Кое-что о Даргомыжском (Из музыки и обратно) — различия между версиями

c
трашно начать, мои дорогие.^[2] О-о-очень страшно.

Ещё страшнее откладывать это дело дальше. Дым до небес...

Столько лет прошло, и вот снова... как живые. Эти два дорогих покойника.

Может быть, и не стоило бы лишний раз теребить их прах.

И рыхлить землицу на холмиках...

— Дорогóй Александр Сергеевич...

— Дорогóй Владимир Алексеевич...

— Дорогóй Антон Иванович, наконец...

Впрочем, оставим пустые заклинания...

Кажется, это уже лишнее, после всего...

э
тот маленький рассказ, вернее говоря, два маленьких рассказа, первый из которых (совсем крошечный) занимает меньше половины всей истории, я записал, кажется, в начале августа 1884 года, в имении Бабкино.^{[комм. 1]} Между делом, за вечерним чаем, нам эти два анекдота рассказала Маша Киселёва (Мария Владимировна),^[4] которая, в свою очередь, слышала его от своего отца Володи Бегичева, тогда директора московских императорских театров. Пролежав почти год в записной книжке, эта бабкинская хрустальная безделушка, в итоге, очень пришлась к месту. Само собой, я пристроил её для очередной хроники (в «будильнике»), когда больше нечем было заткнуть дырку.^[5]

  По правде говоря, первый рассказик (где говорится про свечку с образами для графа Соллогуба) куда лучше получился, чем второй — немного затянутый и невнятный — про Рубинштейна, который, к слову сказать, был немного того..., и не слишком любил женщин, как и его друг Чайковский. По крайней мере, об этом нужно было знать, когда читаешь рассказ. А как об этом скажешь, когда всё нельзя. И туда — нельзя, и сюда — нельзя. Одно слово: цензура, масло масляное... Только целоваться можно (Даргомыжскому с Рубинштейном, вестимо, а всем остальным даже и того не разрешается). — Но я не об этом. В общем, представляется теперь так: в итоге, если вернуться к этим двум безделушкам, можно было бы их — совсем иначе сделать. Вот, например, очень правильно было бы отделить первый анекдот (про то как Даргомыжский и Соллогуб, даром что граф, в Москву приехали) от — второго (чисто музыкального). Да ещё и развить, как следует. До маленького сказа. Если бы мне позволяло место в журнале, я и сам бы так сделал. Но тогда — второпях — было не до разсуждений. Наскоро переписал из книжки в лист — и с глаз долой. В номер. — Даром что Даргомыжский.

  Теперь уж — совсем не то дело, конечно. Теперь можно медленно, тихо... С чувством и расстановкой — всякое слово осмаковать и в строку. На своё место... Или — на чужое, но тоже с расстановкой. Не торопясь, значит. — Вот, значит, я о чём ноне здесь говорю.

— Вот первая маленькая быль об А.С.Даргомыжском, некогда слышанная мною о нём от одного из его почитателей и хороших знакомых, Вл.П.Б-ва.^{[комм. 2]}

   Случилось, что Александр Сергеевич и автор «Тарантаса» граф В.А.Соллогуб по приезде в Москву остановились в одно и то же время на квартире господина Б.^{[комм. 3]}
   Однажды в сумерках граф лежал на диване и что-то читал, а композитор стоял посреди комнаты и думал думу.
   — Послушай, Александр Сергеич, — обратился литератор к композитору, — будь другом, поставь поближе ко мне свечу, а то ничего не видно...
   — В данную минуту мне приходится оригинальничать, — сказал Даргомыжский, принимая с комода свечу и ставя её на столик перед В.А.Соллогубом. — Обыкновенно я ставлю свечи перед образами, теперь же приходится ставить свечу перед образиной...^[6]

     Вчера обнаружил чудесный рассказ Чехова. На мой вкус — этакий Хармс.
     Однако написан неважно. И слог явно хромает. Ну я, знамо дело, доработал немножко.

   Раз случилось так, что Даргомыжский и граф Соллогуб остановились на одной и той же квартире.
      Дело было в Москве, конечно.
   Однажды в сумерках граф что-то читал, лёжа на диване, а композитор расхаживал по комнате и чего-то себе думал.
   — Послушай, душа моя, — говорит Соллогуб композитору, — будь милым, поставь мне свечку, а то читать больно плохо...
   — Что за оказия! — протянул Даргомыжский, поставив свечку перед Соллогубом, — прежде я ставил свечи только перед образами, а вот, гляди-ка, сегодня перед образиной пришлось поставить...  (конец цитаты)

     Месяц на зад нашёл я где-то по случаю дивный рассказик Чеханте. Почти — Хармса.
     Однако — вот неприятность! Сюжет явно хромает. И слог. И всё остальное. Ну я его и переделал наскоро..., ради пущей belle trice.

