Чёрные Аллеи, артефакты (Юр.Ханон) — различия между версиями

Человек — вот главная (и единственная) причина путаницы и всех осечек этого маленького мира людей. Во все века своей жизни он с готовностью принимал белое за чёрное и путал добро со злом исключительно по одной внутренней причине. От начала и до конца: всё в своей жизни он совершал и понимал по потребности, путал и смешивал по потребности, и ошибки делал тоже по потребности, только потому, что именно так было ему потребно..., а ничего больше у него (за душой) не было и нет. ^[16]:5

...и вот Оно снова здесь, <словно бы> скрябинское «Тёмное пламя» (flammes sombres), да и не просто одно пламя, а много, целое множество маленьких чёрных пламён, видимых и невидимых, пляшущих и рассеянных по всей земле вблизи и вдали, рядом и там, за привычной линией зрения. Воззрения. И даже подозрения. Словно зажжённые повсюду погребальные свечи, они сеют вокруг себя неровные, подрагивающие языки тьмы. — И даже в самый светлый день, если он когда-нибудь настанет, вокруг них становится – темнее, а затем ещё темнее – и, наконец, посреди этого маленького мира воцаряется благословенный мрак, в котором царят одни тени прежних сущностей, и больше несть ни добра, ни зла, потому что он..., обычный человек исчезает в сумерках за последним поворотом собственного смысла. Смысла которого нет. – Да, можете не сомневаться, я вам ещё покажу... его. В угаре, словно в дыму, в густом тумане и сумраке тёмного пламени..., наконец, вы увидите. Слепые дети своего невидимого бога. И тогда крышка захлопнется... окончательно.^{:(там же, стр.8)}

...К тому ещё, если желаете, нужно прибавить трафаретное людское ханжество, (называя тёмным всё, что отлично от прекраснейшего елея, которым они, эти дивные чёрные кобели, обмазывают друг друга всякий день с ног до головы и обратно)... И вовсе не книги, и не идеи, а вся их история и жизнь снизу доверху — вот неиссякаемый источник чёрной краски. При том, что человечество удивительно щедро и незлопамятно (к самому себе). На редкость легко и охотно оно забывает и прощает себе всё самое чёрное и кромешное зло (в прямом смысле слова), которое творит urbi & orbi в своём мире всякий час, век и тьму лет... Порой, доходя до заоблачных вершин изуверства, оно начинает выглядеть даже возвышенным и благородным, (прошу прощения) почти святым подвижником скверны — ибо ему уже решительно не важно, над кем вытворять свои изуверства. По отношению к другим живым существам или — против самого себя, прекрасного и велiкого. Сегодня, вчера, завтра... Делали, делаем и будем делать впредь, — гордо начертано на их чёрном знамени, вечно заляпанном в чём-то красно-коричневом.^:(стр.9)

   Тот кто не может упасть немедленно —
        делает вид, будто бы это случится — позже...^:(стр.10)

Внезапный взрыв контрастной литературы, соединение пустоты и говядины, огня и грязи, светлого дыма и чёрных языков пламени. И всякий раз повторится неповторимое, и всякий раз чья-то роскошная задница вместо обычного стула будет проваливаться в пустоту, всё ниже и ниже, и ни одна нога никогда не нащупает опоры, и пальцы схватят нечто тёплое и липкое, но даже и тогда в руках снова не останется ровным счётом ничего..., ничего определённого, кроме обычного человеческого материала. – Вот он каков, этот Альфонс Алле, великий пускатель дыма и вечный киник, для которого не было ничего святого. Онфлёрский фокусник и жонглёр словами, мастер чёрного юмора – неожиданно для самого себя ставший (на старости-то лет!..) этим Альфонсом, — которого не было. Глубочайший философ, оставшийся спать в полной темноте (на дне недопитого стакана) и виртуозный мастер без единого инструмента. Теперь всё это пришло и соединилось вместе, с каждым шагом приобретая новые очертания, которых не было и не будет...^{[комм. 3]} Равно как и этого убожеского мира людей, маленькой плоской выдумки посреди вселенского царства пустоты...^:(стр.11)

