращения?.. Нервно проглядывал новости с крымского фронта. И даже..., вот тоже чёрт дёрнул, думал немного подзаработать (перед отъездом): открыл «Русский трактир» в западном Константинополе — на паях с Сашкой Вертинским. Они оба там и пели. Попеременно. Не хором, нет... Впрочем, не долго-то (пели). Быстро расстроились, разругались да прогорели..., — слишком уж разный голос был... у них.

  Затем снова путь-дорожка. Один на восток, другой — на запад. В конце 1920 года Сарматов доплыл-докатился до Нью-Йорка, уже почти на мели, по дороге всё растерял, общипался, обтрепался... Первые годы ещё как-то пытался крутиться, по-старому. Записал несколько пластинок на фирме «Victor» (совсем как раньше), всё пытался нащупать почву под ногами, найти свою публику — здесь... Может быть, пошарить среди русских эмигрантов... или украинцев беглых. Получалось как-то кисло. Не очень... Несколько пластинок спел и наговорил по-украински. «Веселить публику». — Но... продержался не долго, к концу 1920-х совсем сморщился и промок (без пальто и без сапог). В 1930-е, последние восемь лет — бедствовал по-настоящему, сильно болел, нуждался, перехватывал денег где только возможно. Правда, «возможного» оставалось совсем мало... Особенно, в последнее время.

...со святыми упоко-о-о-ой...

  — Не всякая сказочка с начала начинается, — некоторые, случается, и с конца начинаются.[10]:563 «Уехать нельзя остаться». Эта последняя жизнь, в которой любой ответ подобен чуду, кошмарному чуду. И как ни ответь, конец песенки один и тот же. Зранее известный.

  Станислав Сарматов скоропостижно скончался 6 февраля 1938 в каком-то страшненьком госпитале из числа таких, о которых лучше бы и не вспоминать... Ему был всего 61 год. А 62 — ещё не было...

  — Как гласит сухая строка энциклопедии, «один из самых высокооплачиваемых и состоятельных актёров России умер в бедности и забвении».[12] Очень похвально.

  Кажется, эту универсальную формулу можно поставить, не глядя, почти в любую биографию старо’режимных артистов эстрады. И мальчики, и девочки, и беленькие, и чёрненькие, и простенькие, и сложненькие, и талантливые, и бездарные... И в самом деле: какое уж тут, к чёрту, «искусство». «Бедность и забвение» кого хошь уравняют... И тут уж без разницы: амэрэканские они, французские или советские. Один чёрт.

  Какой удар!
  Какой урод!
  Какого рода!
    Мой брат сармат.
    Как савояр —
    Тебе я рад,
    Скажу пять слов
    Как автомат
    И как анáтом:
    Немного матом.
 Поляк, сармат,
 Сурок, игрок,
 Сними тулуп,
 Надень халат,
 Хоть не Сократ
 И не Шаляпин,
 Карман широк,
 Полна мошна,
 И дело в шляпе.
    Немного груб,
    Немного глуп,
    Совсем не пара,
    Отчасти, старый, 
    Молодой,
    Без бороды,
    И с бородой,
    Но всё одно:
    Что без идей.
 Постой, простой,
 У лошадей
 Какой удой?
 Пусть ты мне брат,
 Сармат, но ты...
 Не слишком ли худой?[4]


М.Савояров:  
«О’брат-но Е» (1916)

  Словно в страшной сказке, где всё волшебное мгновенно превращается в пустую тыкву. Пока ещё ничего не началось... Спустя всего три года, 4 августа 1941 года в Москве — ровно в том же возрасте — погиб и «брат» Михаил Савояров, тоже — «в бедности и забвении». Правда, в отличие от Сарматова, последние пять лет жизни он провёл ещё и — под непрерывной угрозой, когда обычная входная дверь каким-то незаметным чудом, состоящим из четырёх букв, превратилась в предмет устрашающий и даже кошмарный...[13]:335

  Всё же, пресловутый Советский Союз времён рябого Иосифа — это был совсем не Нью-Йорк..., — при всём неуважении к обоим. Кто бы сомневался: ни «королей», ни «панов» новый вождь и отец народов не жаловал. А вослед за ним — и вся его паства, всяк на своём месте, и каждый — сам себе сармат.