   Как-то случилось Дармыжскому и графу Соллогубу приехать в Москву, да и остановиться случаем на одной и той же квартире.
   Раз вечером граф прилёг на диван и что-то читал, а композитор слонялся посреди комнаты и о чём-то себе соображал.
   — Послушай-ка, Лександр Сергеич, — начал издалека писатель, — будь милым, поставь свечку поближе, а то читать темно...
   — Я бы тебе, конечно, поставил, друг мой, — со скукой ответствовал Дармыжский, — да ведь ты ж ещё не покойник, чтоб тебе свечку-то ставить...  (конец цитаты)

      Два месяца тому на зад наткнулся на чудный рассказ Ап.Чехова. Почти Да.Хармса.
     Правда, анекдот откровенно слабоват. Да и написан кое-как. Вот я его и переписал..., тоже кое-как.
     Сегодня — он уже здесь!.. Вместо двоих Чехова и Хармса — один Ханон. Мена невидная...

   Как-то вышло, что композитор Дагомыжский и граф Соллогуб оказались каким-то случаем вместе в одной Москве, да ещё и на одной квартире.
   И вот, первым же вечерком граф прилёг на диван кое-то почитать, а композитор — тот встал в центре комнаты и начал кое-что себе размысливать.
   — Друг мой сердечный, Ляксандр Сергеич, — будто издалека начал писатель, — а не будешь ли ты так добр, чтобы переставить мне свечу поближе, а то ведь читать совсем не видно...
   — Да я бы, может, и рад переставить, — задумчиво отвечал Дагомыжский, — да ведь тебе, друг милой, и безо всякой свечи ужé ни-че-го не светит...  (конец цитаты)

     Давно уже, значит, — три месяца тому прошло: нашёл кое-где премилый рассказ Антона Чехова.
     Да и не просто рассказ какой-то, а быль настоящую, быльё про двух каких-то злодеев: вероятно, от искусства.
     Правда, сюжета там никакого. Но зато — очень короткий... рассказ!
     Вот мне и захотелось: кое-что добавить, чёрт.

   Случаем раз так вышло, что Даромыжский (один как перс) и граф Соллогуб (без графини) квартировали в этой Москве..., — вместе и в одном месте.
   В первый же вечер у них так получилось, что граф лёг на кровать с книгою (не с княгиней), а композитор (опять один как перс) встал кое-как посреди комнаты, будто бы подумать насчёт новой мелодии.
   — Душа моя, Сашенька, — некстати прервал его мысли граф, — подай мне сюда поскорее свечу, а то читать больно-то темно...
   — Знать, я бы и рад подать, ваше превосходительство, — ответствовал ему в тон Даромыжский, — да ведь тебе, небось, ужé и без меня бог подáл...  (конец цитаты)

     Слушайте. — Уже давно и подавно, прошлой зимой это было: шёл я вдоль по панели, да и
     наткнулся, случаем, левой ногой на кое-какой дурной залежалый рассказ этого Антоши Чеханте.
     Признаться, он мне понравился чем-то, незримо.
     Несмотря даже на явную бесцельность и вялую дурость свою.
     И даже, отчасти, какую-то мерзятину особли́вую, хотя много обещающую (в будущем этого Чехова)...
     И вот, значит, результат: я уже в пятый раз его переписываю, за Антона, брата моего покойного...

   Раз было, один композитор Дармыжский и ещё один граф Сологуб (который писатель) наехали в эту Москву по кое-какому малому делу.
   Квартировали с ним вскладчину, конечно, чтобы местных дармоедов не баловать и самим в изъян не входить..., глубже обычного.
   Вечером это дело было... Граф-то (даром что писатель) слегка оскотился на кровать почитать про чтение, а у композитора никакого почтения к чтению не было, в тот раз. И он остался стоя, вроде музыку себе думает...
   — Дружок мой, Лександр, — вдруг сказался граф из своего угла, — будь мил, дай-ка сюда одну свечку, а то читать ничего не вижу.
   — Да пошто ж всего одну свечку-то? — сразу отозвался этот Дармыжский, — что-то, я гляжу, вы не по годам скромны, мой друг. А не пожелаете ли сразу целый свечной заводик?..
   ...Так ведь и нé дал свечи, варнавец. Даром что — композитор!..  (конец цитаты)

     Помнится, шёл я по панели той зимой, да и споткнулся о некую книжонку. Насквозь, значит, обледенелую.
     Поднял с досадой, зачем-то. Хотел было обратно бросить, но смотрю — ба! Да это ж старик Чеханте!
     Открыл (опять зачем-то) и вижу: «расказ (так написано) про Дагомыжского». Значит, это название.
     И внутри всё в таком же роде, несколько строчек. А всё остальное, ниже — чистые листы.
     И вот, значит, поставил я перед собой цель цельную — дописать эту гениальную книжку, почему-то
     брошенную Чеховым на полдороге. Не знаю, почему.
     Наверное, болен был... Или же поглупел безвременно.

