Даниэль Лазарюс (Эрик Сати. Лица) — различия между версиями

к
ак без труда могут видеть те, кто может видеть, поздно открывать рот как рыба на песке или петь Лазаря. Здесь и сейчас, сегодня и навсегда находится никакая не статья, но только (её) дряблый огрызок — ничуть не менее дряблый (скажу к слову), чем её основной заявленный предмет. И не моя в том вина, разумеется. Поскольку отдельная & обдельная страница по обозначенной выше теме под слегка жидо’масонским слово..сочетанием «Даниэль Лазарюс» (Daniel Lazarus, 1898-1964) до сих пор не свёрстана, не завёрстана, не заложена, не подложена и не выложена в открытый доступ, считаю возможным заметить, что на огороженной территории ханóграфа существует не..сколько статей (в том числе, почти уголовного порядка), имеющих прямое, косвенное, опо..средованное, отдалённое или даже метафорическое отношение к этому, с позволения сказать, «имени», которое даже язык не поворачивается назвать реальным именем. По сущему курьёзу оно попало сюда исключительно благодаря чудовищному стечению обстоятельств, приведших Лазарюса к вторичному причастию одновременно к Эрику Сати и, парадоксальным образом, Александру Скрябину, что на первый взгляд может показаться злонамеренной выдумкой. Тем не менее, факт не подлежит ревизии. Этот мусорный субъект без лица и головы, проживший шесть с половиной десятков лет под вывеской очевидного приспособленца, ремесленника и, в конечном счёте, ублюдка французской музыки (язык не поворачивается сказать: XX века), не заслуживал бы не только отдельной страницы, но даже звонкого удара кнутом по заднице, если бы не вопящий & вопиющий контраст его первых тридцати лет жизни, имеющих вид шального анекдота в духе площадной комедии масок. — Александр Скрябин, Эрик Сати и мещанский Слизняк: в целом, неплохая мизансцена для станковой живописи (в духе Брейгеля). Но — не более того.

суммируя все указанные ↑ Выше низменные ↓ причины в рамках известного уравнения жизни и вычитая из них партикулярное ничтожество главного «героя» этой страницы, тем не менее, я традиционно оставляю здесь некоторое количество мягких, отчасти, вялых или даже дряблых направлений, отправлений & пере’направлений на другие тексты, имеющие (кое-какое, иногда опосредованное или косвенное) отношение к этому человеку, отдалённо напоминающего Петю, а также его (их) многочисленным теням, отражениям, рикошетам и проекциям (внутренним или внешним, без разницы). Попутно могу намекнуть, что в далёком ноябре 211 года мне довелось сделать одну публичную страницу об этом же Лазарюсе, которая до сих пор остаётся единственным <живым> источником о нём на русском языке, слегка высунутом набок и представляющем собой крайнюю точку этого сюжета...

1.  Даниэль Лазарюс (публичная статья)
2.  Луи Дюрей (в цитатах)
3.  Эрик Сати в лицах (и через них)
4.  Александр Скрябин («тесть» этого толстого мальчика)
5.  Поль Ле Флем (или пол поля)
6.  Жак Ибер (№7 из «Шестёрки»)
7.  Аркёйская школа (дряблая страница)
8.  Жак Бенуа-Мешен (аркёйский школьник №5)
9.  Дариус Мийо (дряблая страница)
10.  Жорж Орик (самый молодой из шестёрок)
11.  Анри Соге (телятина, вываренная в собственной моче)
12.  Робер Каби (верный солдат Эрика)
13.  Ещё один аркёйский еврей (дряблая страница)
14.  Парижская школа пускания дыма (в нос и глаза)
15.  Пять гримас к Сну в летнюю ночь (или даже шесть)
16.  Эрик Сати. Список сочинений почти полный... (аркёйская часть)
17.  Цитатник Эрика Сати (засушенный, но не побеждённый)
18.  Сусанна и старцы (натурщица для комозитора)
19.  День музыканта (рас'порядок дня)
20.  Эрик-Альфред-Лесли (глава 1991 года)
21.  Диана Сати (младшая сестра Эрика)
22.  Бастард Тристана (опера, которой не было)
23.  Венецианский гондольер (ещё одна такая же)