...А вот и Альфонс..., который вечно ёрничает и пускает в глаза дым: то едкий, то пахучий, а то и вовсе — пепельно-чёрный, из трубы местного крематория. И ни в чём-то нельзя увериться, и ни на чём-то не удаётся остановиться наверняка... Однако всякий раз за его фасадным гаерством скрывается мрачная правда, правдочка умолчания и поверх неё — тот... чёрный приговор, прочитанный ледяным тоном: всерьёз и без права на пересмотр...^:(стр.11)

    Любой словесный блуд — бледнеет перед богословием.
Так же как и любой Альфонс — не более чем бледная тень Бога. ^:(стр.12)

           Лысый — это ещё не значит голый.
            И даже более того, скажу по-секрету :
             чаще всего это два разных человека. ^{:(там же, стр.13)}

Перед тем как проститься с хозяином дома и выйти за дверь, мсье Бог поправил свою хламиду и весьма изысканно, хотя и несколько старомодно поблагодарил его за отменное гостеприимство и, видимо, в качестве ответной любезности признался, слегка застенчиво улыбаясь:
– А ведь вы были совершенно правы, дорогой мсье Альберик, потому что меня не существует..., и даже более того! – скажу по секрету, что никогда и не было! ^{:(там же, стр.19)}

...Только тогда до меня и дошла его угроза: «я подстрою ему гнусную шуточку». Да..., это и в самом деле была крайне гнусная шуточка, потому что винтовка была заряжена, а я-то об этом – не знал! И вот, чтобы как следует отомстить мне, Буше..., нет, он не убил меня сам, а сделал убийцу – из меня. Как вам известно, он получил пулю точно между глаз. Плотно прислонившись спиной к стене, он не упал сразу, а медленно сползал на пол. И вот тогда его лицо снова приняло выражение запредельной злобы, которое меня потрясло в тот день, когда я его встретил в строю арестантов. Две тонкие струйки крови потекли у него по обеим сторонам от носа. Это было ужасно...^{:(там же, стр.27)}

Он — типичный пижон с плоской рожей, плоскими шутками, в плоских башмаках с приподнятыми и заострёнными носами; в узеньких штанишках, словно бы севших после дождя; одним словом, один из наших обычных жизнерадостных придурков.
Она — несравнимо приятнее, совсем миниатюрная и ужасно миленькая, как и все, вдобавок ещё с какими-то шальными кудряшками, разбросанными по всему лбу, но главное..., главное — талия!.. Ах, что это была за талия!
Невероятная талия! — даже слов нет в моём словаре, чтобы описать эту талию...^{:(там же, стр.42)}

Почти все работницы и клиенты дома откровений – спаслись. И только бедный капитан Стилкок вместе со своей избранницей не отвечал на призывные крики.
О судьбе несчастных уже начали серьёзно беспокоиться, когда сквозь трещину в стене дома с трудом протиснулся капитан, (уже одетый в мундир!) весь обсыпанный штукатуркой, однако невозмутимо спокойный и со своим неизменным золотым моноклем на голубом глазу.
– Пардон, мэдам! – едва отряхнувшись, обратился Стилкок к заслуженной даме из Бордо, – замэните мне дэвушку... К сожалению, моя мэртва!..^:(стр.73)

Пока, получив смертельный подарок, она медленно оседала вниз, опускаясь на колени, а затем и на пол, я продолжал очень плотно удерживать нож в ране, причём, широкое кольцо на рукоятке ножа перекрывало выход потоку крови.
Наконец, когда эта подлая тварь испустила свой последний сиплый звук «ху», и хлеставшая внутрь кровь окончательно удушила её, я неспешно вытащил нож..., затем (только для порядка) забрал из ящика шкафа золотые монеты, ещё несколько немудрёных ценностей и, аккуратно прикрыв за собой дверь, ушёл прочь...
Вся история заняла у меня не более десяти минут, и главное – никакого шума, и ни малейшей лужицы крови.^:(стр.78)

Словно решившись, резким движением Цезарина (впервые в жизни) расстегнула корсет, приподняла блузку, и там, под её левой грудью (под её прекрасной левой грудью) слегка удивлённый Алкид смог увидеть рану, кровавый надрез, сделанный крест-накрест по её коже, по её невозможно нежной коже... И в ту же секунду Цезарина – упала на каменный пол замертво.
У неё ещё хватило сил чуть приподнять голову, чтобы потухшим голосом с трудом выговорить несколько слов по-английски: – Это сердце..., ты только что..., ты... съел... моё сердце, Алкид!..^{:(стр.86-87)}