   Малоизвестный в узких кругах дворянства копозитор Дагомыжский и знаменитый там же песатель граф Солодуб как-то наехали в Москву.
   Комнату в какой-то местной избе сняли одну на двоих, чтобы слегка сэкономить. Да заодно ещё и не так скушно будет, вдвоём-то, как известно, жизнь скоротать быстрее.
   Раз вечером граф Оный в углу лёжа читал на кровати богоугодную книжку, а копозитор — тот застрял у окна без особого призвания, только какие-то скрипки себе выдумывал.
   — Ляксандр, дорогой мой человек, — издалека начал граф, — света белого не взвижу, темно у меня в глазах, будь другом, поставь мне свечу.
   — Ась? — живо переспросил Дагомыжский, — что-то я недослышал, друг мой, тебе свечу-то чогó: поставить или вставить?..
   ...И то правда, родимый, ко́ли свечу вставишь, так в глазах уж тёмно не будет!..  (конец цитаты)

     Вот уже полгода тому было, как наткнулся я в неких анналах на один старинный рассказ Антоши Чеховскóго.
     Потому что жил в своё время на Руси такой малый бытописател, в позапрошлом веке это случилось, значит.
     И написал он ради заработка в газете странный какой-то рассказ, про одного равновеликого копозитора Дагормыжского.
     Не буду кривить душой: не пондравился мне этот рассказ. Крепко не пондравился. Потому что это не порядок,
     когда какие-то писатели о копозиторах пишут. Наоборот всё должно быть. И вот, задался я благородной целью
     внезапно восстановить справедливость. И сделал всё наоборот, не как было. — Правда, я не копозитор...
     И даже не писател. Но в результате — наплевать, потому что получилось всё как нельзя лучше.

   Как-то раз один писател граф Соллогуб и другой не писател не граф Дагормыжский наехали в Москву по малой нужде.
   Комнату сняли одну, да подешевше, чтобы монету зря не терять. Да заодно — ещё и поразвлечься как следует, друг перед другом. Потому что люди, которые при искусствах подвизались, они завсегда такое дело любят...
   И вот, первым же вечером писател граф немного прилёг в ближнем углу почитать красивую книжонку, а не писател не граф попросту слонялся из угла в угол, да глаза на потолок свой таращил, вроде как музыку себе невидную придумывая.
   — Эй, копозитор малый, — как будто невзначай окликнул его граф-писател из угла, — сунь-ка мне свечу поскорее, а то буквы что-то не взвижу, ни одной...
   — Погоди, щас суну, — охотно отозвался этот не писател, — только ты потом, давай, не жалуйся, друг ситный, что теперь тебе и всей книжки не разглядеть!..  (конец цитаты)

     От греха подальше, знаете ли. Отвернувшись от обезьян современности, не лучше ли лицом туда, — к вечности...
     Кажется, вот уже восьмой раз за последний год мне приходится перелицовывать нáново один и тот же,
     порядочно навязший в зубах рассказ молодого писателя, Антончика Чехова... Ну, я бы ещё понял, если бы — наоборот.
     В том смысле, чтобы лучше он переписывал мой, чем я — его. Однако с этим у нас дело с самого начала
     как-то не заладилось. А потому вот и результат: снова мне одному приходится продолжать ещё раз, да ещё и в
     том же духе, что прежде. И вот послушайте: каков он был на самом деле, исторический рассказ этого Чехова...

   Однажды в студёную зимнюю пору графь Сологуб и комозитор Даромыжский осели на пару дней в Мосве.
   Квартиру, вестимо, наняли одну на двоих, одну и ту же, чтобы хорошенько погреться да позубоскалить среди зимнего солнцестояния. Однако позубоскалить не слишком-то вышло. А потому и стало им порядочно досадно и скучно. И то правда: о чём зубоскалить графу с каким-то комозитором!
   Первым же вечером означенный Сологуб от скуки подальше взял нравоучительную книжку, да и завалился поглубже в кровать, чтобы почтить её прочтением, а комозитор тем временем откровенно бездельничал, сочиняя какие-то мелодии, якобы про русалку, которая вот-вот умрёт.
   — Слушай, бедняга божий, — наконец, сжалился графь, — перестань мытариться по всей комнате, лучше сделай хорошее дело, дай мне свечу со светом.
   — Свечу-то я тебе дам, пожалуй, — недовольно проворчал комозитор в ответ, — да только, боюсь, она тебе не поможет, со светом. Даром что ты графь, я слыхал, а ведь одно слово — темнота!..  (конец цитаты)

