Псой Короленко (Юр.Ханон. Лица)
…В настоящее время некоторые песни мои, некоторые авторские куплеты, которые я пишу сегодня, испытали сильное влияние его <Михаила Савоярова> эстетики, его поэтики, его энергетики. Несмотря даже на то <обстоятельство>, что существуют <только> ноты, но в природе нет его аудиозаписей, никаких не осталось…, каким-то образом и Савояров попал в сферу нашего внимания и кругозора, и поразил воображение такой вот глубиной, неожиданностью, парадоксальностью, свободой, экспериментаторством и сочетанием <…> внешней грубости, гротескности, иногда нарочито грубого комизма, — и необычайной тонкости и целомудрия..., и тонкости, такой субтильности восприятия мира, которое за этим всем кроется. И вот этот вот жанр, который сочетает в себе грубое и тончайшее, которое... что-то из этого есть в цирке, что-то в клоунаде, что-то из этого есть в определённых жанрах песни, в определённых театральных амплуа, вот он является одним из источников вдохновения, <...> своеобразным, может быть, компасом, или каким-то очень интригующим и очень замысловатым ориентиром... к ...Дальше мы начали заниматься наследием Михаила Савоярова — куплетиста начала XX века. Савояров — фигура влияния многих комических куплетистов начала прошлого века, фигура контекста Александра Блока и, что особенно интересно, предок современного композитора Юрия Ханина. Савояров не входит в стандартный репертуар кабаре «Русское богатство», но это наш новый репертуар, поэтому мы будем его петь на презентации. <...> — Я не актёр. Стиль Савоярова мы не столько восстанавливаем, сколько ищем общую точку, которая уже есть. Я работаю с теми авторами (форматами, стилями), с которыми уже есть общая точка. Не надо тогда уже ничего нарочно делать и стилизовать. Просто эта точка осознается и раскрывается. Это будет уже не тот Савояров. Не копия. А «наш» Савояров, или «савояровские мы». тем не менее, продолжая действовать по инерции и свободно скользить вниз по поверхности сугубого гуманизма (как всегда, ложно понимаемого, конечно), я считаю возможным напомнить, что на преосвященной и равно’апостольной территории ханóграфа давно и подавно существуют также и другие страницы (причём, далеко..., — прошу прощения, — я хотел сказать, — далеко не только дряблые), имеющие кое-какое (точнее говоря, прямое и не’посредственное, а также косвенное и по’средственное) отношение к этому более чем характерному лицу, а также его теням, отражениям, проекциям и инъекциям (равно внутренним или внешним, без отдельного различения). — Для тех же, кто всё это время спал или случайно вышел до ветру, я могу оставить мягкое, отчасти, вялое или даже дряблое пере’направление на параллельные статьи, имеющие (кое-какое) отношение к этому пер’соннажу...
— Напрасный труд! Савояров попросту не может быть воспроизведён по нотам, кроме как в виде упомянутого выше — чучела или гербария (преимущественно липовых пород дерева). А потому все подобные попытки (полагаю, теперь уже навсегда) обречены на полный и жестокий провал: как в экстерьере, так и в интерьере. в качестве малой индульгенции (самому себе) всё-таки заставлю себя открыть уже закостенелый рот и скажу несколько чугунных слов о номинальном Псое Короленко, — заранее поставив жирную точку поперёк текста • и тем самым поместив свою из..следовательскую работу ((в многократные скобки)) далеко за пределы всего того, что о нём когда-то было сказано или написано (включая его самогó, вестимо). Иногда [даже квадратные] (скобки), чтобы не злоупотреблять многоточиями и прочими скоромными инвективами. Also..., дети мои... Не будем скрывать от самих себя (и от него, вестимо), что одним из ярчайших публичных успехов Псоя является его псевдоним (ложное имя), имеющий несомненное тройное действие. Широко известным яко считается его происхождение (взятое напрямую из первого источника). В ноябре 197 года Павел Лион защитил на филфаке мосовского университета кандидатскую диссертацию по жёваной теме «Литературная позиция В.Г.