Клубень (Натур-философия натур. Плантариум)
Ужé и одного того было бы с лишком довольно, что он ― клубневый, наш милый дружок. И это его полный цикл, снизу доверху и обратно. Для начáла можно сказать так, сухо и просто: он цикломан. Да-да, потому что у него есть величайшая драго’ценность на свете ― клубень. А если выражаться точнее, то как раз всё наоборот: у клубня есть ― он. А если нет клубня, значит, нет и его. Всё проще простого. Дважды два равно два. Не имею клубня, следовательно, не существую. к
― Достаточно только взглянуть чуть более внимательно (слегка прищурившись, или нацепив очки), а затем, если не получилось ― немного копнуть: чтó же он там ― скрывает, а чтó здесь ― показывает. И сразу становится видимым всё или почти всё ― тайное под явным. И тайное в явном. И явное в тайне. А между тем, он сам говорит о себе точно и просто, лучше любых слов. Молча. Ибо..., по делам его суди о нём. Не по листьям. И не по цветам. По делам, и ни по чему более. Одного этого совершенно достаточно.
на всякий случай напомню ещё раз (а затем и ещё раз, как известный отбеливатель всеобщей и равной темы повторения), что в истерической, а также натур-философской и тавтологической ретро’спективе (оглядываясь на зад) псевдо’ботаническая тема клубня и функционально аналогичных органов растения, взятая в антропоморфном разрезе (в общем или прикладном плане) была ранее разработана основным автором этого ханóграфа в нескольких фунда..ментальных работах, ни одна из которых до сих пор не претерпела и’здания (начиная от «Книги без листьев» и кончая печально известным трёхтомником в пяти томах). При этом число подлогов, обмана и прочей подмётной подлости на ботанической ниве (казалось бы, такой травоядной, такой вегетарианской!..) оказалось значительно выше, чем на всех прочих. Что за дивный «парадокс»!.. — тем не менее, он привёл к тому, что часть книг на эту тему пришлось не только «оставить в тени» или прикопать под землю на длительное хранение (как типичный клубень), но даже — постараться скрыть их фасадные названия (более чем говорящие), которые несколько раз пытались стянуть, стащить или хотя бы содрать... — Однако, оставим, — как говорил один мой друг, старый друг..., это уже лишнее, оставим пустые разговоры — ради продолжения основной темы этой дряблой страницы. Так, словно бы она есть на самом деле... Кому цикламены, матушка, не стану, однако, дополнительно плодить скорбь, чтобы лишний раз напомнить задним числом, какое непомерное количество высочайших спекулятивных открытий (а равно и закрытий) было похоронено также и здесь, посреди этой небрежимо высокой темы: растение как метод (причём, метод глубоко отличный, и не просто отличный, а принц’ипиально отличный, в корне, стебле, а временами — даже в клубне). И прежде всего, уникум подхода содержится в основном принципе антропоморфной ботаники, процесс функционирования которой осуществляется исключительно через резонансное со’поставление или противо’поставление (переднее и заднее) — как механизм единственно доступный человеческому сознанию, вернее говоря, его общепринятому бытовому огрызку, в повседневной жизни принимаемому за чистую монету. — Несмотря ни на что (как всегда), они прошли мимо, почти не замедляя ходьбы. Таким путём, всего за несколько дряблых шагов была напрочь утеряна уникальная возможность (отыскания) нового пути из того животного тупика тотального потребления-экспансии, в который себя загнал человек, пренебрегая другими способами существенного существования, — пренебрегая, как всегда, по небрежению и лености. Здесь и сейчас, на фоне вечно скрытого и запасливого клубня, его фатальная исчерпанность (как всегда) выделяется особенно выпукло. — Как результат или развёрнутая метафора: человек бесклубневый (сокращённо: ботва)... Вóт о чём я здесь уже добрую сотню раз пытался напрасно напомнить, и по возможности ― без рук. Мало кто из них умеет ― так напоминать. А я вот ― попытался. И не просто напомнить, а ― о чём-то важном. Как если бы человеку ― о сердце. Или ещё хуже. А растению ― о том, о чём у них напоминать считается ― недопустимым. Жестоким и грубым. Ну, например, о клубне. Он ― первый и единственный. Этим сказано всё. И можете мне поверить: думать больше нé о чем, и вспоминать тоже нé о чем, когда люди-люди (они) говорят обо всём, имеющем клубень... Но как всегда (если речь не идёт о еде, конечно), они говорят о нём, о клубне ― в последнюю очередь. Всё как привыкли. Не меняя позы. И выражения лица. ― Только о мелочах. Ярких. Жёстких. Жестоких. Видимых. И конечно, пустых, как это для них глубоко свойственно. <...