     Думаю..., теперь уж мало кто из старожилов вспомнит такого бытописателя прошлых лет: Чхов была его
     фамильярная фамилия. Сказать стыдно... А звали его до тогó уж срамнó, что и вовсе назвать не могу, вслух.
     Например, чтобы как-нибудь неосторожно не оскорбить небесной красоты эту девушку, которая сейчас читает мою
     беллетристику в голом виде. А потому, пожалуй, поскорее оставим этот разговор. Потому что он — пустой.
     И ничего путного из этого короткого пальца не высосешь. Кроме (разве что) одного маленького рассказика
     в том же духе, что и прежде. И вот слушайте: пыльная историческая быль этого Чхова без имени...,
     этого пресловутого Чхова, который мало того, что сам пересказал этот рассказец с чужого голоса,
     так теперь ещё и мне сугубо иносказательно доверил вам собственноручно пересказать его ещё раз,
     потому что сáм он уже давным-давно ничего не может. Значит, теперь я за него.

   Бывало прежде, комоситоры да псатели — не чета нынешним! Это только теперь они измельчали, хуже клопов да вшей стали, а в прошлые времена громадные личности были, не хуже осла или бегемота.
   И вот, как-то раз, два этих мастодонта прошлых эпох, псател Солодуб и комоситор Дардомыжкий понаехали в старую белокаменную Мосву, чтобы остановиться там на пáру дней (и ночей тоже пáру, значит).
   Квартиру, вестимо, наняли тоже на пáру, не то по лености, не то по какому-то злому умыслу. И поселились в ней тоже на пáру, даром что мастодонты прошлых эпох...
   Первый день прошёл у них в малых и средних склоках, чтобы не говорить о большем. Затем псател Солодуб решил, что молитвенную книжку почитать будет вернее, чем тратиться на всяких мелких комоситоров, да и прилёг с ней в диван, а Дардомыжкий — тот сызмальства читать не умел, злоупотребляя музыкой и великорусским фольклором втуне, а потому только свистел и оперы свои на память выдумывал. Так у них и прошóл тот плохой вечер.
   — Эй, комоситор ты этакий, — вдруг прервался псател, — кажись, темно здесь стало, будь так проворен, протяни-ка мне малую свечу.
   — Оно бы, вроде, и можно протянуть, — нехотя отозвался комоситор, — да только свеча-то у меня нонче совсем не тянется. Видать, вконец пересохла, дрянь церковная...  (конец цитаты)

     Сегодня праздник. В юбилейный, десятый раз я (аки провиденциальный литературный негр из белого дома)
     опять вынужден кропать в поте лица своего рассказец — и опять за того известного лодыря Антона Чеховáтого.
     Этот крупнейший ленивец, как уже давно выяснилось в ходе следствия, специально заразил себя чехоткой, а
     затем женился на каком-то престарелом книппере, да и помер вскоре... И всё только ради того, чтобы бросить своё
     захудалое празднописание и свалить всю свою накопившуюся за двадцать лет литературную муть — на меня. И вот итог.

   Как-то раз, брат Антон, — говорю я для начала, — собралися два мелких насекомых нашего искусства, (имён я их называть не буду, чтобы они на меня в суд не наклеветали) но только скажу, что первого из них звали граф-псател Солобуг. Для краткости ниже стану называть его просто графом-Аном. А второй, и паче того — зиц-комозитор какой-то, по имени Гардомыжский, значит, ниже читай: просто «Русал».
   И вот, стало быть, заехали они как-то раз, этот Русал с графом-Аном в Мосву, а тогда вся мосва-то была маленкая, попросту даже — ничтожная, не чета нынешней раковой опухоли — блоха на лошади за день объедет! Потому и квартира для графа-Ана и Русала во всей столице нашлась только одна, да и та — в одну комнату. Так что осо́бо не разгуляешься.
   И вот, поселились они в тесноте и обиде, затаив присную злобу друг на друга, да на Мосву, по́гань эту северную. Правда, злились они не всё время, иной раз прерываясь и для иных мирских дел. Граф-ан всё же решил в какую-то минуту отдохновения облокотиться на кресло и книжку немного умную почитать, раз уж самому́ бог ума не́ дал, а Русал и вовсе де́ла себе не сыскал достойного, знай, весь вечер рыбный хвост сидел теребил, да насвистывал всякую дрянь из своей будущей оперы «Каменный гвоздь».
   — Слышь-ка, просьба у меня к тебе накопилась, — вдруг возник из своего кресла граф-Ан, — прерви на мгновение свой свист богомерзкий, и дай-ка лучше мне свечу.
   — Свист-то я может и прерву, конечно, — нехотя прервался Русал, — да только, вишь-ты, свеча у меня осталась всего одна, да и та — богомерзкая. И светить толком не светит, а только подогревает...  (конец цитаты)

Сегодня..., друзья мои, настал ещё один очень печальный день. Даже страшно произнесть.

