Александр Скрябин, к 120-летию (Юр.Ханон) — различия между версиями

Александр
Николаевич
( первый )

           Александр Николаевич
                      ( январские тезисы ) ^{[комм. 2]}

С
егодня Рождество, — я слышал, — во всяком случае, мне так говорили: «сегодня рождество». А я вообще-то человек простой, доверчивый, я склонен верить во всё, что бы мне ни говорили, даже во всякую чушь и глупость. И сегодня, значит, тоже поверил... А потому и вам говорю совершенно серьёзно и на голубом глазу: сегодня рождество. Да, так и зарубите себе на носу, «сегодня рождество», сегодня 7 января 1992 года, как справедливо отмечает первая страница газеты (смена). А ей надо верить...^{[комм. 3]} И вот, вы уже ей верите. И вот, полюбуйтесь: я уже пишу, а вы, следовательно, уже читаете эту маленькую статью, посвящённую Рождеству, которое сегодня (так я сказал, так мне сказали). — Посвящённую Рождеству, впрочем, да совсем не тому́, о котором все дружно подумали. Потому что статью свою я посвятил другому, значительно более важному и значительному (хотя и более позднему) Рождеству — 1872 года, которое, если вдумчиво подсчитать, произошло ровно 120 лет назад. А ровные даты, особливо, если заканчивающиеся нулями, у нас принято замечать и — отмечать. Иногда даже красным цветом...
  К чему мы и приступаем — с барабанным боем и собачьим воем.
  Итак, вслед за блестящим 50-летием композитора Баневича наша замечательная газета «Смена» радостно празднует 120-летие другого композитора — Скрябина.^{[комм. 4]} Постараюсь (по возможности не омрачая всеобщего веселья по поводу засилия юбилеев) всё же вставить несколько слов по существу.
  Какие же это будут слова?.. (хотелось бы знать наперёд, в конце концов).
  По правде говоря, пока ещё я и сам затрудняюсь ответить на этот вопрос. А всё потому, что только пять секунд назад (в предыдущем абзаце) я покривил своею бессмертною душою против истины и теперь даже не знаю, как мне исправить свою невольную ложь. Дело в том, что Скрябин..., этот человек не был композитором с той известной точки зрения, которая почти ежедневно слышна по радио и телевидению между песен в «Рабочий полдень» или «Музыкальная полночь». Говоря иными словами, они с Баневичем не только не товарищи, но даже и не коллеги. Причём — совершенно. Да-да, даже в большей степени, чем гусь и свинья.^[4]:32 Не совсем понятно? — Погодите минуточку, я сейчас всё объясню. Слушайте внимательно..., мы все почти наизусть (как «отче наш») выучили эти старые как мир названия: Бетховен-Вагнер-Скрябин, однако почти ничего не знаем про их настоящий..., так сказать, истинный облик. Разумеется, это — не случайность, совсем не случайность, а результат долгой и планомерной работы специальных людей-выскабливателей, о которых, впрочем, ещё будет сказано ниже. Но если в этом милом ряду имён ван Бетховен был, как бы удачнее выразиться, типичным «па́нком», носился по городу с озверевшим лицом, в рваном ватнике, рылся в помойных бачках и швырял в полицейских огрызками яблок с куриными косточками, а Вагнер — не без удовольствия (и пользы для кошелька) эпатировал благонамеренных бюргеров и их королей своими громогласными связями с профессиональными революционерами, вроде Бакунина; то Скрябин по сравнению с ними выглядел сравнительно неказисто — сама скромность. Он был просто Сашей, Александром Николаевичем, и хоть в молодости имел слабость потреблять неумеренные количества алкоголя, но никого и ничем, на первый взгляд, не эпатировал. Просто и скромно (иногда даже молчаливо), он вынашивал свои коварные планы и втихомолку готовился уничтожить всё человечество, землю и мир посредством исполнения одного из самых прекрасных своих сочинений. И я вас уверяю, что если бы он не умер до такой степени преждевременно, мне бы уж точно не пришлось писать этой статьи, а вам её — читать.
  Да, кстати говоря, и господа большевики в таком случае не удержались бы у власти дольше 1925 года, очень быстро отправившись на тот свет вместе со своим «всемогущим» ЧК, НКВД, КГБ и всем остальным миром. — Однако, увы... Скрябин умер, — умер он смехотворно рано, ему только-только исполнилось 43 года,^{[комм. 5]} он едва приступил к написанию Предварительного этапа своей Мистерии Конца Света и тут же — скончался (якобы от заражения крови).