> и повторю снова, не гнушаясь излишними повторениями: нет смысла загибать пальцы, указывая на бесконечное число пробелов и провалов п(с)ознания, так и оставшихся незаполненными благодаря неизменному изобилию будничного человеческого небрежения и примерно такой же подлости. Ограничусь одним этим словно голо’словным утверждением, потому что обсуждать в подробностях здесь почти нечего: заполнить их на деле было бы возможно только в утопических условиях внезапного прояснения и готовности к внутреннему действию (пускай даже в какой-то небольшой, но при том и решающей части). Глядя как раз отсюда, с этой точки зрения, трудно переоценить дидактическую и суггестивную роль растительного подхода, полностью ревизующего наращённые на сегодняшний день взгляды естественных наук на человека и возвращающего его назад (пускай и задним числом), к начальным ступеням (теории) познания, откуда он в старые времена двинулся... совсем не в ту сторону, куда ему предписывала бы его натура. Теперь же, оглядывая на мокром песке ложную цепочку его следов задним числом, впервые представилась возможность воссоздать многое из утраченного по небрежению. Выстраивая новую последовательность на фундаменте основных методических тезисов хомолóгии и пытаясь действовать в согласии с нею, постепенно вырисовались контуры новой системы морфологии & систематики растений, — сделанной исключительно в качестве продуктивной антитезы и контр’примера нынешнему ублюдочному состоянию, в котором происходит слепое, временами ракоходное развитие мира людей. Наконец, у каудексных суккулентов сильно разрастается только нижняя часть стебля (или, напротив, верхняя часть корней — клубни или луковицы), ткани которой приобретают свойства губки и, таким образом, могут служить в качестве хранилища не только воды, но и жизни. Листья в период засухи чаще всего опадают. К числу этой поистине резиновой группы относят ятрофу, диоскорею, кедростис, адению, а также неограниченное и неопределённое (исключительно по вкусу) множество эфемерной и ксерофитной флоры с подземными или почти подземными суккулентно-утолщёнными органами, позволяющими на время затаиться и переждать засушливый период. несмотря на нетрадиционный и непривычный спекулятивный & провокационный (а местами даже эпатажный) подход автора к решению научных вопросов, серьёзность поставленной проблемы невозможно недооценить, идёт ли речь о клубнях, сочных стеблях, саркостеммах, рогульнике или амарантах (образующий метод и архитектура системы от материала не меняется). К слову сказать, примерно такой подход частично проявился в общих чертах и здесь, в пред’баннике и на заповедной территории ханóграфа, где имеется целый ряд локальных примеров различной дряблости в виде страниц об отдельных таксонах или жизненных формах растений, дающих точку кристаллизации. И тем не менее, не следовало бы забывать, что основные конструктивные идеи растительной хомистики автор оставил прикопанными в скрытой (клубневой) зоне, получившей системное освещение — только в предназначенных для этого специальных книгах (между прочим, частично скрытых под землёй, в режиме ожидания благоприятного климата). Пожалуй, после этой точки было бы вернее остановить напрасные слова, чтобы перейти к сугубо об’структивной части обсуждения. Потому что никаких других вариантов публичный мир людей и их приспешников за последние три десятка лет не предоставил... Печёный картофель легче усваивается, чем глиняное яблоко.