Кажется, ныне кончается этот мой цикл, месячный, как это широко у них при́нято, совсем не по-мужски... Сожалею, но ничего не могу противо поставить. Много, очень много времени утекло. Говорят, лет уж сто назад это случилось, сугубо примерно в те времена, когда случилось известное по хроникам событие. Знакомый в народе писака и скорбный мерзавец, Антон Чехопи́льский, умирая (в свою очередь) от собственных страшных месячных, которые почему-то пошли у него горлом, благодаря своей предыдущей обширной врачебной и враческой практике, прилюдно завещал (ся), чтобы почему-то именно я поднял его упавшее знамя и продолжил дело всей жизни. И вот, оно, кажется, свершилось. Невзирая ни на что и ни на кого: продолжаю. Подняв высоко упавшее его знамя. И тоже харкаю какими-то странными месячными. — Значит, опять 26.

   Случалось..., так случалось, — не раз в своей жизни Антон случался. И не два. Но раз, случилось нечто такое, чего с ним никогда не случалось. Нежданно-негаданно, два наших столичных корифея, (оба анонимы, разумеется) приехали инко’гнито в Мосву-белоствольную. Первый из них был какой-то кропатель невидный, граф Фоллогуб. А второй, впрочем — тоже кропатель, но больше по мусики́йской части, и звали его Даром-что-му́жской.
   И вот, прийшед они раз в Мосву белоствольную, остановились они в невидной избушке с банею на двоих. А дело зимой было, жаль что сразу-то не сказал. Зна́чить, холодно. Носа из избы наружь не высунешь. Потому — плохо дело.
   Так вот сидели они сиднем в дому и хошь-не-хошь, творчеством занималися, из-под волос что-то вытаскивали. Даром что му́жской всё более по своей части приударял, значить, по барабану, а Фоллогуб — только по малой нужде, литературой своей нечестивой подтирался. И вот, как-то опять вечор сидят они, Фоллогуб книжку листает по-малому, а Даром-что-му́жской от скуки потолок белит да напевает знаменитую арию вороно́го мельника пополам с верной вороной.
   — Ну ты б лучше при-заткнулся, мил друг, — наконец, не выдержал Фоллогуб, — а то от твоего воя богомерзкого уже всё нутро чадит как от сивухи. Сбегай-ка лучше по морозцу в баню, мил друг, да принеси-ка мне оттудова свечку воска ярого, чтобы мне светлее литературу листать было...
   — Заткнуться-то мне не диво, — с готовностию в ответ напел ему Даром что му́жской, — но ты уж молви слово, друг ситный, да пошто́ ж тебе свеча? И не для того ли тебе, от самого Богу, неугасимый светоч разума даден, чтобы мне-то в баню теперь — и до́ смерти больше не ходи́ти?..  (конец цитаты)

Знать, совсем плохо дело, сегодня... тут у нас трауер... опять случился. Хотя и нежданный. Как всегда.

— Вот потому-то, в память о безвременно погибшем рабе божием, Ан-Тоне Чухове, а тако же и многих рабах евоных, виднейших коропози́торах и пипоса́телях нашей земли русской, как то: Слычевском, Панслевском, Дармужском, Фалогубе, Гардыжском и Ханыжском, перечисляя далеко (не всех),^{[комм. 4]} составляю ныне я оный траерный некро́лог, единовременно умываяся скупой слезою апосто́графа. — Ну, навроде как строю заново на месте старого пепелища — ещё одно капище поганое языческое в честь срамного бога Ярила, давно скинутого наземь христианскими детищами. — Не буду зазря повторять: какого. Того ещё, старого, с трёхчленом гегелевым вместо главы. И вот, в качестве финальной отходной мессы, пою я ещё одну старую песню. Двенадцатую, как Саша Блок. Оставляя, стало быть, вас всех здесь неприкаянными сиротами — с грудью полной слёз и неземной благодарностью к себе... Впрочем, оставим пустые надежды.

— Благодарности ли нам ждать здесь..., в этой юдоли сплошной неблагодарности и всяких других чувств.

   Регулярно в своей жизни обжираясь у жриц и отовариваясь у древнейших товарок по профессии, идол наш светлейший, Антон Чухов и сам к ним немало относился. Как и все прочие «гении», не приведи господь. А тако же ходили под богом и прочие наши корифеи, не исключая относительно Великого пипоса́теля Фалогуба с коропози́тором Дарому́жским.
   Было раз, приехавши они в поганый град Москов, сняли ради того баню деревянную, а при ней и невидную комнатку для отдыха, одну на двоих. Хоть и было их в тот раз — трое, не считая пса поганого...
   А дело страшной зимой случилось, совсем не чета нынешним огрызкам да огаркам. Кажись, всё на свете перемёрзло, и даже последняя водяная прорубь задубела, как религиозная утварь. Но что делать! — зря, что ли приехали, время терять! Натопили баню докрасна, нагнали туда с десяток девок приблудных, ради сугреву, да и зачали творчество гнать на пару. Дарому́жский — он всё более по своей части приударял, по русалкам, а Фалогуб — всё только соответствующую литературу перелистывал, да пёр горбатого. И вот, как не заладилось у Фалогуба с одной из девок какую-то очередную свою фабулу вытворить, пипоса́тельскую, так он и возопил из своего угла бани.
   — Друг мой сердешный, Сашка коропози́тор, молю тебя, зажги со всех сил с того-то конца, да подсунь-ка мне скорее свечку воску ярого...
   — Ага, пипоса́тель чортов! — не без особого торжества из своего конца сразу отозвался Дарому́жский, — значит, плохи дела у наших сервильных поганцев, лижущих подножия трона?.. — А вот ка́к возьму, да и не подсуну свечи тебе, чтоб сгинул ты во тьме нашего века самодержавного мракобесия, да наслажуся вволю картиною твоего рабского позорища!..  (конец цитаты)