на всякий случай напомню ещё раз (а затем и ещё раз, исключительно в рамках менторского минимализма), что в истерической, а также натур-философской и тавтологической ретро’спективе (оглядываясь на зад) тема как самогó Лазарюса, а также большого числа подобных ему стандартных человеческих хомяков, ранее была затронута, суммирована и разъята основным автором этого ханóграфа в нескольких работах, посвящённых обоим его «визави», — с одной стороны, Эрику Сати, а с другой, к сожалению, и Александру Скрябину (хотя последнего случая было бы значительно лучше избежать, конечно). И если маленький Лазарюс как отдельное лицо — не более чем суконный обыватель своего времени и представляет интерес равно плоский и бледный (в двух человеческих измерениях, не более), то его кратковременные пересечения со Скрябиным и Сати (точнее сказать, с их отражениями или тенями, конечно) стали ярким, даже ярчайшим казусом, заставившим обратить на него внимание — исключительно как на «бессвязное связующее звено» или посторонний предмет в роли внешнего раздражителя. Обычно в таких случаях говорят: поплавок (дерьмовый). И правда, очень похоже. Очередной Лазарюс, который не тонет. Даже при исключительных обстоятельствах.

не стану скрывать (да тут и скрывать-то нечего), что прежде всего — шикарная несопоставимость сопоставляемых величин стала основным фумистическим фактором, заставившим меня для начала подавить более чем естественную для такого случая рвоту, а затем немного склонить голову и поработать над двумя этими историческими казусами..., почти срамными анекдотами (случившимися без особенного умысла и не слишком-то забавными, после всего). Не стану трудиться над объяснением значимого смысла подобного рода феноменов, повторяющихся во все времена (включая моё собственное): не раз и не два (раза) они были освещены в разных книжках того же авторства, прежде всего, имея в виду второй том «Скрябин как лицо», «Воспоминания задним числом» (завершительно-заключающая глава «после всего») и, конечно же, «Малая аркёйская книга», в которой Лазарюсу посвящено немало проникновенных страниц тёмно-серого цвета. — Наглядность этого маленького «г(л)адкого толстячка» как идеального примера обывателя и потребителя своего места и времени превосходит все возможные (ближайшие) варианты, а потому можно только сожалеть, что в ханóграфе так и не появилось этой статьи, — огрызок которой вы сейчас читаете (вероятно, даже морщась и временами пытаясь отплёвываться). Думаю, что дальнейшие разговоры здесь излишни..., — не говоря уже о вопросах и ответах. Изыди, мелкий дурень!..

пожалуй, на этой точке можно было бы и закончить. Принимая во внимание почти полувековую отрицательную практику полной бесперспективности диалога с бес..сознательной популяцией Homos apiens, равным образом, автор и податель сего также имеет полное право объявить себя окончательно «непримиримым», а также (в)не..конвенциональным типом и, как следствие, более не пытаться вступать в коллаборацию с оккупантами & прочим человеческим субстратом, существующим только здесь и сейчас (ничем не отличаясь от очередного Лазарюса). А потому (находясь вне зоны продуктивных сомнений), и не стóило бы труда совершать ещё одну отдельную работу, оформляя, выкладывая или, тем более, передавая (если говорить о книге) названный текст в публичный доступ, чтобы сообщить некоему не’определённому числу типов, пожизненно пребывающих в состоянии неконтролируемого автоматического сна, что они кое-что якобы читали про этого одновременно существующего и несущественного персонажа, а также его случайных проекций на те лица, которые (в идеале) вообще не должны были оказаться поблизости от него. Равно как и эта дряблая страница, невесть какими ветрами занесённая на обочину человеческого мира, в котором она не имеет ни малейшей ценности, ни такого же смысла... И пускай он продолжает, не приходя в сознание, играть мячиком из наличности в свой дегенеративный футбол. Вероятно, ради определённости можно было бы ещё и оставить на поверхности почвы круглую печать (такой же круглой калоши), однако даже и этот поступок слишком очевидно не стóит труда... Только пустота — в ответ на пустоту.