Аресты,
побои,
пытки,
лагеря,
расстрелы?..
Соловки,
Воркута,
Печора,
Колыма,
Стикс?..
1917...
1937...
1967...
1987...
2017?..


— Эй, ктó там у Вас следующий, дяденька?..      





Ком’ ...ментарии

...и ещё раз (специальное лицо... в качестве главного комментария)...
бес комментариев [27]

  1. Говоря одним словом, эту страницу Станислава Сарматова можно было бы определить как нечто уникальное по степени (или ступени) своего визионерства. — Например, как вестника с того света (причём, дважды). Или как возвращенца из царства мёртвых. Или как извлечение из книги, которой больше нет (с некоторых пор). Или, наконец, как двойное воспоминание об уничтоженном тексте..., а равно — и об исчезнувшем артисте. В общем, я заканчиваю, чтобы не городить слишком много слов посреди пустоты.
  2. Речь идёт не о «революционных событиях» смутного времени, хотя отчасти о них, конечно, — но о том происшествии осени 1905 года, когда Михаил Савояров был (по заказу) похищен и избит за свои публичные упражнения — так что только чудом жив остался.
  3. Оставляю как в оригинале: «Сормат» (или даже с маленькой буквы). В большинстве савояровских записей это имя выглядит именно таким образом (с «ашибкой», за которой видна история устного общения и сообщения). Зато в стихотворных строчках или эпиграммах всегда как надо.
  4. Текст из савояровских подмёток приведён почти точно, с незначительной интонационной правкой. По месту он находится среди записей 1907 года, но по нескольким отметкам на полях можно сделать вывод (хотя и не наверное), что речь идёт — о 1904 годе. Разумеется, я не публикую здесь даже и десятой части савояровских замёток и помёток по сарматоскому адресу. Но «зато» можно не сомневаться: я отобрал из них самые жёсткие и жестокие по тону (на грани искусства и искусственности), одновременно минуя — сугубо информативные или биографические, на основании которых частично и была достроена сарматовская глава из книги.
  5. Это произошло именно в те годы (1905-1914), когда Михаил Савояров (тогдашний №2 на эстраде) по своему характеру вёл значительно более маргинальный образ жизни, зловредно уклоняясь не только от участия в коллективных и «профсоюзных» акциях, но и более того — стараясь как можно меньше (в рамках возможного) контактировать и общаться с коллегами.
  6. Впрочем, говорить о «последнести» Савоярова в рваной области можно только в со...относительной форме, опираясь на сравнительное знание его вкусов и основных занятий тех лет. Так или иначе, но босяковский временной диапазон зажат в десяток лет (1895-1904), а публикации нот и текстов не только крайне неравномерны, но и фрагментарны. В этом жанре, сугубо конъюнктурном и даже более того, коммерческом, — слишком многое (если не всё вообще) зависело от успеха у низкой публики и, как следствие, от сборов. С них дело начиналось и ими же, к сожалению, кончалось. Одно можно сказать на’верное: что Савояров закончил устраивать свои «босяцкие номера» — тоже последним из перечисленных, в годы после отмены советского НЭПа.
  7. Ещё раз напомню (для порядка), чтобы впредь более не возвращаться к этому вопросу: главным «источником» для сарматского эссе стали — савояровские «пометки и подмётки» (так называемые подмётные письма) или «заметки из помёта» к сборнику «Кризы и репризы», писанные фрагментарно в течение двадцати лет. В этих примечаниях можно (было) найти отрывочные сведения, случаи и анекдоты про эстрадных коллег и конкурентов, которых нет и все далече... Сарматов среди них занимал не слишком большое, но весьма заметное место, эпизодически появляясь и возвращаясь десятки раз в течение всех лет (1907-1927), не минуя и семнадцатого.
  8. Вынужден вставить в эту дырочку несколько слов ради специальной национально-социалистической справки. Разумеется, удовлетворительных письменных источников, «доказывающих» & показывающих сарматское происхождение шляхты, в природе не существует, а всех прочих — кот наплакал. В XIII веке об этом вопросе обмолвилась между прочим Баварская хроника. Ещё две сотни лет спустя (в краковский период) об этом казусе весьма прочувствованно рассказал Ян Длугош (не в одном из двенадцати томах своей «Истории Польши»). В XVI веке сарматскую теорию отряхнули от пыли и взяли на знамя польские гуманисты, таким образом, пытаясь поднять самосознание и национальную гордость шляхты, в противовес враждебному окружению. Шаг за шагом, «сарматская теория» стала чем-то вроде библейской легенды или идеологического эрзаца, на которой выросла развесистая клюква польского национализма и, как следствие, фирменное пренебрежение шляхты (белой косточки) к простому народу, вышедшему от славян, в отличие от них, сарматской «голубой крови».
