Духовое и духовное (Из музыки и обратно)
( два малых письма от моих почитателей )
н ыне я, божьей милостью Джордж Бернард Шоу, вынужден с прискорбием сообщить, что в настоящий день и час мне выпало редкое (не)счастье приобщиться известной судьбы известного в прошлом Вольфганга или Амадея... Это случилось буквально полчаса назад, когда некий человек, одетый во всё чёрное (не исключая рук и лица), представившись почтальоном, сунул мне в руки небольшое открытое письмо следующего содержания... Основной текст этого, с позволения сказать, письма заключался в некоем невидном стихотворении, состоящем из шестнадцати строк, — причём, нечётные чередовались с чётными в строгом порядке, ни разу не перепутываясь и не меняясь местами. Ещё не начав читать, я сразу же обратил внимание на последнее обстоятельство, достаточно редкое среди поэтов... — Кроме того, всё письмо и текст стиха был написан печатными буквами, как если бы его автор (действуя в интересах третьих или даже четвёртых лиц) старательно скрывал свой почерк. « ... Мой дядя... светлой памяти...[3] много лет играл (и, должен заметить, очень мило играл)
На этой рифме (не слишком-то не..посредственной) письмо заканчивалось, и как венец всего (ещё строкой ниже) обнаруживала себя — скромная и краткая (не по годам) подпись в одну букву: «С»...[4]
— Спрашивается: и чтó же я теперь могу ответить этому человеку, приславшему столь высокий образчик дурного тона...[комм. 1] Видимо, после чтения моих рецензий и хроник в газете «Звезда» в этой натуре иссякли последние остатки деликатности и элементарного воспитания, если он посчитал возможным поглумиться над нашим семейным несчастьем.
...ну и напоследок, пожалуй, самое главное..., и без того уже пора кончать: дым до небес. Поскольку мне (божьей милостью) прекрасно известно, кто именно попытался скрыть своё лицо за скромным инициалом «С», я намеренно не стану отвечать на его расспросы. Насколько мне известно, вот уже шестой год этот человек усердно практикует игру на офиклеиде (с чем, видимо, и связан его острый интерес к моей духовитой статье).[комм. 3] Таким образом, скрыв от него таинственные причины и обстоятельства смерти моего родственника, я имею все основания надеяться, что и он (в силу своего поэтического дарования) в ближайшие годы последует по его стопам.
...Во второй лошадиной части один за другим вступают со своими яркими соло инструменты замечательного семейства костяных цефалофонов, с диапазоном в тридцать шесть малых октав, абсолютно «неиграбельные». Некий известный музыкант-любитель, макроцефал Д. из Вены (Австрия) попытался в 1875 году воспользоваться нижним сифоном в «до»,[комм. 4] однако, во время исполнения медленной диатонической трели инструмент неожиданно взорвался, сломав ему хвостовой позвоночник и совершенно оскальпировав ноги. Впоследствии уже никто более не отваживался использовать мощные ресурсы природных цефалофонов, а Государство было вынуждено запретить обучение на этих инструментах в муниципальных школах и католических монастырях...[5]
Но вот я, чудом оставшийся в живых после предыдущего «С», держу в руках ещё одно письмо, ничуть не менее подмётное... Его автор (видимо, мой постоянный читатель) не менее пристрастен и горяч, хотя предпочитает излагать свои мысли значительно проще — и в прозе.[4] Кроме того, он вовсе не оставил никакой подписи на своём документе... — Хотя речь в нём, как это ни странно, снова идёт о моей прошлой статье. Призна́юсь прямо: это очень приятно видеть, до какой степени вопросы духовности волнуют моих соотечественников (надеюсь, что в данном случае я не ошибся, и письмо в самом деле было написано не иностранцем). Итак, я снова перечитываю письмо... — Мой потаённый отечественный корреспондент, излагая свои мысли весьма живым и прозаическим стилем, сходу обозвал меня «невежественным ослом» за то, что я вскользь упомянул о каких-то «четырёх корнетах», которые ввёл в увертюру к «Фрейшютцу» композитор с очень сложным..., почти сложно’подчинённым именем, вдобавок, снабжённым музыкальной приставкой: Карл Мария фон Вебер. И прежде всего, я должен поблагодарить своего визави за столь мягкую оценку своей прошлой деятельности (тем более, что речь идёт о недалёком прошлом). Вне всяких сомнений, я её заслужил. К примеру, сэр Исаак Ньютон не раз (да ещё и публично) называл самого себя «невежественным человеком». Таким образом, мы с ним безусловные коллеги..., — и я, хотя в моём духовном багаже находится почти всё, что знал он..., да ещё и впридачу многое другое, чего он не знал (в силу своего времени и возраста), тем не менее, мой корреспондент — совершенно прав. Потому что относительно (заметьте, я дважды произнёс это длинное и неудобное слово: «относительно!») — я почти такой же невежда, каким был сэр Исаак (Нового тона).[4]
Что же касается до клички «осёл», то её я издавна считаю для себя исключительной похвалой или комплиментом. Качества осла вызывают не только почтение, но и восторг, временами. — Не в пример человеку, это: неприхотливость, способность к изнурительной работе, непритязательность в пище и развлечениях, весьма развитое ухо и постоянная недооценка со стороны просвещённой публики, — таков постоянный удел осла (ровно в той же мере, как и удел некоего Corno di Bassetto, несомненно, последнего из бассетгорнов на этой неприветливой земле)...[7] Таким образом, я отвешиваю своему корреспонденту благодарный ответный поклон от лица всех «невежественных ослов»...