  Но..., но где же справедливость, — хотелось бы возопить, и тут же невольно прижимаешь коленом горло собственной песне. И всё же, не слишком ли дурно это выглядит?.. Спрашивается: почему Скрябин умер в 1915 году, когда только ещё достигал расцвета своей творческой и умственной активности, а его предельно вялый сверстник, говоря только для примера, Серёжа Рахманинов, который к тому времени уже и музыки толком сочинять не мог, (не то, что вершить судьбы мира!..) чадил в небо ещё по меньшей мере лет тридцать?!
  — Очень, очень некрасивая история у вас получается...
  Уже вижу законное возмущение читателей, рвущих в досаде газету на мелкие кусочки. — Да, я тоже знаю, что в трудные времена борьбы нашего народа против разнообразных гитлеровских захватчиков, престарелый Серёжа Рахманинов не отсиделся в стороне и оказал нашей Родине денежную помощь (в чистой валюте, между прочим), и этот безрадостный факт в какой-то мере оправдывает его пустопорожнее коптение под небом... в наших глазах. Но всё же, не будем слишком забегать вперёд..., — ибо тогда, в 1915 году, об этом ещё не могло быть и речи! Как врут много’численные свидетели, в то время никакими фашистами даже и на горизонте не пахло...
  Впрочем, я немного отклонился в сторону. Прошу прощения... и поспешно возвращаюсь назад.
  К сожалению, на мою долю в газете «Смена» выпало слишком малое количество бумаги, чтобы претендовать на полное и всестороннее освещение лучезарного облика Александра Скрябина.
  И всё же, ещё кое-что важное я, кажется, успею сказать — вдогонку уходящему поезду.^[5]:141
  ...общеизвестен и не нуждается в доказательстве тот непреложный факт, что именно профессиональные музыканты всегда стоя́т в первых рядах верных врагов подлинно новой музыки..., и именно они обычно организуют повсеместную заботливую травлю её авторов. За примерами далеко ходить не надо. Вспомним тяжёлые времена того же Вагнера или Бетховена. Первой их поддержкой всегда были вовсе не музыканты, а некие — мело’маны (богатые или не очень), люди от или около искусства..., не говоря уже о тех случаях, когда это были — просто женщины. — И тем, и другим, и даже третьим (от природы) свойственна некая живость, заинтересованность восприятия. Для профессионалов же от музыки всякие «свободные художества» — представляются просто подрывом устоев или действованием на нервы. Естественно, не стал исключением и Скрябин. Сразу же с начала скрябинского переворота в музыке вокруг него образовалась враждебная музыкантская блокада. С каждым годом изоляция постепенно усиливалась и стала почти полной после того, как он расстался со своей первой женой (профессиональной пианисткой) и стал жить (как Горький) в гражданском браке со второй (просто любительницей). Запомним это слово: «любитель». — С той поры рядом со Скрябиным можно увидеть кого угодно, даже Плеханова, но только не профессиональных музыкантов. Оно и понятно. Как отметили (в один голос) сразу несколько прекрасных русских поэтов, «специалист подобен флюсу».^[6] А музыкант... Только представьте себе общие размеры флюса, образующегося в течение минимум двух десятков лет последовательного обучения, причём, не просто обучения, а каждодневной жестокой муштры — с раннего детства (и до смерти)!
  В этой области с музыкальным «образованием» (вот ведь какое слово удачное!) может соперничать, очевидно, только балетное...
  Но простите. Учитывая, что сегодня праздник (Рождества) не одного только Скрябина, хотел бы в виде заключения (не тюремного, вероятно) поднести маленький простенький подарок нашим цеховым музыкантам и музыковедам в виде общей сводки правильных реакций на новые, не укладывающиеся во флюс, явления музыки. На примере Скрябина, разумеется, но попутно — не забывая и про самого себя.
  Итак, прошу полюбоваться на этапы большого пути:

 1. Сначала принято брызгать слюной, шипеть, плеваться и ругаться возможно более ехидно, что и было проделано всеми консерваторами во главе с композиторами Танеевым и Аренским.