  9. С балаганчиком у него вышла одна только заминка: чтобы пуститься в самостоятельное плавание, пришлось дотерпеть — до возраста. Он слишком рано начал, этот малый. И чтобы соскочить с белого ишака, пришлось элементарно дождаться..., грех сказать, наступления совершенно...летия. К сожалению, 21 год ему исполнился не сразу. А спустя только пару лет, с хвостом (ишака).
  10. Этот пирожок с яичком Сарматов испёк прямо к Пасхе, как раз в 1897 году актёрские крысы собрались со всей страны и провели с большой помпой первый всероссийский съезд сценических деятелей, — глядя на это сборище панельных кретинов, корчивших из себя не то благородных, не то чиновников, можно было со смеху помереть (или от соплей захлебнуться). — Если поверить официальному информационному сообщению, так невольная гордость переполняла всё существо, ибо «помимо организационных и социально-бытовых вопросов, на съезде было обсуждено современное состояние театрального дела в России, а также было уделено значительное внимание художественно-воспитательным задачам драматического искусства». Как говорится, большое спасибо: тут уже и некролог не поможет...
  11. — Да что там Савояров!.. Наш брат-инвалид, куда ни ткни, — с громадной вероятностью представляет собой тяжёлый случай затянутого ювенильного периода. Тот же Саша Скрябин, и за тридцать остававшийся подростком, и — Эрик Сати, едва не до лысины сохранивший за собой добрую половину проблем пубертатного характера. Разумеется, Сарматов ничуть не принадлежал к этому типу.
  12. Номинально Сарматов был старше того же Савоярова — всего на три года, почти ничего. Однако реальная разница, географическая и хронологическая оказалась неразмерно больше. Сарматов начал свои сольные эстрадные выступления в 1894 году, — вдобавок, в Харькове, гастролируя по южным губерниям, где артистическая конкуренция была в десятки раз слабее, чем в Москве или, тем более, в Питере. Михаил Савояров с большим трудом пробивал себе дорогу на столичных подмостках и добился первого путного успеха только к 1907 году. Так и получилось, будто разница в возрасте между ними была — почти в поколение. Тем более, если поглядеть на чугунную физиономию и комплекцию Сарматова: он выглядел значительно старше своего возраста, не говоря уже о подростке Савоярове, кое-как повзрослевшем только к сорока.
  13. Пожалуй, видимое старшинство Сарматова играло тем более важную роль (почти соло на пишущей машинке), что как раз эти годы (начиная с середины 1890-х) стали активнейшим временем формирования российской эстрады, которая впервые в своей истории перестала напоминать булькающую жижу и началá понемногу загустевать, прихватываясь неким подобием сетки. Говоря суконным языком истории, в последние двадцать лет существования Российской империи индивидуальная концертная деятельность стала структурироваться и приобретать формы отдельной индустрии со всеми вытекающими отсюда последствиями, на которых мне совсем не хотелось бы останавливаться.
  14. «Коль баба черезчур крупна, не испытать всерьёз...» — классический эвфемизм (для печати, для цензуры). Когда это было возможно (по обстановочке), Сарматов заменял глагол «испытать» на более приличествующий случаю, хотя не не(под)цензурный. А когда — «никак нельзя» (чтобы бывало значительно чаще), — следовала соответствующая мимика и ещё более соответствующий жест, испытывающий крупную бабу.
  15. Как только слышу (пускай и от самогó себя) искомое слово «репертуар», отчего-то сразу вспоминается излюбленная фраза из савояровских афиш и программок. Вместо подробной описи дел, названий музыкальных номеров и куплетов, начиная с 1911 года следовала скупая фраза: «сегодня вечером, как и всегда <Михаил Савояров> — в своём репертуаре».
  16. А вот теперь и догадайтесь, кто из них, значит, в этой фразе был «первым», а кто — и «вторым» (горький или сарматов, опеньховский или пешков..., и оба с одинаково маленькой буквы, вестимо).
  17. Кстати о птичках, далеко не все это понимают, чаще всего пытаясь истолковать словосочетание «рваный жанр» традиционно метафорически, в переносном смысле слова, разумея некие его свойства, стилистические или семантические. Возможно, так происходит по аналогии с параллельно возникшим рэгтаймом (ragtime), «рваным временем» будущего американского джаза. Между тем, весь секрет босяцкого жанра исчерпывался его — рваной одеждой, аккуратно располосованными лохмотьями из артистического шкафа Славика Сарматова.