Как только он испустил последний вздох, – наследники, понятное дело, поспешно вскрыли конверт с завещанием и (кроме всего прочего, что там должно находиться) прочитали, слегка изумлённо:
  «...Слушайте, я не желаю быть ни погребённым, ни кремированным.
  Пускай ровно через сорок восемь часов после моей смерти мои останки поместят в большой котёл с водой, которую будут кипятить до полной готовности супа и тела (не забыть соль и специи по вкусу).
  Мясо и бульон пускай отдадут на ферму – моим добрым свиньям.
  (Прожив всю свою жизнь как обыкновенная человеческая свинья, мне и свой вечный покой также подобает обрести среди и внутри – свиней).
  Что же касается до скелета, оставшегося после варки, то к нему пускай будет применена известная технология, которая издавна используется на фабриках по извлечению фосфора из костей крупного рогатого скота. Этот фосфор, разделённый на маленькие порции, пускай будет разложен по маленьким лампадкам, вроде тех, которые постоянно горят перед святыми дарами в свинских алтарях. А лампадки эти я прошу аккуратно расставить по гальюнам всего нашего города, сколько хватит полученного фосфора, (а лишнего не добавлять!)
  * (Видите ли, мои дорогие, на протяжении своей жизни я столько раз засветил вам всем в задницу, что было бы жестоким упущением не продлить это занятие после своей смерти..., пускай даже не слишком продолжительное время)»...^{:(стр.96-97)}

...В наше суетливое и мелкое время жажда наживы и любовь к золоту — auri sacra fames — приняла настолько всепроникающие и властные формы, что многие люди, желая любой ценой обеспечить себе ту или иную кругленькую сумму, не колеблясь, идут на убийство, предательство, подлог, а иногда даже (страшно подумать!) — на открытую бестактность. Последнее, как вы понимаете, особенно ужасно.
Пожалуй, именно оно, скороспелое и нечистое обогащение — раз и навсегда останется главной чертой нашей эпохи, изрядно приевшейся...^{:(стр.109)}

А вот и Онфлёр, нелепый провинциальный городок детства на западном краю Франции. А ещё мсье Сапек (настоящее имя Эжен Батай), один из главных Учителей Альфонса. Когда они познакомились, Альфонсу было 23 года, а его «учителю» — всего на год больше. И тем не менее, в отличие от несмелого & неумелого аптекаря Альфонса, его учитель был не только полным ничтожеством, но и ярким нахалом (животное, наподобие Остапа Бендера): причём, не в поэзии, не в литературе и даже не в живописи, а так, будто бы во всём вообще и ни в чём конкретно..., — короче говоря, в жизни. Именно он, Сапек подарил Альфонсу тот грубый пример, или прививку, которую сам Альфонс спустя ещё десяток лет сделал – Эрику Сати. Пожалуй, больше ни у кого нельзя было научиться — той особой наглости, которая словно кожа обтянула снаружи морду Сапека, а затем — и сказки мсье Альфонса. Авантюристу и подонку прямая дорога — или в тюрьму, или в чиновники (mille pardon). Разумеется, не сам Сапек выбрал второе..., это <с ним> сделала она, его заячья шкура. ^{:(там же, стр.134)}

...Вся человеческая жизнь – одна сплошная мелодия, разумеется. Мелодия божественной красоты. Сыгранная на ржавом тромбоне без вентилей. Или на скрипке без канифоли. Или на гобое без скрипа.
   А про гармонию этой мелодии — я даже и не заикаюсь. И в самом деле: какие эмоции можно испытать при виде обыденной картины жизни обычного человека? Отвечать в данном случае – не моё дело. С вас вполне достанет и одного тромбона: без вентилей и кулис. Тем более, если вспомнить слова, старые как этот мир... (Якобы) каждый решает для себя сам: понимать или не понимать, видеть или не видеть, соглашаться или не соглашаться, – несмотря на то, что за него уже всё давно решено. ^{:(стр.137)}