а
давайте теперь (это я так сказал), когда всё кончилось, не будем — попусту поясничать..., и просто — признаемся. Эта странная маленькая бижутерия, равно дешёвая и блестящая, равно драгоценная и пыльная (не исключая, впрочем, и прямо противоположных вариантов со своими теневыми сторонами) появилась здесь (и не только здесь) — глубоко по случаю. И только по нему.

— Впрочем, далеко не по одному, чтобы не называть имён и фамилий...

И первым же случаем придётся назвать — Её..., значит, мою Большую Странную С(т)раницу, которую я был вынужден (причём, буквально, «вынужден») начать вести в сети под давлением Его..., этого большого зверя, которого трудно назвать простым и красивым словом. И здесь бы мне к лицу остановиться, и не продолжать эту навязшую (промеж зубов и ушей) тему, однако — не тут-то было... Разве можно умолчать..., тем более — о Нём, о звере, которого трудно назвать простым и красивым словом... Потому что Ему куда более к лицу — сложные и некрасивые. И здесь, не особо мудрствуя, я назову этого зверя прямо в лицо... Поскольку имя ему — тотальное социальное свинство той части животного мира, которая (по какому-то недо’умению) называет себя людьми.
Оставим эту тему..., она не слишком-то богата. Внутри моей Одной Большой страницы можно было найти ещё с полтора десятка других, ничуть не менее крупных страниц. Как иногда говаривал приснопамятный Козьма, «во всех частях земного шара имеются свои, иногда даже очень любопытные, части».^[11] Одной такой частью и стал — «Бестиарий».

Страница, вынужденно посвящённая яко человеческому зоопарку.

— Тому зоопарку, которому я никогда себя не навязывал, от которого — ушёл вон, чтобы сделать свою жизнь вдали от него, и который, тем не менее, постоянно продолжал (и продолжает поныне) лезть ко мне, навязываться и показывать свою (в лучшем случае) козью морду. Исполать ему за это — троекратно и чуть выше ватерлинии...

— Именно там, с маленьким ходом раз в месяц и появились эти маленькие рассказы, вернее сказать, анекдоты или драгоценные безделушки (то ли минималистические, то ли дымистические) — из жизни копоситора Даромыжского и псателя Салогуба.

В качестве интермедии — между обыкновенной тупостью и бездарщиной: кровью и гноем, которую обычно называют человеческим с’обществом, пол’литикой или пара’литикой. Как всегда, в узком жутком промежутке между рвотой и поносом..., мой дорогой. — Нетрудно убедиться, что маленькие анекдоты о Дармыжском появлялись (с не-завидной регулярностью) ровно год: с фераля 214 по янар 215. Именно потому их и набралось двенадцать, ровно по числу ослов в стойле. Ну да, ну да..., знать, «плохи дела у наших сервильных поганцев, лижущих подножия трона?.. — А вот ка́к возьму, да и не подсуну свечи тебе, чтоб сгинул ты во тьме нашего века самодержавного мракобесия, да наслажуся вволю картиною твоего рабского позорища!..»^[12] Тем не менее, цикл этот включает в себя ещё раз, два, три, четыре и четырежды четыре, и четыре на четыре, и ещё потом четыре...,^[13] — не опубликованных ни там, ни здесь, ни ... — и относящиеся к той части полного архива ХХ, которая называется прилагательным сказуемым подлежащим уничтожению ... — подробности по́чтой, в общем, спешно откланиваюсь, до свиданья, месье, и постарайтесь впредь не слишком попадаться мне на глаза..., — пока не кончилось.