  18. Автор настоящего текста не принимает — никаких претензий. Хоть Убейко, но я не несу ни малейшей ответственности не только за внутреннее содержимое, но также и за — внешнее удержимое этой газетной цитаты, особенно, если принять во внимание её источник, крайне тусклый и тухлый. В данном случае вся моя роль свелась исключительно к механическому действию: я сначала скопировал её, а затем — вставил, прости господи...
  19. К сожалению, это свойство сарматовской натуры не имело универсального характера. И конец его жизни стал тому тяжёлым подтверждением, нечто вроде лабораторного опыта на самом себе... На российской сцене в 1900-е и в начале 1910-х «машинка» действительно «работала». Затем, во время войны — начались кое-какие сбои. Дальше — хуже. Попытавшись войти в ту же воду — но уже в Нью-Йорке, Сарматов трагически убедился, что его возможности не бесконечны. Когда сменился контекст, оказалось, что «машинка больше не работает».
  20. Этот очень популярный в России вставной номер (на музыку Голлендера) из оперетты Легара «Весёлая вдова» в октябре 1906 года сделал (совершенно серьёзное) имя опереточному басу Михаилу Вавичу. Не прошло и года как Сарматов записал свой перепев этой песенки, решив её текст целиком как ещё один эвфемизм. Известны, как минимум, два свидетельства сарматовских исполнений «Качелей» (под фортепиано), где ключевой глагол «качаться» всё-таки был заменён на прямое указание производимого действия. Будь на то его воля, он бы на сцене непрерывно ругался матом и производил всякие нецензурные действия в неприкрытом виде. — Но воли у него, как известно, не было.
  21. Речь в воспоминаниях Аминадо идёт об очередном демонстрационном перелёте Уточкина, видимо, из Одессы в Киев, точнее говоря, из Киева в Одессу (примерно в 1912 или 1913 году), впрочем, за достоверность последнего я ручаться не стану. В любом случае, дело крутится вокруг летального исхода фармазона на Фармане.
  22. На сухом языке канцелярского или суконного работника это называется значительно короче и понятнее: «несоответствие занимаемой должности». Именно такому определению в точности соответствовали они оба: Сарматов и Савояров. Только у одного по эстрадному ведомству случился недолёт, а у другого — перелёт. Как всегда, в ворóнке сидели совсем другие типы...
  23. Если не ошибаюсь, «беда» эта называлась — эстрадой или шантаном... Родившись, по меткому определению Эрика, «слишком юными во времена слишком старые», они оба (Сарматов и Савояров) оказались в ситуации почти невозможного выбора. Или вовсе без него. Плотно прижатые к стеночке..., да ещё и зажатые в узкой щели между крайне примитивной публикой (с соответствующими вкусами) и глухой кирпичной цензурой, они должны были всеми силами «потакать» (иначе — неуспех и нищета) и при этом, желательно — не «вылететь» и не «влететь». — И чем дальше расходились их пути, тем сильнее было видно — изначальное (инвалидное) сродство.
  24. Говорят, в лучшие годы своей «артистической карьеры» Сарматов держал свой конный заводец (купил по случаю), и был, стало быть, ещё и конно’заводчиком. Пожалуй, такой статус ему куда вернее шёл к лицу (не говоря уже о владении свинофермой, которой у него, вроде бы, никогда не было). Впрочем, за всю эту информацию, несомненно, слишком шикарную, я ручаться не стану (...больно уж мутный у неё источник). Как пел в таких случаях Михаил Николаевич: «говорят, говорят, поговаривают...» И не более того (но и не менее).
  25. Кстати, и на родине Сарматов отметился участием в нескольких кинофильмах — уже в военные годы. И «даже» (неумеренно кривляясь) сыграл острохарактерную роль якобы в фильме-инсценировке (где от первоисточника не осталось ни рожек, ни ножек) по ранней повести Достоевского «Хозяйка». Фильм вышел на экраны страны в сентябре 1916 года и тотчас был увенчан развесистыми лаврами забвения.
  26. Я уже говорил, что большинство сарматовских куплетов не были самостоятельны с точки зрения музыкальной и представляли собой перепев народных или популярных мелодий. С другой стороны, хотя и небольшая, но всё-таки заметная часть сарматовских грам’записей вообще не содержала в себе какой-то отдельной музыки. Иногда — только небольшой ритурнель в качестве вступления. А затем Сарматов читал прямо в патефонную трубу стихи своего приготовления или небольшие рассказы-скетчи. Так что не всюду были одни только песни.