На всякий случай (пользуясь только что сложившейся традицией), я и здесь приведу тот самый отрывок своего собственного текста, который вызвал к жизни сначала возмущение, а затем и подмётное письмо моего строгого критика...
«...Буквально с первых звуков божественной музыки Вебера он <дирижёр>, сколько ни размахивал руками, но так и не смог выудить из четырёх опытных валторнистов буквально ничего, кроме каких-то нелепых булькающих звуков..., — впрочем, говоря к слову, вполне «натуральных», — как и те валторны...»[4]
Теперь, впрочем, позволю себе... несколько ласковых слов, вместо ответа...
Признаться, я (пред)полагал, что высочайшая эрудированность, глубокие профессиональные знания и, главное, особенная проницательность моего отдалённого цензора помогут ему избежать одного небольшого недоразумения. Однако этого на удивление не случилось...
Читая в газете «Стар» про «четырёх опытных корнетов», мой критик даже не заподозрил очевидную до банальности опечатку, одну из тех, которые столь часто встречаются на страницах лондонской (равно как и всякой другой) прессы. А ведь эта фраза (такая, какой он её увидел, прочитал и понял) — чистейшая чушь, притом — едва ли не гомерическая по своему эффекту.
Даже если бы в состав оркестра и в самом деле входили четыре корнета (cornets), как вы поняли из моей статьи, то каким же образом они могли бы оказаться «опытными»? То ли я имел в виду четырёх господ «опытных корнетов», изрядно поднаторевших в последней ост-индской экспедиционной кампании (но тогда это никак не музыкальные инструменты), то ли эти четыре корнета только что были доставлены в оркестр из какой-то научной лаборатории (в качестве опытных образцов)... В любом случае: и то, и другое — как максимум — забавное недо..разумение. — Вóт почему вместо окончания своей сегодняшней хроники я счастлив сообщить, что вы — полный олух, мой дорогой читатель...[4]
Вот почему, не слишком утруждая себя морализаторством или иными формами общедоступного творчества, я считаю правильным закончить — простым повторением. Как — мать таланта...[комм. 5]
...Тем более что сегодня, по прошествии стольких-то лет после жизни, я склонен всё серьёзнее (пред)полагать, что всякая тяга обывателя к металлу (имея в виду не только серебро и золото, но и медь, хотя бы в форме медных духовных инструментов) относится к числу тяжких заболеваний, нередко сопровождаемых летательным исходом. Как правило, эти болезни передаются от родителей к детям (по наследству) или при всяком близком контакте, который у них отчего-то принято называть «интимным»... Благо, и в этом случае за примерами далеко ходить не нужно. — Мой бедный отец... в своё время разрушил свою семью — неумеренной склонностью к игре на тромбоне. Мой дядя... светлой памяти...[3] много лет играл (и, должен заметить, очень мило играл) — на офиклеиде..., а затем (молча) наложил на себя руки.[4] Однако я не считаю возможным сегодня остановиться только на этих двух примерах..., несомненно, достойных всяческого культивирования.
ведущий к результату наиболее яркому..., после всего[10]
| ||||||||||||||||||||||||||||
|
Ком’ментарии
Ис’сточники
| ||||
|
С ’ правка«Об игре на духовых инструментах». здесь (одной строкой выше и одной страницей дальше) приведено сугубо условное название, под которым не выходили эти две хроники, когда их опубликовали в лондонской газете «Star». И только изрядный десяток лет спустя, появившись в авторском (по случаю собранном сборнике) «Лондонская музыка в 1888-1889 годах», она слегка изменилась..., точнее говоря, к ней был прицеплен — чисто назывной заголовок, ради порядочного порядка или простоты понимания. Хотя, если говорить начистоту, обе эти статьи вовсе не «об игре» и вовсе даже не «на духовых инструментах»..., как нетрудно убедиться при беглом просмотре.
— Отсюда почти напрямую следует, что оба настоящих эссе ( «Духовое и(ли) Духовное», а также наоборот ) были придуманы и исполнены (на духовых инструментах) Двумя Авторами (с небольшой, всего лишь вековой разницей в возрасте и росте).
Лит’тература
См. также
— Желающие сделать замечания или дополнения,
« s t y l e t & d e s i g n e d b y A n n a t’ H a r o n »
| ||||||||||||||