и ещё раз напомню на всякий случай (как старый недоброжелатель минимального минимализма), что эта дряблая страничка, полная нéмощных лирических от(ст)уп(л)ений, объявилась здесь, на этом месте отнюдь не ради красного словца: фундаментальные хано’графические исследования о поздних (послевоенных) годах Эрика и ещё более поздних скрябинских временах на данный момент провели в режиме тлеющей публикации более десятка (пяти, двадцати, ненужное вычеркнуть) лет, пребывая в почти готовом для употребления состоянии (не пересоленные, не пересушенные и даже не пережаренное). Представляя собой классический пример нео’публикованной монографии (opus posthume) неумеренного размера..., или навязшего в глазах redlink’а (красной ссылки) более чем с полусотни страниц ханóграфа, они долго и терпеливо ожидали, что в какой-то момент рвотная реакция на обычное человеческое свинство у этого автора хотя бы немного притупится, а в окружающем мире появится хотя бы крошечный проблеск при’личного поведения, чтобы можно было кое-что (успеть) сказать об этом, несомненно, видном предмете натурально-философского & этико-эстетического профиля. Поскольку... слишком уж редким и необычным по подаче и содержанию был этот прецедент..., чтобы пренебречь его возможным присутствием.

конечно, надеяться было не на что: надсадный мир не терпит исключений. Не случилось их и в этот раз, чтобы не употребить слóва — куда более грубого. Число мелочных небрежений и прочего свинства постепенно дошло до степени совершенно нетерпимой. И даже более того... В этом мире, полностью лишённом какого-либо признака умысла, не случилось ничего, даже близко похожего на просвет. Скорее, напротив... И вот, actum est, дело кончено, — можете умилённо смахнуть скупую слезý, расписаться в ведомости & получить на руки классический суррогат, залитый щедрым слоем консервного формалина. Здесь и сейчас перед вами (выложен) очередной огрызок того, что вполне могло бы быть, но теперь не будет, а затем и вовсе — исчезнет без возможности восстановления. На месте объёмистого текста с массой уникальных деталей (нигде ранее не упоминавшихся) и главное, с той степенью проникновения в предмет, которая встречается в литературе только в качестве исключительного исключения..., короче говоря, на месте того текста, который собирался здесь (и не только здесь) разместиться, осталось только дряблое напоминание. Напоминание об очередной (вне)системной вещи (нескольких вещах), которые имели отношение далеко... (и очень далеко) не только к так называемой музыке, организациям, школам или их отдельным ком’озиторам, но, прежде всего, к человеческому миру в целом (под объективом мелкоскопа), — взятому от подошвы до кисточки хвоста. Скудная история навыворот: наподобие, скажем, того Альфонса, которого не было. Теперь он якобы есть, вопреки всему и всем. В отличие от всех прочих, которых не было и не будет... Но и только.

Если же (также вопреки всему) у кого-то из проходящих мимо ренегатов или апологетов появится мало-мальски отчётливое или даже навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или ускорить о...публикацию этого немало...важного генетического материала (если его ещё можно назвать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по открытому адресу не...посредственно к (дважды) автору, пока он ещё здесь неподалёку, на расстоянии вытянутой руки (левой). Между тем..., я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать (его) в чёрный ящик. Наша лавочка довольно скоро прикроется, а затем и закроется совсем..., к тому же, «бес’ права переписки». — И тогда... уже никаких Лазарюсов: ни у подножия бронзовой конной статуи Эрика Сати, ни в ногах у шестиметрового гранитного монумента старшей дочери Скрябина, павшей в неравной борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Только спущенная сверху (вниз) жвачка с соплями третьей ректификации, которую вы все имеете здесь в неограниченном количестве, & будете иметь впредь, от рождения и дó смерти. Это я могу обещать...