И даже рассуждая о деталях Мистерии конца света или «приступая» (засучив рукава) к работе по уничтожению нынешнего мира, Скрябин неизменно оставался теоретиком и мечтателем, нигде не переступая опасной черты жёсткого разрыва с человечеством (и окружающими его со всех сторон «людьми нормы»). Так вот, стало быть, куда переместился центр тяжести задачи! – в ту область индивидуального сознания, которая (как Правило) остаётся закрытой даже для отдельного человека по состоянию, генезису и главное, по возможным последствиям и результатам для той системы ценностей, которая называется «жизнью»... – Не понимая механизмов химеры внешнего мира, а также и мотивов, и побуждений собственных поступков, крайне сложно ставить задачи и двигаться к цели: почти наощупь. – И вот сегодня, сделав Первое усилие и преодолев помехи, я протягиваю вам невиданный фонарь, способный прорезать внутреннюю темноту сознания ярким лучом чёрного света.^{:(стр.185)}

Прежние войны..., возможно, они были и неплохим трюком, но, к несчастью, слишком уж избирательным: в них содержалась весьма обидная кастовость отбора. Раньше во время сражений убивали в основном тех, кто сам, так сказать, был готов и предоставлял противнику такую возможность. Как правило, это были люди мужского пола и среднего возраста, примерно от двадцати до сорока пяти лет..., да и то не все, а в основном, только те из их числа, которые имели неосторожность слишком близко подойти к линии фронта. Что же касается до остальных, то они могли отсидеться в тылу и подождать результатов окончания очередной кампании. Собственно говоря, обычно так они и поступали..., если я не ошибаюсь.
Личности, которые способны удовлетвориться столь мизерным итогом войны – мягко выражаясь, они очень странные патриоты.
Мне..., разумеется, я презираю и ненавижу немцев; но заметьте! – далеко не только солдат, офицеров и командный состав, – лично мне отвратительны они все, решительно все – без малейшего изъятия!
Именно так! – потому что все они – кошмарное исчадие человеческой скверны и средостение всемирного зла. Вот почему я равно ненавижу и баварскую малышку восьми с половиной месяцев от роду, и столетнего померанского фрица, и рыхлого пруссака с обвисшими усами, и чёртову старуху из Франкфурта-на-Майне, и любого уличного шалопая из Кёнигсберга. Все они – заслужили своей судьбы.
Вот в том-то и фокус, что с моей системой войны, они все..., понимаете, все без исключения отправятся вон..., или останутся где были. Невероятно, но факт!..^{:(там же, стр.197)}

Пожалуй, начнём с дальних краёв света (ad marginem), так сказать, с его бахромы. Несмотря на то, что сегодня эти далёкие страны мало для кого являются примером подражания, всё-таки рискну заметить: почти во всей Австралии, а также в северо-западной части Новой Зеландии, за последние десять лет внедрены в производство несколько специальных моделей траурных велосипедов, предназначенных сугубо для использования в местном похоронном бизнесе.
Само собой разумеется, со стороны эти машины выглядят абсолютно чёрными и состоят исключительно из чёрных деталей (за исключением самых мелких трущихся металлических частей, выполненных из серебра и его близких аналогов). За цвет и общий строгий вид местное население прозвало такие велосипеды – вороными.
Понятно, что в подобном соседстве особенно эффектно выглядят шины, отлитые из белоснежного каучука (технология производства этого материала проста и давно известна: синтез при помощи вулканизации английской магнезией).
Педали сконструированы таким образом, что при малейшей нужде их несложно отстегнуть от велосипеда. Они очень удобно лежат в руке и прекрасно выполняют функцию небольшой, но достаточно острой сапёрной лопатки, – предмета совсем не лишнего на любом кладбище, даже новозеландском...^{:(стр.255-256)}

В тот же вечер добрый папаша Хорьё был (сугубо конфиденциально) приглашён к нотариусу, чтобы получить на руки 10 000 франков – сумму, истребованную за его жалкий клочок земли.
И представьте себе..., эта старая скотина, папаша Хорьё – даже не отказался! Безо всяких реверансов и церемоний, он принял..., да, принял предложение баронессы, однако к прежним десяти тысячам потребовал прибавить ещё восемьдесят семь франков пятьдесят сантимов – сумму понесённых издержек – за чёрные кресты его маленькой, но очень дорогой кладбищенской аллеи...^{:(стр.283)}