Короленко», — во время подготовительной работы, между прочим, наткнувшись на текст письма своего визави — младшему брату, написанного летом 1879 года (в диссертацию этот текст не попал). Кроме всего прочего, Владимир отправил небольшую шпильку брату Иллариону, мягко посмеиваясь над патриархальным семейным обычаем называть детей по церковным святцам: «Ты — Илларион, отец — Галактион. Родись я в День святого Псоя — быть мне бы Псоем Короленко». Казалось бы, для обычного глаза просто шутка, бытовой юмор писателя, никогда не отличавшегося экстремальным стилем. Однако для цепкого взгляда — зернистый текст, не слишком гладко написанный и почти достойный левой руки Платонова или ноги Хармса. Весной 1997 года (точнее врать не буду), ещё до защиты королевской диссертации, Павел Лион впервые участвовал в концерте как артист: с исполнением своих и чужих песен. Хоть он и не родился в день Святого Псоя, вопрос с псевдонимом решился сам собой — хотя и чисто формально. Какова бы ни была диссертация, этот фетиш выстрелил удачнее во сто раз в силу своей тройной сложности. Чистейшая провокация, отчасти, эпатаж и поверх всего — ложная маска яко пост’модерна. Грешным делом, я ещё два десятка лет ровным счётом ничего не знал ни о Псое, ни о его псевдониме. Но тем ярче на его фоне высветился сегодня болезненно близкий для меня пример Анны Горенко, — с которым..., прошу прощения, — с которой я столкнулся в своём узком коридоре семью годами раньше и первым делом «напугал» её нешуточным предложением стянуть для себя с комаровского надгробия псевдоним «старой дуры в девичестве». Особая тема, между прочим... ...довольно будет только намекнуть, что даже моё знакомство с небезызвестным Псоем Короленко началось именно отсюда, из этой нулевой точки, когда в одном из его интервью я с удивлением прочитал о «каких-то савояровских записях, которые он изучает». — Как и следовало ожидать, сенсация оказалась умильным мыльным пузырём, слегка ретушированным некими безымянными придурками. Всего лишь небрежность стиля, не слишком гладкая формулировка интервьюера, с которого (как и положено, проезжая мимо неназванной станции) нечаянно слетела очередная шляпа. Причём, не одна (как видно), не исключая «казнить нельзя помиловать» или ridendo dicere severum... — Ну что же, и на том, как говорится, спасибо. Благодарю покорно. Ибо даже отрицательный опыт куда лучше, чем просто «ничего». — Заранее не надеясь на обнаружение шикарного «короленковского» (королевского) клада, тем не менее, я получил ещё одно яр(к)ое подтверждение: да, всё так, всё по-прежнему. Мёртвая зона за столетней стеной умолчания действует и работает по сию пору. к сожалению, в ту пору прекрасную, выбирая для себя «августовское имя Короленко», Павел Лион обошёлся без моей фирменной провокации: ему, как говорится, и своей дозы хватило с перебором. Но тем приятнее для меня видеть этот пример ассонанса посреди консервного одиночества. Не счесть (алмазов в каменных пещерах), сколько раз Псой, письменно и изустно удивлялся нашим сов..падениям, иной раз — почти навязчивым..., или сверхъ естества (& поверх натуры). В том числе, и номинальным (так же как в случае с Дмитрием Быковым, прости господи, мы с Павлом, несомненно, почти родня, поверх всего). Одна из малых глав той не’дряблой страницы, которая должна была разместиться здесь (на месте этой, очевидно гибридной), носила (бы) название: «два провокатора». Наконец, прекратив бесплодные блуждания, скажу до предела коротко и сухо: эй вы, не лезьте в тумбочку. И не нужно готовить яичницу из колбасы. Не будем забывать, что мы — блудим за кулисами театра теней. Своим конкретным псевдонимом Псой Короленко ничуть не хочет изобразить или имитировать несуществующую связь с главным егроем своей вполне конвенци..ональной & внешне добропорядочной клановой диссертации (где выбор темы, как всегда, — вопрос професси..ональной конфузии или оказии, не более того!) — это словосочетание в первых двух пунктах следует рассматривать исключительно как фетиш (я уже сказал ↑, чорт) или чистое словосочетание..., пардон, сочетание двух слов, пребывающее в свободном полёте..., — и вдобавок, в полном отрыве от своего сериозного перво..источника. И если имячко «Псой» звучит в русском языке архаическим курьёзом несомненно матерной семантики (начиная от «сукина сына» и кончая эвфемизмом свадебной осечки «а пёс его знает»); то «Короленко», прежде всего, особа августейшего (sic!) происхождения. Поставив первое рядом со вторым, получаем (кон) гениальный результат: идеальное соединение несоединяемого со множеством сознательных и под..