  27. Здесь из песни слова не выкинешь. Но и не вкинешь. Сарматов отличался превосходным умением налаживать связи и необходимые контакты. Превосходным, но всё-таки не универсальным. В отличие от того же Дмитрия Богемского или Михаила Штейнберга, Сарматов не пытался «колебаться с линией партии» и не пристраивался к власти. Даже более того, он откровенно манкировал священной обязанностью всякого мало-мальски влиятельного автора — сочинять «подблюдные» опусы верноподданнического или хотя бы патриотического содержания. В его творчестве преобладала скоромность и мелкотемье. Как видно, главное управление по делам печати не ошиблось: он вполне соответствовал амплуа, описываемым статьёй 1001 Уложения о наказаниях.
  28. Список «порнографических» произведений, а затем и приговор не только курьёзен, но и радует своей образцовой беззубостью. Подвергнув «публичному сожжению на лобном месте» сборника «модных» куплетов г-на Сарматова, высокие судьи из 1-го окружного отделения как-то совсем не озаботились тем фактом, что все перечисленные куплеты исполняются уже три, пять, десять лет, не раз выпущены отдельными номерами нот и давным-давно распроданы несколькими тиражами пластинок. Вполне достаточно было «постановить уничтожить» этот сборник, — тем более, что часть издания стараниями не слишком старательного автора уже выскользнула... из пределов досягаемости полицейских цензоров. Ну и... босяк с тобой!
  29. Тем более, что такова была и фактическая сторона вопроса: во время войны Сарматов переместил центр своей деятельности обратно в южные губернии, где начинал. Харьков, Киев, Одесса. Затем, с началом гражданской войны — Херсон, Крым, Константинополь, Париж, Нью-Йорк. Как говорится, дальнейшее направление было известно... почти на пальцах.
  30. В своих «помётках и подмётках» Михаил Савояров пару раз замечает (на полях), что сам бенефициант считал «полнейшее отсутствие артистизма» особым шиком, чем-то вроде будничного эпатажа или нон-конформизма в примитивной среде актёров и водевильщиков. Как минимум, Сарматов не хотел вести себя как все, мимикрируя под среду, которую презирал. Получив раннюю прививку в дешёвом провинциальном театре, он на всю оставшуюся жизнь отбил у себя охоту разговаривать деланным голосом, корчить духовность и прикидываться «под артиста». Думаю, здесь Савояров прав. — Но с другой стороны, в запасе остаётся ещё и другая часть повседневных занятий Сарматов (ипподром, игра на бирже, деловые связи, издательство, работа импресарио), где он совсем не был артистом, не пытался им выглядеть и вполне соответствовал самому себе. Пожалуй, на этом слове можно остановиться.
  31. В отличие, скажем, от того же Михаила Савоярова, который едва не всю жизнь с громадным усилием перемалывал и сублимировал этот дискомфорт в своём творчестве: как эстрадном, так и закулисном (скажем, поэтическом). С одной стороны, всячески утрируя «позорность» и натуралистическую низменность своей профессии (до рвоты), а с другой — всё время держась от неё на дистанции (как внутренне, так и внешне). К примеру, при помощи того же навязчивого фумизмафанфарами), саркастической поэзии и, как ни странно, пожизненного аристократизма. И в самом деле, разве возможно такое, чтобы непригораемая репутация савойского короля была всерьёз «подмочена» каким-то шантаном? — Ерунда. Ну разве что..., прибавить к нему ещё один титул короля — эксцентрики.
  32. Пожалуй, самым наглядным примером такого «огонька» стали весьма популярненькие сарматовские куплеты 1906 года под одноимённым названием «Смех», где он счёл уместным перейти, так сказать, на полное самообслуживание. На месте (или вместо) припева автор попросту разворачивался лицом в зал (так сказать, во фронт) и принимался демонстрировать ту реакцию, которая в идеале требовалась не от него, но — от публики, а именно: громкий и заразительный хохот под несложный аккомпанемент фортепиано или оркестра, — что окажется под рукой. Кроме шуток, это и был заявленный в преамбуле «смех с огоньком». Успех, между прочим, имел замечательный: один из самых любимых номеров Сарматова.
  33. Очень скоро жизнь стала похожа на кошмар. В феврале 1918 большевики ненадолго взяли Кiев, совсем ненадолго, но зато успели расстрелять Сокольского (самый талантливый был из сарматовских учеников), — таких куплетов сам чёрт бы не придумал нарочно. Но вот тебе, пожалуйста! — «Удивить хотел весь мир, но зато теперь остался без пальто и без сапог...»