Однако сейчас..., ради красного словца я – расскажу о Нём в двух словах... Значит, так: откройте рот (ради удобства) и слушайте дальше.
Когда он был ещё совсем маленьким мальчиком и жил в своём родном городке на берегу холодного моря (не скажу какого), уже в то время жестокий вирус ритма и рифмы – незримо копошился и зримо плодился внутри..., (пардон) – я хотел сказать, внутри его крошечного детского мозга...
Дальше – пропустим несколько строк ради пущей краткости таланта (впрочем, его младшая сестра умерла ещё в раннем детстве)...^{:(стр.288)}

...Ибо что такое, по существу, наша жизнь? — не более чем ветхий мостик, шаткий и гнилой мостик ожидания, перекинутый от одной до другой Чёрной Земли Небытия: именно так, чёрной, беспредельно чёрной Земли. От са́мой первой Земли, которая была до́ – и ко второй, которая будет по́сле.
Ну..., так что же дальше? А дальше как всегда — Ничего... Ни-че-го... Но, в таком случае, что же нам теперь делать?.., здесь, на этом ветхом и шатком мостике, перекинутом между двумя Чёрными Землями небытия? — Что делать?.. Кажется, вы спросили, что делать? Да, пожалуй, Нечего..., решительно нечего нам здесь делать..., разве только...^{:(стр.295)}

– Но вот что меня беспокоит более всего: хотелось бы знать, а в каком месте всё это время дремала наша доблестная разведка? – ведь только вдумайтесь! – весь этот секретный собачий кошмар удалось раскрыть благодаря всего одному лазутчику (да и то, не вполне трезвому), случайно случившемуся в местных кустах лопуха и бузины под Кёнигсбергом..., – да и тот, как видите, на поверку оказался – Альфонсом!..
– Фи..., господа разведчики и дамы из нашего генштаба! Что за жуткое фиаско (если не ошибаюсь, по русски это называется срам, мсье царь II).^{:(стр.305)}

Не прошло и десяти минут, как по его стопам в дверь постучался судебный врач, которому предстояло засвидетельствовать факт ненасильственной смерти человека и выдать официальную справку для его похорон.
  Слегка усталым будничным голосом он спросил: где труп?..
  – Где труп? – таким же будничным голосом переспросила скорбящая женщина, – присядьте, вам нужно недолго обождать: сейчас он с братом у фотографа...^{:(стр.315)}

...Я помню, как в своей последней итоговой статье за прошлый год вы выдвинули один особенно продуктивный тезис, согласно которому пресветлые гусеницы чаще всего испускают свечение зелёного цвета, поскольку питаются в основном зеленью. Однако вы сразу оговорились, что почти так же легко они могут светиться в любом другом цвете, если вместо обычной садовой зелени (листьев и травы) их посадить прямо на лепестки цветов. Таким образом, гусеницы станут светиться розовым, если будут есть розы; сиреневым, когда питаются сиренью; фиолетовым, если их посадить на фиалки; жёлтым — если на лютики; синим — после листьев осины; или даже бурым, если как следует отведают черешков тёмного бурака...^{:(стр.320)}

Начиная свой послужной список с са́мого непритязательного собирательства и открытия палки-копалки, постепенно он смог нащупать (действуя практически — в полной темноте! — под сводом своего черепа) безотказный выигрышный ход против всей остальной природы: соединив отдельные жалкие силы и такие же умы — в совокупную силу и такое же сознание (составленное в основном из накопленного общего опыта). С той поры каждый новый человек начинал свой путь уже не от уровня земли (природного значения, от которого когда-то поднялись его волосатые прародители), а усвоив наследие мёртвых предков, накопленное десятками поколений — задолго до его рождения. Таким путём уже не отдельный человек стал природным организмом, а — племя, клан, народ и, наконец, всё человечество. В целом... — То человечество, которого не было. И не будет...^{:(там же: стр.333-334)}

...Понятно, что любой ритуал или, тем более, награда имеет статус только внутри господствующей системы ценностей. Иное время, клан, режим, государство, страна, народ — всё это отсекает чёткую границу значимости. Даже для полного болвана столетний орден теряет (перво)начальный смысл, превращаясь в исторический хлам или сувенир, часть личного интереса или коллекции. Всерьёз гордясь или добиваясь настоящих нестоящих знаков и наград, человек говорит о себе почти всё, о чём его даже не спрашивали...^{:(стр.336)}