колодных версий толкования и многослойной аллюзией, многократно превосходящей как самогó Псоя, так и всю его последующую жизнь. Тем самым, я не хочу сказать о нём ничего дурного, скорее — напротив (лица). Дивная затея, когда пожизненный псевдоним ставит планку не просто высокую или очень высокую, но — бери выше! — практически (и теоретически) недостижимую для любой человеческой деятельности. Меня же в этой многослойной выдумке более всего греет альбигойская подкладка «Псоя Короленко», а равно и его почти полное семантическое совпадение с (соединяющим нас) Михаилом Савояровым. Можно сказать, что они оба, обои, вдвоём, дуэтом — экстремальные тёзки, хотя и несколько подкожного свойства, что ничуть не обесценивает совпадение. Скорее — напротив. Дальнейшее — бес подробностей, вестимо. Точнее говоря, они все — (максимально дробно & подробно) там, в той странице, которая должна была оказаться здесь. На её безнадёжно пустом месте... Особенно — в последнее время. ...но сильнее всего меня впечатлила, как ни парадоксально, тональность... Сis-moll. Дело в том, что это моя любимая тональность, которую я подсмотрел в детстве через плечо у старшего полу-приятеля, тапёра-лáбуха и бонвивана, упоённо лупившего октавами «по чёрненьким». И с той поры 90% репертуара играю в до-диез-миноре, строя на этом всю мою имитационную «фортепианную» игру, которую я называю игрой «под Станиславского», и даже одну песенную программу однажды назвал ради смеху «Концерт в до-диез миноре» — ровно по этой причине. Самое главное то, что в этой тональности у меня самый широкий «диапазон» и максимальная зона комфорта в плане «во..кала». — Всё это я к тому, что мне было бы очень интересно (и это ещё очень «мьяхко» сказано!) исполнить Ваши романсы на стихи Чайковского в имеющем для Вас смысл формате, или принять участие в их исполнении. Помню, в том числе, что Вы говорили об акционном, «не-концертном» формате исполнения... В любом случае, если идея Вам нравится, готов начать вместе думать над материалом... Или над материей, хотя бы...
на всякий случай поясню, что упомянутые Псоем «тапёр-лабуха и бонвиван» — три персонажа, вполне достойные его очередной филологической диссертации (не говоря уже о концертной карьере). Но главное, конечно, придётся сказать ниже. Совсем немного ниже (если присмотреть). Во-первых, конечно, тапёр (имея в виду, конечно, настоящего Тапёра с большой буквы, а не тапира какого-то или лáбуха, способного только тыкать пальцем в клавиатуру неким административным пальцем, употребляя савояровское ругательство — как по нотам), так вот, упомянутый Псоем тапёр — как раз тó лицо, которого катастрофически не хватало — и, в конце концов, не хватило самомý Псою в его «карьере» куплетиста (поскольку он, так сказать, «на все дрюки мастер», один слуга и господин, сам себе едва не пожизненно был и солистом, и брутальным сопровождением в два пальца на «гармохе»). Вóт кого (чего) не хватило мсье Псою для великолепного (чистого с точки зрения жанра) результата. Именно тапёра или натурального эстрадного аккомпаниатора (особая профессия, о которой проще всего справиться у романсовых певцов или певиц), способный «гнать волну» и импровизировать похлеще любого джазиста. И здесь следовало бы снова объяснить, как от печки, что изданные всякими «эвтерпами» савояровские ноты не имеют ни малейшего отношения к тем, с позволения сказать, «упражнениям» (наподобие малого погрома), которые автор устраивал на сцене. Трижды оскоплённые и доведённые до дистрофии по законам коммерческого жанра, они представляли собой только скелет или голую конструкцию, но никак не произведение («вещь»). Не раз и не два в своей сценической истории Савояров сам «впадал в изъян» от мерзких тапёров, способных только «ковыряться по нотам», ковырять и ковылять пресловутые «ум-ца», да и то — невпопад. Собственно, на таких уродах его карьера и закончилась (Украина, 1933 год). И спустя почти сто лет примерно такая же «дура-аккомпаниаторша» напрочь убила пробную савояровскую программу Псоя под названием «Благодарю покорно». — Именно такой (наи)худший сорт музыкантов-исполнителей, чаще всего оркестрантов и называется вторым словом «лабух» в письме Псоя. Одним словом, «урлак» или «шабашник» ниже среднего уровня (не говоря уже о ватерлинии), как правило, дурень и пошляк, играющий исключительно ради денег. Это от них я ещё студентом наслушался потрясающих откровений в жанре «медной скрыпки» или чугунного рыла, наподобие: «как платите, так и играем». Что же касается до «бонвивана», следующего последним в списке, то здесь уж я теряюсь..., и развожу руками в стороны (шире плеч). Подобные, с позволения сказать, животные всегда находились (далеко) за пределами моих интересов. При упоминании «любимой тональности» подателя сего невольно вспоминается не...