Ис’ ...сточники

...как ни крути, а ведь — вот он, основной источник...
основной источник


  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  2. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме & в образе савояра, паяца, гаера (с галстуком висельника на шее), (не) любимая фотография Михаила Савоярова. С почтовой фото-открытки начала 1910-х годов (С-Петербург).
  3. О.Э.Мандельштам. «Жил Александр Герцевич...» (27 марта 1931 г). — Собрание сочинений в четырёх томах. — Мосва: Терра, 1991 г.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 4,5 4,6 4,7 М.Н.Савояров, «Помётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (сказ’ка в прозе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  5. 5,0 5,1 Иллюстрация — Сарматов (Опеньховский) Станислав Францевич в костюме и с лицом сармата, как и полагается: Харьков, ~ 1910-1912 год, артисту под сорок.
  6. Иллюстрация — Франсиско Прадилья: портрет Альфонсо I Воителя, короля Арагона (1879 г.) — Retrato del rey Alfonso I de Aragón, el Batallador, por Francisco Pradilla. 1879. Ayuntamiento de Zaragoza.
  7. 7,0 7,1 7,2 Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
  8. А.А.Блок. Скифы. — Петроград: Знамя труда, 1918 г. — 368 стр.
  9. Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том второй). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2002 г.
  10. 10,0 10,1 Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
  11. 11,0 11,1 11,2 С.Ф.Сарматов. «Смех» (комические куплеты, с оркестром). — Харьков. «Zonophone Records» (Граммофон), 12 августа 1910 г.
  12. 12,0 12,1 12,2 12,3 «Энциклопедия Эстрада России». XX век. Лексикон (под ред. проф. Е.Д.Уваровой). — Мосва: РОСПЭН, 2000 г. — тир.10000
  13. 13,0 13,1 13,2 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  14. А.А.Блок. Балаганчик. Избранное. — Мосва: Нигма, 2018 г. — 368 стр.
  15. ИллюстрацияАльфонс Ламартин (1856), albumen print, applied color, 57.0x45.0 cm., художественная фотография: Adrien Tournachon (New York: Abbeville Press, 1985. p.95).
  16. 16,0 16,1 Сарматов С. «Смех!!» (юмористический сборник куплетов, шансонеток, стихотворений, шуток, шаржей и пр.) — Киев, 1897 г.
  17. 17,0 17,1 17,2 17,3 Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сана-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
  18. Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебур. «Центр Средней Музыки», 2002 г.
  19. Иван Гончаров. «Обыкновенная история». Полное собрания сочинений И.А.Гончарова. Том первый. — Сана-Перебур: 1886 г.
  20. 20,0 20,1 С.Ф.Сарматов. «Кот» (куплеты, переделка Сарматова). — Петербург. «Zonophone Records» (International Zonophone), 1905 г.
  21. 21,0 21,1 21,2 21,3 21,4 «Все звёзды». Эстрада России XX век, энциклопедия (под ред. проф. Е.Д.Уваровой). — Мосва: Олма-пресс, 2004 г., тираж 5000
  22. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — опять в костюме и в образе франта с хризантемой в петлице. С почтовой фото-открытки конца 1900-х годов (С-Петербург).