 2. Если первый этап не даёт желаемого результата немедленно, то затем гораздо лучше будет какое-то время не замечать нового автора вовсе, а если есть реальные возможности — неплохо как-нибудь исподволь и похитрее ему устраивать всяческие помехи. В этот период для хорошего исхода весьма полезен отъезд автора (например, вместе с женой, лучше второй, чем первой) за пределы Родины. Именно это и проделал Александр Николаевич на заре нынешнего (а для него тогда — нового) века.

 3. Затем, спустя несколько лет (если заграница надоела) можно вернуться назад, но непременно внезапно и застать весь успокоившийся и уснувший уже музыкальный цех врасплох каким-нибудь новым и уже совсем невиданным произведением. Хорошо, например, чтобы это была разнузданная «Поэма экстаза», или что-нибудь ещё более неприличное, в таком же роде.

 4. Пожалуй, самый печальный пункт, потому что далее, ради благополучного вхождения в музыкально-цеховую историю уже совершенно необходима, к сожалению, смерть самого автора. Причём, чем ранее она произойдёт, тем легче и приятнее это будет для всех окружающих.

 5. И тогда, сразу же вслед за смертью начнётся повальное выщелачивание, отбеливание и оскопление образа, когда условно-усреднённый Альшванг, Пресман или Гольденвейзер станут непрерывно отсекать от статуи автора (используя очевидный рецепт Микеланджело или его младшего брата) всё лишнее, пока реального человека уже вовсе увидеть будет невозможно. И вот тогда, через лет тридцать такой неустанной работы все и всяческие Бэлзы отечественного музыковедения спокойно и безболезненно смогут врастить оставшийся обрубок Венеры Милосской в раздувшийся от удовольствия профессиональный флюс.^[7]

  Как вы уже поняли, именно это всё (причём, не пропуская ни единого пункта программы) и случилось со Скрябиным. И теперь моя маленькая рождественская статейка, не претендуя на величие целей и задач, быть может, лишь немножко поскоблит на Александре Николаиче гранитный налёт исторической мысли.
  — Да, кстати, несколько слов по поводу гранита. Помнится, в ленинском плане монументальной пропаганды 1918 года значился и памятник Скрябину, который непременно следовало где-то изготовить и установить.^[8] К счастью, этот план так и остался в плане (совсем как Мистерия). Хотя иногда... холодными зимними вечерами мне бывает искренне жаль, что прекрасные усы Александра Николаевича так и не смогли воплотиться в бронзе или хотя бы в граните.
  Да и родился ли ещё скульптор, способный изваять такие усы, прикоснуться к ним? Справедливо думается, что — нет.
  Я завершаю. Пора. Итак, ещё один день прошёл, дело кончено. Сегодня уже исполнилось 120 лет со дня рождения другого мессии, поставившего перед собою цель освободить всех нас от засилия этой тусклой жизни — ради какой-то небывалой космической радости. И если уметь расслышать его музыку чуть глубже, чем просто звуки, то становится пронзительно ясно, что он — вполне мог это сделать.
  Но увы, Скрябин давно умер. Что же теперь остаётся нам, оставшимся бесцельно и досадно жить? Очевидно, теперь только ждать. Терпеливо ждать, отрывая один за другим листки календаря, когда исполнится уже, к примеру, 125 лет со дня его рождества.
  И тогда я напишу, наверное, совсем другую статью. — Не чета этой!..
    <...> ^{[комм. 6]}

---

Юрий Ханон, ^[9]   
эксперт по мистерии ^{[комм. 7]}
. . .   ^{[комм. 8]}

A p p e n d i X

← см. на зад