забвенный Псой Короленко (идущий с отставанием всего на полтона ниже), объявивший своей любимой тональностью до-диез минор (как известно, эта тональность — с тремя..., или четы...рьмя чёрненькими нотами). Не вдаваясь в генезис причин и обстоятельств столь незначительного не’совпадения, можно попутно заметить, что именно в тональности до диез минор (cis-moll), на полтона ниже ре минора выполнен весь (от начала до конца) цикл из семнадцати романсов на стихи Чайковского <не менее семнадцати раз исполненный Псоем целиком>, а также известная пассакалия, о которой здесь якобы идёт речь <и которую Псой не раз..слышал>. — Начинаясь самым примирительным образом с четырежды повторённой ноты «до бекар» (вероятно, самой беленькой во всём нотном пространстве), затем эта пьеса предательски эмигрирует в тон до-диез (или «cis», как сказали бы знойные профессионалы своего дела), о чём, вероятно, ещё можно будет прочесть ниже, ваша честь. наверное, достаточно. И так сказано значительно больше, чем предполагает объявленная выше дряблость. За все прошедшие с того момента годы сделанная с немалыми трудностями крупная научно-исследовательская работа на эту тему (практически, вторая серия псоевской докторской диссертации су’губо био..логического профиля) так и не была свёрстана, подвёрстана, завёрстана, заложена, наложена, возложена и, наконец, выложена в открытый доступ для местной кучи мусора. Вот потому-то, начиная со вчерашнего дня, на её заповедном месте разместился этот дряблый огрызок..., или гнилой пенёк с ложными лисичками и прочей грибной лапшой (в полном соответствии со вкусом каждого отдельного прохожего). Как следствие, на этом → всё, allez, можно распрощаться. Отныне и до дней последних дóнца здесь более не появится ничего мало-мальски приличного, кроме нескольких предупредительных флажков, расставленных за эти годы на минном поле заботливой рукой моего драгоценного визави (практически, двоюродного кузена), о котором здесь речь. Таким образом, всё сходится: отныне и до конца срока каждому лысому капралу из пехоты, проходящей вдоль по селу мимо нашей пахоты, предоставлена исподняя свобода решать: а нужна ли ему такая дряблая и невидная замена..., или — нý её в нужник, как любил приговаривать наш добрый дедуля Пётр Васильич, вечный золотарь Его Величества. Особенно часто от него это приходилось слышать в последние годы (махровой реакции). В общем, всё как теперь... Буквальным образом, Псой (в своей Амэрэке) получил от меня следующий текст: «Я здесь опять ищу издателя, который не захочет меня купить за обыкновенное «дерьмо». Если бы ты смог найти мне издателя в своих краях, это был бы просто «шик!..» — Вóт кáк бы я выпучил глаза! Ищи и ищи снова и снова, я прошу тебя. Если бы ты знал, какие же наши все хамы & «газовщики»!...» — Между прочим, это он писал тоже в Америку. Анри-Пьеру Роше. 1 декабря 1918 года. Чёрт..., ровно сто лет прошло. А «газовщики» всё на том же месте... (конец цитаты из письма). — Увы, сегодня я вынужден констатировать с каменным лицом: этот Псой оказался единственным, кто не остался равно..душным к «просьбе Эрика». Благодаря его усилиям страница <попыток издать> «Внука Короля» стала длиннее на целых три пункта. пожалуй, здесь можно прерваться, чтобы набрать дыхания (перед последним погружением). На всякий случай напомню ещё раз, что в истерической ретро’спективе (оглядываясь на зад) сигнальная тема Псоя Короленко (как показательная & эталонная в своём главном соде’ржании) была неоднократно поднята, а затем также и опущена во многих других текстах (равно опубликованных, скрытых или уничтоженных), перечислять которые я сейчас не вижу ни смысла, ни умысла. Замолчанная и окончательно подавленная к началу XXI века савояровская тема при его посредстве