В отличие от внешних предметов мира сего, слова обладают двумя уникальными качествами, позволяющими строить из них не хуже, чем из кирпича или бетона. Во-первых, они являются тенями вещей, что уже само по себе уже крупная ценность, а во-вторых, они очень податливы и пластичны (превосходя в этом направлении даже женщину). В конце концов, из них (как из навоза) можно лепить всё что угодно, конечно, если есть чем и зачем. — Именно здесь, между слов, и скрывается возможная мотивация отдельного человека. Имея начальные спекулятивные наклонности и хотя бы проблески сознания, из теней предметов можно выстраивать конструкции, здания и даже целый теневой мир...^{:(стр.337)}

Увы, раз за разом человек оказывался исключительно ненадёжным... и в роли раба, причём, временами даже более ненадёжным, чем его бог. И тогда самые развитые люди совокупного духа «замыслили» заменить чужого человека... на что-нибудь другое, или хотя бы (по возможности) отдалить его, чтобы не видеть перед собой одну и ту же десятки веков надоевшую рожу хама. Пожалуй, здесь и проявилось всё отношение человека к самому себе: «он его с трудом терпит, — как неизбежное зло». ^{:(стр.346)}

Только так, по потребности отвечает он на все вопросы, этот вечный потребитель, ибо всё на свете, что непотребно ему – есть зло или ничто. Шаг за шагом, выстроив из них, из потребностей своих, словно из чёрных кирпичиков всё своё совокупное сознание, потерял он одним разом и разум, и меру сразу. И тогда снова (ещё и ещё раз) пропал последний жалкий смысл любых вопросов для него и к нему, потому что никогда не в смысле, а только в потребности заключён от века весь смысл его существования. ^{:(стр.377)}

— О..., я заранее рукоплещу финалу этого площадного балагана, когда главный Герой, буквально по пятам преследуемый сотней осатаневших тараканов, выбежит на сцену с горящей задницей, с воплем запихнёт лысую голову — в петлю, одновременно выпив полную чашу цикуты и выстрелив себе в висок! — И тогда вселенские громовые овации с криками «браво, бис!» заглушат тихий звук падения очередного тела..., между’царствия...^{:(стр.384)}

Lapsus lingua..., lapsus pennae..., lapsus memoria...
― А что такое, по сути, ляпсус, ― как не вся ваша человеческая жизнь, господа!..
― А что такое вся ваша человеческая жизнь, господа, ― как всего лишь маленький серенький ляпсус ― на пыльной поверхности вашего мира...
Lapsus pennae..., lapsus memoria..., ― нет! ― lapsus vitae, ― в итоге. ^{:(стр.385-х)}

И здесь как нельзя к столу пришлась ему наука и личный пример глумливого зайца, шкурника и даже чиновника Сапека, благодаря которому нервный ранимый солитёр с комплексом отдельного человека, Альфонс Алле смог достроить свой знаменитый метод «саркастического конформизма» <...> Отныне всё, что бы он ни сказал (и сделал), заранее будет носить торговую марку блефа, «пускания дыма» в глаза — или газетной утки, а достигнутым на этом поприще триумфом он переплюнет не только самого себя, но и свой труп... И даже спустя двадцать лет после его смерти расхожая фраза «да это всё Алле!» по-прежнему значила: пошёл травить! ерунда! ничего всерьёз! Одним словом — ш-ш-ш..., не ш’утка, не утка..., но и не гусь. ^{:(стр.388)}

Чтобы не соврать, вдова-баронесса (ещё вполне молодая женщина) имела очень красивый бюст..., пардон, я хотел сказать, очень красивый бюст своего ненаглядного покойника..., пардон, я хотел сказать, полковника, необычайно изящный и похожий на него, но только ещё в те давние времена, когда он был всего лишь лейтенантом или капитаном драгунов. Ещё раз прошу прощения, если случайно что-то перепутал...^{:(там же, стр.397)}

...И в этот момент, внезапный... леденящий ужас пронзил снизу доверху всё моё существо, подобно отточенному копью норманнского воина, затем тело помертвело и покрылось крупными каплями холодного пота: вдруг!.. — Да. Вдруг я вспомнил (но увы, то было слишком поздно!) — что всего двумя часами раньше, когда я ужинал, в моём меню содержался внушительный букет... развесистой спаржи...^{:(стр.414)}