и ещё раз напомню на всякий случай, что это дряблое от(ст)уп(л)ение объявилось здесь, на этом месте отнюдь не ради красного словца. Страницы о растениях и их жизненных формах приспособления к миру провели в режиме тлеющей публикации более двух десятков лет, пребывая в почти готовом для употребления состоянии (не пересоленные, не переваренные и даже не пересушенные). Представляя собой классический пример неопубликованного примера, текст о «растительных модуляциях сознания» провёл почти полтора десятка лет в форме redlink’а (красной ссылки) с (не)доброго десятка страниц ханóграфа. А ведь на месте клубневого огрызка этой страницы могла быть и достаточно плотная книга об онтологическом феномене яко резервных & репродуктивных органов растений, имеющих, как минимум, двойное дно и несущих двойные функции. Книга, заглавие которой также остаётся неназванным, а объём составляет почти четыре сотни страниц обструктивного натур-философского текста, прежде небывалого для книг подобного профиля. Впрочем, это уже лишнее: не довольно ли колыхать девственные пустоты сознания?.. — Постоянно глядя друг на друга, имея привычку видеть и мерить каждого из своей среды по другим подобным себе, они и поневоле привыкли переносить собственное со’—’знание (клановое, стайное, племенное, групповое, языковое, профессиональное, общественное, государственное) на прочие предметы мира. Не сразу, конечно, но постепенно. Говоря прямым текстом: по мере освоения этого мира. Концентрическими кругами, отодвигаясь всё дальше и дальше. Но только до того круга, за которым кончается основная клановая (групповая, личная) мотивация. — Там, где кончается воображаемая или даже видимая розетка листьев, черешок, стебель, клубень, линия, корень, расстояние, пространство, время, граница и начинается, прошу прощения — 0н... и тем не менее, больше никаких тем сегодня и впредь: поневоле приходится подвести двойную черту и признать, что это была типичная потеря без права находки или чемодан без дна. Учитывая почти полувековую отрицательную практику полной бес’перспективности диалога с бессознательной популяцией Homos apiens, автор «Книги без листьев» с полным правом может считать себя «непримиримым» вне...конвенциональным типом и, как следствие, закрыть тему публикации большинства закрытых текстов и других артефактов, небывших прежде и небудующих впредь. Любой предмет имеет свою последовательность. Даже тот, которого не было... ...Они говорят: «клубень». И тем не менее, закончу (как всегда) традиционным формальным основанием, положенным поверх всего (наподобие свежей кучи чертополошника)... Если (вопреки всему) у кого-то из преходящих & проходящих мимо ренегатов или апологетов всемирной туберологии & каудексофилии появится отчётливо или даже навязчиво оформленное желание как-то инициировать, спровоцировать или даже подтолкнуть (под пару колючек) вкладку и выкладку этого немало...важного био...логического материала (если его в принципе ещё можно считать «материалом»), никто не возбраняет обратиться, как всегда, → по всемерно известному адресу не...посредственно к (дважды) автору, пока он ещё якобы здесь, на расстоянии вытянутой руки (левой). Всех же прочих я попросил бы как можно скорее проследовать в том директивном направлении, которое указано им всяким клубнем (без моего посредничества). Даже картофельным... Там жили черви, и кроты там жили... между тем..., я рекомендовал бы не тянуть известное животное (за хвост) и не откладывать (его) по примеру известного клубня в чёрный ящик (в подземное пространство). Ваша (человеческая) лавочка довольно скоро прикроется (с треском), а затем и прихлопнется совсем..., причём, принципиально «бес’ права переписки». — И тогда... всё кончено, пиши: «пропало». Выровненная пустыня на месте оазиса. И — никаких клубней «про чёрный день» (с открытиями или закрытиями всех так называемых „тем“). Только обыкновенная жвачка третьей ректификации (которая и без того составляет основное содержание человеческой жизни). Ровно в той степени, как у них это принято..., и считается хорошим тоном. От рождения и до смерти. А затем — в обратном порядке... И здесь заключается последнее слово. То, которого нет. Это растение.
| ||||||||||||||