могла бы, наконец, занять то место, которое для неё было отведено изначально. Человек чувствительно тонкий, интуитивный и наблюдательный, многократно превосходящий всё современное окружение, Павел Лион не только понял, но и увидел кончиками глаз, чтó оказалось закопано, отодвинуто, выкинуто и, как результат, потеряно Серебряным веком, а затем и всей падающей русской цивилизацией в лице Михаила Савоярова, единственного фумиста на нашей эстраде, не говоря уже о литературе (равно поэзии и прозе). И он в самом деле стал единственным, кто нáчал по-настоящему помогать мне пробить стену кланового умолчания..., и «заштопать пресловутую дырку» на том месте, где был Савояров. Нáчал..., но увы, спустя год — утомился и сплюнул..., пардон, я хотел сказать, — бросил посреди дороги. О последнем курьёзе можно только сожалеть или удивляться. А потому — оставим... Да, оставим и сократим, — как любил говорить (при жизни) ещё один мой приятель, ничуть не менее добрый. Это уже лишнее... «Избранное из бранного», уникальная книго-вещь отца русского комического куплета, «короля эксцентрики» Михаила Савоярова и «Внука Короля», его и нашего современника Юрия Ханона — как бы «выколотая точка пересечения» между любимыми Кузминым и Блоком романсами и конгениальными на них пародиями; между Сати и Скрябиным и условно низким, эстрадно-театральным куплетно-кабаретным «лёгким» жанром, который потом транслируют «весёлые человечки», отрицательные киноперсонажи Андрея Миронова, Александр Галич, Аркадий Северный; между гротеском и сатирой «фумиста» Альфонса Алле, Козьмы Пруткова, Петра Шумахера, Саши Чёрного, Николая Агнивцева и авангардным абсурдизмом дадаистов, обэриутов, со всеми их союзниками и наследниками, от отца Стефана Красовицкого с его «Пруст пуст, а пост прост», до Вашего покорного слуги. Странная траектория, ведущая «от фонаря до фонаря», от братьев Жемчужниковых до братьев Жемчужных, а там всё дальше и дальше, в какой-то поистине лес свободы, да ещё и с каким-то диким альбигойско-вольтерьянским «вольномыслием», уже почти немыслимом. — «Вóт что наделали песни твои...» прервёмся и, наконец, закроем тему вместе с маленькой железной дверью в стене, поскорее оставив пустые речи пустым лицам: здесь и без того уже сказано значительно больше, чем приличествует декларированной дряблости. Вдаваться в подробности поздно..., вдобавок, лишено не только смысла, но и умысла (как и всё прочее — здесь и сейчас). — Тем более, что в некоторых случаях (последнее замечу глубоко в скобках, чтобы лишний раз не вспоминать о заднице) звонкий щелчок указательным пальцем в лоб (или по лбу), а также несколько слов не’грубого намёка между строк могут сообщить значительно больше, чем длинный хвост в несколько оборотов вокруг заднего (про)..хода. Даже когда речь идёт о таком тонком и грубом, свободном и скованном, отвязанном и сдержанном, короче говоря, высоком артисте, в силу своего трафаретного окружения и внутренней недостаточности не реализовавшем даже половины своих возможностей в искусстве. А потому..., или не только потому... история кончена. Можно давать занавес..., а затем забирать его обратно и выкидывать на помойку. Actum est! Учитывая рако’ходную специфику предмета, обращённого лицом почти в глухую темноту (глубокой задницы, как правило), а также полную бесперспективность диалога со лживой популяцией Homos apiens, остаётся только ещё раз повторить: полно..ценного псоевского эссе не будет. Для начала, оно останется в архиве. А затем — отправиться вниз по течению реки Ждановки вослед за прочими книгами и партитурами... Поскольку его (её, их) автор с полным правом считает себя «непримиримым», а также (в)не..конвенциональным типом и, как следствие, отвергает любую коллаборацию с оккупантами & прочим человеческим материалом, существующим только здесь и сейчас. Но никогда — завтра. ...Здесь устанавливается значение Савоярова как центральной (и, возможно, именно по этой причине безвестной, как бы вытесненной в зону трансгрессии, в культурное подсознание) фигуры русского “скоморошества” прошлого века. В своём времени и месте он оказывается едва ли не главным представителем тех самых шутов, гаеров, миннезингеров, бродячих уличных “труба-дуров” (как мог бы написать это слово Юрий Ханон), которые воскресают в его самой известной песенке в виде сакраментальных “трубачей”. <...