...В частности, <эта престранная> газета с прискорбием сообщала, что вчера вечером на балу в Мулен Руж за пьяную драку, нецензурную ругань и грязные приставания к официантам был арестован и препровождён в полицейский участок папский нунций. Сначала публика, уважая авторитет святого престола, пыталась закрывать глаза на его выходки, но, в конце концов, он перешёл все границы: вылез на сцену, прямо там разорвал своим серебряным крестом лифчик и попытался стянуть юбку с одной из танцовщиц..., что даже здесь, в общем-то, считается поведением не слишком-то пристойным...^{:(стр.428)}

Но увы, в конечном счёте его блестящий опыт закончился полным провалом (причём, в прямом смысле слова), поскольку спустя год бывшая селёдка сорвалась с поводка и случайно утонула, — и что за идиотское животное! — Это неприятное событие случилось в один промозглый норвежский денёк, когда, во время прогулки, поскользнувшись на деревянном мосту, она провалилась в щель между досок и упала вниз, прямо в заливное..., pardon, в местный залив Ослов, — и ещё раз pardon, — я хотел сказать, залив Осло (знаете ли, есть на свете такой городок, Осло называется)...^{:(стр.436)}

Последнее, что ты теперь мог бы для меня сделать, – это прислать мне двадцать пять луидоров. Они мне нужны, чтобы заранее заплатить за похороны и купить для себя жалкий клочок кладбищенской земли, (ведь ты знаешь, в какой я ужас всегда приходила перед общими могилами и рвами для всяких клошаров и нищих бродяг, и неужели ты, мой дорогой, допустишь, чтобы после тебя я лежала – там, вместе со всеми этими оборванцами!) – Нет, теперь, после всего, что у нас было, я хочу лежать только одна, одна в своей холодной могиле... Конечно, я не стремлюсь к тому, чтобы мои похороны имели какой-то особенно пышный вид или памятник, но всё-таки мне хотелось бы остаться хотя бы в скромных рамках приличия, что было бы милосердно по отношению к моим несчастным родителям...^{:(стр.439)}

Весьма прискорбно слышать, однако же, нельзя и промолчать... В конце концов, дорогие господа депутаты, ведь вы отлично понимаете: я вынужден не только констатировать данный голый факт, но и поставить вопрос, так сказать, ребром – и не только перед вами, но и перед всем политическим руководством великой державы. Потому что, прошу прощения, это ещё недостаточно веская причина: только из-за того, что некий мсье Христос изволил родиться в скотском хлеву, чтобы мы в эту ночь по горло нажрались свиного или даже коровьего кала...^{:(стр.479)}

— Ах, если бы вы могли знать, что это за неземное Блаженство! — наскоро засунув руки в рукава пальто, вырваться из душной атмосферы семейного деспотизма, чтобы завалиться на часок-другой (а бывает, и третий-четвёртый) в небольшой занюханный трактирчик на углу улицы Х. и переулка У. (Да-да). — Пожалуй, только в такие минуты редкого (ежедневного) реванша, находясь на почтительном расстоянии от семейных казематов и с избытком одаривая себя славным обедом в компании самого себя, я решительно сметаю со своей дороги все искусственные, приевшиеся, наносные, а также — естественные преграды. Не оглядываясь ни на кого, щедрой дланью я дарю себе настоящий пир прокажённых!..^{:(стр.489-490)}

Запах прекрасных выдержанных вин, женского тела и терпких духов внезапно пробудил в моих недрах жадное до наслаждений человеческое животное, скотину, дотоле дремавшую в потаённых глубинах моего я. И тогда Оно (это грубое грязное животное), целый год сидевшее в самом дальнем углу моего измученного существа, наконец, почувствовало слабину, вылезло из своего утлого укрытия и с лихвой взяло своё – за всё долгое время тяжких ограничений и вынужденного поста. – Ох, но если бы вы слышали: как оно извивалось и кричало подо мной, это подлое животное!..
Однако с первыми же лучами рассвета я почувствовал, как из заповедных глубин моего я начала подниматься неукротимая тошнота: и я сразу узнал Её! – Да, это была Она, сакральная тошнота против всего ужасного и непоправимого, что я натворил последней ночью...^{:(стр.494-495)}