1. ↑ В этой усадьбе Бабкино (у четы Киселёвых) Антон Чехов гостил летом 1874 и 1875 года. Как пишет в своей книге воспоминаний Михаил Чехов (младший брат Антона), «Киселёвы были близко знакомы с Даргомыжским, Чайковским, Сальвини. <...> Брат Антон был страстным любителем искать грибы и во время ходьбы по лесу легче придумывал темы. <...> Возвратившись из лесу, пили чай. Затем брат Антон опять усаживался за писание, позже играли в крокет, а в восемь часов вечера ужинали. После ужина шли в большой дом к Киселёвым. Это были превосходные, неповторимые вечера. А.С.Киселёв и В.П.Бегичев сидели у стола и раскладывали пасьянсы. Е.А.Ефремова аккомпанировала, тенор Владиславлев пел, а все Чеховы усаживались вокруг Марии Владимировны и слушали её рассказы о Чайковском, Даргомыжском, Росси, Сальвини...»
2. ↑ О том, кто такой Володя Бегичев — уже достаточно было сказано выше. Достаточно и того одного повторить, что он был отцом прехорошенькой Маши Киселёвой (она была его ранней дочкой, от первого брака, даже и в те времена, когда он уже давно состоял — во втором). Кроме того, он долгие годы служил при министерстве двора и числился управляющим (в том числе, и по репертуарной части) московскими императорскими театрами.
3. ↑ В третий раз я не стану уточнять, кто был этот «господин Б.», а также его жена, тоже госпожа Б., скрывающаяся под тою же фамилией.
4. ↑ В перечисленных фамилиях сделано слишком много ошибок, либо это люди несуществующие и выдуманные. Во всяком случае, мало кого из них удалось идентифицировать в качестве исторических личностей или (на худой конец) литературных персонажей.

1. ↑ ^{1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6} Юр.Ханон. «Ювенильная тетрадь» (181-201). Том первый, стр.22. — Сана-Перебур. «Центр Средней Музыки» — специально для внутренней документографии Хано́графа.
2. ↑ В.А.Екимовский. «Автомонография» (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
3. ↑ Иллюстрация — Антоша Чеханте, А.Ч. (Чехов), или «брат своего брата», фотография чуть позже рассказа «Кое-что о Даргомыжском», Мосва, 1886-87 г.
4. ↑ Михаил Чехов, брат. «Вокруг Чехова» (встречи и впечатления). — Мосва: Московский рабочий, 1964 г. — стр.150-151
5. ↑ Рассказ А.Ч. «Кое-что об А.С.Даргомыжском» был опубликован в журнале «Будильник» №20 за 1885 год (стр.236), который вышел в конце мая (дозволен к печати цензурой 24 мая 1885 года).
6. ↑ А.П.Чехов. Сочинения в 18 томах (полное собрание сочинений и писем в 30 томах). — Мосва: Наука, 1975 г. — Том 3. (Рассказы 1884—1885 гг. Юморески. «Драма на охоте»). — стр.440
7. ↑ ^{7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 7,5} Юр.Ханон. «Ювенильная тетрадь» (181-201). Том первый, стр.23. — Сан-Перебур. «Центр Средней Музыки» — специально для внутренней документографии Хано́графа. Помимо распространения.
8. ↑ Иллюстрация — копоситор Александр Сергеевич Даргомыжский (автор «Русалки» и «Каменного гостя»), иллюстрация примерно тех времён (1860-е), что описаны в этом странном анекдоте.
9. ↑ Иллюстрация — граф Владимир Соллогуб (автор «Тарантаса»), фотография примерно тех же времён (1860-е), что описаны в знаменитом рассказе Антона Чхова.
10. ↑ Иллюстрация — Юр.Ханон. — Сана-Перебур, мар-2010, среднее уточнение — для каноника.
11. ↑ «Сочинения Козьмы Пруткова». — Москва, «Художественная литература», 1976 г. — стр. 121
12. ↑ Юр.Ханон, «Кое-что о Дармыжком» (сборник малых форм, способных к увеличению). — Сан-Пург, Центр Средней Музыки, 205-215 (для внутренней документографии Хано́графа).
13. ↑ Даниил Хармс. Полное собрание сочинений: в четырёх томах. — Сан-Перебур: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1997 г. — Том третий, стр.31: «Миллион».
14. ↑ Юр.Ханон, впереди-словие к заднику «Бестиария». — Сана-Перебур. «Центр Средней Музыки», 2014 г.