  23. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр.
  24. С.Ф.Сарматов. «Прежде я любил певичек» (комические куплеты). — Москва. «Zonophone Records» (International Zonophone), 19 февраля 1909 г.
  25. ИллюстрацияПётр Шумахер, Сан-Перебург, ~ начало 1870-х (фотография времён как раз упомянутых концертов босяка с цитрой, а также судебного процесса над его аморальной книжкой).
  26. «Стихи не для дам». Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века (под редакцией А.Ранчина и Н.Сапова). — М.: «Ладомир», 1994 г.
  27. 27,0 27,1 27,2 Иллюстрация — Сарматов (Опеньховский) Станислав Францевич в костюме «босяка», ~ 1907-1910 год, артисту примерно тридцать пять.
  28. С.Ф.Сарматов. «Да, я босяк» (сценка и комические куплеты). — Петербург, издательство Давингоф, 1904 г.
  29. Из рубрики «Театр и музыка» (под ред. В.М.Дорошевича). — Мосва: газета «Русское слово» от 8 и 23 ноября 1904 г.
  30. С.Ф.Сарматов. «Дамы (ручки-штучки)» (комические куплеты). — С.-Петербург, International Zonophone, 1907 г.
  31. Колонка театральных рецензий и обзоров. — Мосва: «Рампа и жизнь», № 20, 1912 г.
  32. «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  33. ИллюстрацияМ.Н.Савояров, обращение от автора куплетов на обороте обложки второго сборника сочинений: «Песни, куплеты, пародии, дуэты». — Петроград: Типография В.С.Борозина, Гороховая 12, 1915 г.
  34. Лидия Чуковская. «Прочерк». — Мосва: «Время», 2009 г.
  35. Заметка из рубрики «У рампы» (светская хроника, жёлтые новости театра, ред. Н. П. Прединский, Э. И. Павчинский). — Мосва: газета «Раннее утро» от 6 августа 1912 г.
  36. Юр.Ханон «Животное. Человек. Инвалид» (или три последних гвоздя). — Санта-Перебура: Центр Средней Музыки, 2016-bis.
  37. С.Ф.Сарматов. «Качели» (комические куплеты на популярную музыку Голлендера). — С.-Петербург, International Zonophone, 1907 г.
  38. 38,0 38,1 Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». — Мосва: Книга, 1991 г.
  39. С.Ф.Сарматов. «Кристалл» (комический вальс). — Харьков, International Zonophone, 12 августа 1910 г.
  40. С.Ф.Сарматов. «Я люблю бывать в шантане» (комическая песня). — Харьков, International Zonophone, 11 августа 1910 г.
  41. С.Ф.Сарматов. «Раз полоску баба жала» (комические куплеты с оркестром). — Москва, International Zonophone, 18 февраля 1909 г.
  42. А.Тихонов. «Шоу-бизнес в начале века: доходы исчислялись вагонами», рубрика Граммофон. — Мосва: «Коммерсантъ» №005 от 17 января 1998 г.
  43. Московская Газета. Заметка «Съезд куплетистов» из рубрики новостей искусства. — Мосва: «Московская Газета» от 7 июля 1913 г.
  44. С.Ф.Сарматов. «Ваня с Верою в лесочке» (комические куплеты). — Харьков, International Zonophone, 11 августа 1910 г.
  45. «Модные» куплеты (из залы суда). Заметка из рубрики «У рампы», ред. Н. П. Прединский, Э. И. Павчинский. — Мосва: газета «Раннее утро» от 13 декабря 1911 г.
  46. С.Ф.Сарматов. «Ноют почки» (комическая песня со свистом и оркестром). — Харьков. «Zonophone Records» (Граммофон), 11 августа 1910 г.