> вóт, значит, почему я кончаю тем, что ежели и прежде не стоило..., так и теперь по-прежнему не стóит труда совершать отдельную работу, оформляя и выкладывая названную (выше) эссенцию из Псоя в нижайший публичный доступ, чтобы сообщить некоему условному числу типов, пожизненно пребывающих в состоянии неконтролируемого автоматического сна, что они якобы кое-что про..читали (или про..чли) про этого особенного артиста, не имеющего к ним ни малейшего отношения и, вдобавок, многократно превосходящего обычные возможности их понимания (это я так про него говорю, про этого Псоя, вернее, про Павла Лиона). А потому предлагаю напоследок помахать ручкой и проститься без особых формальностей. Вне всяких сомнений, так было бы верно. А может быть, даже вернее, чем кажется на первый взгляд. — И совсем уж напоследок, ради пущей определённости, можно было бы ещё и (п)оставить здесь, на дряблой поверхности текста, финальную круглую печать (М.П.), столь высоко ценимую К.Прутковым, известным Директором пробирной палатки, а следом за ним — и вице-губернатором Салтыковым..., но нет. Даже и этот поступок не стóит усилий, после всего. — А потому..., пускай остаётся как был, в чём мать родила... — Бес печати. Пытаюсь осмыслить происходящее, некоторое время ещё по другим делам буду вне интернета. Но пока что остаюсь с растерянно-уныло-оптимистической рожей, ибо упрямо отказываюсь верить и принять, что дело, в котором участвовал не кто иной как лично я, может закончиться так обидно, до непристойности грустно и глупо. Такого не бывало, и я всерьёз надеюсь, что такого не будет. Всячески постараюсь, по своему обыкновению, не дать силам абсурда и энтропии лишить меня ещё и этой девственности, а труд Ваш и Савоярова — их достойной судьбы... Если же у кого-то из проходящих мимо ренегатов, диверсантов или провокаторов всемирно-исторического собако’искательства появится отчётливо оформленное желание каким-то образом инициировать, подтолкнуть или попросту спустить вниз под горку этот показательно-указательный материал (если его до сих пор можно всерьёз называть «материалом»), никто не возбраняет (им, ему, ей) обратиться, как всегда, → туда, по заранее известному адресу, не..посредственно к (дважды) автору (с правом решающего голоса), пока он ещё остаётся (до некоторой степени) здесь, на расстоянии вытянутой руки. И совсем уж напоследок, опуская дубовую крышку с кистями, я порекомендовал бы не тянуть кое-кого (за хвост) и не откладывать все яйца в один дальний ящик, давно готовый к отплытию. Лавочка достаточно скоро прикроется, а затем — и вовсе захлопнется..., причём, «бес’ права переписки». Как и всё на этом свете, не слишком-то светлом на просвет, — добавлю вполголоса для тех, кто, единожды оказавшись здесь, слишком привык потреблять и развлекаться..., развлекаться и потреблять... в ежедневном режиме. Как и всякий добро..порядочный бюргер (подонок, свинья). Эй вы там, на брандмауэре, не спать!.. — «Без дома улица, до фонаря аптека...» Со всеми вытекающими (отсюда) последствиями. И наконец, последнее... — Да. К сожалению, последнее, почти «после всего». Если сам Павел, человек для меня критически близкий, единственный (раз) за последние годы..., а местами — даже почти родной, так вот..., даже если он, наш трижды прекрасный дяденька, сумел сначала произнести такие слова..., а затем — словно бы позабыть о них... Здесь уж я могу только развести руками. Потому что... поступок, несомненно, величайшей силы. Почти подвиг..., на мой вкус <и цвет>. Так могу ли я теперь не совершить по его примеру нечто подобное..., если даже не подвиг, то, по крайней мере, рассказ потрясённого свидетеля — о том, что не перевелись ещё в наше время титаны. И до сих пор, как в былинные времена завоевания ижорских болот, «небываемое бывает», а неслучаемое случается (да ещё и «ужасным образом три раза», как он сам напевал... не так давно). — Без тени иронии и при полном отсутствии сарказма, опустив глаза и с трудом преодолевая смятение, я снова протягиваю руку Псою... И снова благодарю покорно..., за всё тó, что он сделал для нас с дядей-Мишей; затем за всё тó, что сказал, — и только напоследок, за всё тó, что осталось несделанным. И это — последнее моё слово.
| |||||||||||||