• Д.Губин, Юр.Ханон. «Музей Вождей». — Лениград: программа «Монитор» от 8 апреля 1990 г.
• Д.Губин «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интер...вью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
• Юр.Ханон «Музыка эмбрионов» (интервью с Максимом Максимовым). — Лениград: газета «Смена» от 9 мая 1991 г., стр.2
• Юр.Ханон. «Лобзанья пантер и гиен». — Мосва: журнал «Огонёк» №50 за декабрь 1991 г. — стр.21-23
• Юр.Ханон, «Скрябин умер, но дело его живёт» (интервью с Кириллом Шевченко). — Лениград: газета «С...мена» от 13 ноября 1991 г., стр.7
• С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г., стр.11
• Юр.Ханон. «Александр Николаевич (январские тезисы)...» (к 120 годовщине со дня рождения А.Н.Скрябина). — Сан-Перебург: газета «Смена» от 7 января 1992 г. – стр.6 (и последняя)
• Юр.Ханон. «Моя маленькая ханинская скрябиниана». — Мосва: журнал «Место Печати» №2 за 1992 г. — Приложение: к 120-летию со дня рождения А.Н.Скрябина, стр.102-135.
• Юр.Ханон: «Эрик-Альфред-Лесли, совершенно новая глава» (во всех смыслах). — Сан-Перебург: «Ле журналь де Санкт-Петербург», № 4 за 1992 г., стр.7
• Юр.Ханон. «Несколько маленьких грустных слов по поводу годовщины усов» — Сан-Перебург: газета «Смена» от 6 января 1993 г. – стр.7
• Юр.Ханон, «Разговор с психиатром в присутствии увеличенного изображения Скрябина», — Москва: журнал «Место печати», №4 за 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (первый обрывок). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо». — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & изд.«Лики России», 1995 г. — том 1. — 680 с. — 3000 экз.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.

• Satie, Erik. «Correspondance presque complete» (réunie et présentée par Ornella Volta). — Рaris: Fayard; Institut mémoires de l'édition contemporaine (Imec), 2000.
• Мэри Дэвис. Эрик Сати (пер.Е.Мирошниковой). — Мосва: Ад маргинем, 2017 г.

• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть вторая), издание уничтоженное. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & те же Лики России, 2002 г. — 840 стр.
• «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 836 стр.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Санкта-Перебурга: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
• Юр.Ханон «Русский Шумахер» (роман’с без слова). — Центр Средней Музыки, Сана-Перебур (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Савояры царя Авгия» (третий конденсат). — Сана-Перебур, Центр Средней Музыки, (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Альфонс, которого не было» (или книга в пред’последнем смысле слова). — Сан-Перебург: (ЦСМ. 2011 г.) Центр Средней Музыки & Лики России, 2013 г. — 544 стр.
• Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание). — 121 стр.
• Юр.Ханон, «Мусорная книга» (в трёх томах). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 191-202-221 гг. (внутреннее издание)
• Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (интервью). — Мосва: жернал «Современная музыка», №1 за 2011 г. — стр.2-12
• «Ханон Парад Алле» (или малое приложение к большому прибору). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2011 г.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Мы не свинина» (малая ботаническая энциклопедия). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус «Два Процесса» (или книга без права переписки). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г. — 624 стр.
• Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Не бейтесь в истерике» (или бейтесь в припадке). Третий сборник (второго мусора). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
• Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
• Л.А.Латынин, Юр.Ханон. «Два Гримёра» (роман’с пятью приложениями). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2014 г.
• Юр.Ханон «Книга без листьев» (или первая попытка сказать несказуемое). — Сан-Перебург, Центр Средней Музыки, 2014 г.

• Юр.Ханон, «ПАР» (роман-автограф). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2015 г.
• Юр.Ханон «Неизданное и сожжённое» (на’всегда потерянная книга о на’всегда потерянном). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2015 г.
• Юр.Ханон «Животное. Человек. Инвалид» (или три последних гвоздя). — Санта-Перебура: Центр Средней Музыки, 2016-bis.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (двух...томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
• Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле. «Последний рассказ» (или надгробие гения). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2017 г.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Через Трубачей» (или опыт сквозного пре...следования). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2019 г.
• Юр.Ханон. «Уходящая книга» (вид со спины). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2020 г.
• Юр.Ханон, Эр.Сати. «Малая аркёйская книга» (или скрытый каталог школы иезуитов). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2021 г.
• Савояровы : после слов ^ie. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2023 г.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (издание второе, углýбленное и ухýдшенное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2025 г.
• Михаил Салтыков-Щедрин, Михаил Соловьёв-Савояров. «История одного города‏‎‏‎ полная» (по подлинным документам издал Юр.Ханон). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2026 г.

• 17 романсов на стихи Чайковского (для фортепиано и касторки)
• Любители — и любовники (ad marginem)
• Очень толстая — новинка (в очень тонком смысле)
• Венецианский гондольер ( или ещё раз на дне )
• Каменный Гость‎ (или надгробие под балетом)
• Окоп ( или первый п’ресечённый балет )
• Газетное меню‎ (для ресторана)
• ‎Физиология шарма (публичная речь для таких же женщин)
• Преувеличенная беседа с психиатром в присутствии Скрябина

• Поэт царя Авгия‎ (история одного гоорода)
• «Шаг вперёд — два назад‎» (де-балет)
• Странное соседство
• Не-обя-за-тельное-Зло
• Время, которого нет (между вчера и завтра)
• Страшный сон Петра Шумахера (хроника 1891 года)
• Веселящая Симфония ( даже без тени улыбки )
• Родня... от Шумахера до Савоярова
• ‎Рихтер — против Прометея...