Публикации   ( некоторые )

  • Сарматов, С.Ф. «Смех!!» Юмористический сборник куплетов, шансонеток, стихотворений, шуток, шаржей и пр. — Киев, 1897;
  • Модные куплеты и шансонетки С.Ф.Сарматова. Вып. 1-2. Харьков, 1902;
  • Сарматов, С.Ф. Песни и куплеты. Вып. 3-5. Харьков, 1907;
  • Сарматов, С.Ф. Куплеты. Вып. 6. Харьков, 1909;
  • Сарматов, С.Ф. Песни и куплеты. Вып. 7. Харьков, 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «Да, я босяк». Комические куплеты. — М., 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «Маргарита». Испанская песня. — М., 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «Хулиган». Комические куплеты. — М., 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «На законном основании». Комические куплеты. — М., 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «Хвостик». Русская песня. М., 1910;
  • Сарматов, С.Ф. «Ухарь-купец». Комическая песня. М., 1911;
  • Сарматов, С.Ф. «Бывший человек» и другие куплеты. М., 1912;
  • Сарматов, С.Ф. «Женские ножки». М., 1912;
  • Сарматов, С.Ф. «Лысые». М., 1912;
  • Сарматов, С.Ф. «Аэроплан»: Комические песенки и куплеты. М., 1912;
  • Сарматов, С.Ф. «Забастовка актёров». Харьков, 1915;
  • Набатов И. Записки эстрадного сатирика. М., 1957 г. С. 18-19;
  • Кузнецов Евг. Из прошлого русской эстрады. М., 1958 г. С. 278-279;
  • Масанов И. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей: В 4 т. — Т. 3. — М., 1958. — С. 97;
  • Поляков В. Товарищ Смех. — М.: Искусство, 1975 г. — 254 с.
  • Териков Г. Куплет на эстраде. М., 1987 г. С. 58-60.
  • Кравчинский М. «История русского шансона». Мосва: ACT, «Астрель», 2012 г.



Лит’ература   ( на сарматском )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф: Портал
EE.png




см. дальше




Red copyright.pngAuteur : Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью может редактировать или исправлять только один автор.
— Всяк, единожды ощутивший желание что-то поменять в этом тексте, —
может внести в него посильный вклад: по-малому или по-боль’шому...

* * * Статья публи’куется в...первые : текст, редактура и оформлениеЮр.Савояров, esc.

«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»