...Эффектная, элегантная и более чем фривольная женщина, она имела превосходные формы (о содержании я даже и не заикаюсь, ясное дело), хоть сейчас второй раз замуж! И всем окружающим она казалась то ли младшей дочерью своего мужа, то ли старшей сестрой своего сына (впрочем, о дальнейшем я умолчу)...
Последний, (очень удачное слово!) юноша лет восемнадцати по имени – Гастон (что уже многое объясняет), смазливый с раннего детства (весь в старшую сестру!), он весьма мерзким образом был испорчен своей юной матушкой-сестрицей. Развязный и наглый тип, он с очаровательной лёгкостью одалживал у друзей и клиентов своего отца достаточно кругленькие суммы, а однажды дошёл до того, что неплохо занял – у консьержа. И не отдал, конечно...^{:(стр.498)}

Робко улыбнувшись, Густав выбрал, пожалуй, самое скромное колечко из витого золота, увенчанное единственной жемчужиной и затем бережно надел его на палец своей маленькой Леа, такой взволнованной и сосредоточенной в это судьбоносное мгновение... И, что за чудо! – оно пришлось точно впору.
Словно от неожиданности вспыхнув последним румянцем невинности, девушка опустила глаза и сделала ещё один шаг навстречу своему верному возлюбленному... И тогда Густав, – застенчиво и одновременно ласково, уже как полноправный жених, – поцеловал её в прекрасное чело.
Когда торжественная процессия в сопровождении эскорта траурной кавалькады двинулась на кладбище, – они были уже обручены...^{:(стр.505)}

      ...Закон, мой друг, суров,
      но древо жизни пуще процветает.
      Уж скоро вовсе — процветёт...^{:(стр.513)}

Сразу несколько чортовых приятелей твердили мне в один голос:
  – Ни в коем случае не останавливайтесь в Турине, что бы вам ни говорили, что бы ни случилось – ни в коем случае не выходите из поезда, проезжайте мимо, бегите оттуда прочь!..
  – Но почему же? – слегка передёрнув плечами, удивился я.
  – Да потому что во всей Италии не сыщешь более чёрного и холодного города. К тому же, архитектура! – знали бы вы, что там за унылая архитектура! – кажется, этот ужасный город строили немцы, до того унылый и квадратно-гнездовой у него вид. Ничем не лучше доски... шахматной.
Признаюсь честно, я не слишком-то поверил. Признаюсь, я подумал: свистят, как всегда. И вот результат: я не послушался совета моих добрых приятелей. И я вышел в Турине, и я не проехал мимо, и я не бежал оттуда прочь! – ну.., и что же я там увидел? Ох, мои славные, славные приятели! – на удивление, едва ли не впервые за всю жизнь они не соврали, они сказали мне правду, чистую правду. – И в самом деле, у этого Турина оказался до того унылый квадратно-гнездовой вид, как будто его и впрямь строили эти... немцы. – И в самом деле, этот Турин временами выглядел ничем не лучше доски... (pardon, мадмуазель!) шахматной, и я не стал бы попусту ребячиться, чтобы отрицать столь очевидные и наглядные вещи. Чистейшая правда. Всё-всё – чистейшая правда.
Но в том, что касается до «чёрного... и холодного»!.. Ну уж нет!..
– А вот это уж дудки!..^{:(стр.531-532)}

– Кстати, о панелях!.. Без лишней скромности: пожалуй, одной из самых ярких деталей Турина, сразу же бросившихся мне в глаза на его улицах, стало – полнейшее отсутствие собак и панелей..., причём, прошу понимать меня буквально, всё именно так: панелей и собак. Их нельзя было отыскать нигде: ни на главном проспекте, ни на средних улицах, ни даже на маленьких переулочках.
Посвятив несколько дней тягостным размышлениям над этим диковинным феноменом, в конце концов, я пришёл к двум выводам (погодите минутку, сейчас обнародую).
– Итак: первый из них гласит, что местные собаки попросту вымерли в результате острейшей формы водобоязни. Немногие уцелевшие (из числа домашних болонок, а не туринок) лишний раз подтвердили мою догадку: до того у них подавленный и подмоченный вид, в особенности, на углах...
Что же касается до панелей, которые постигла точно такая же собачья участь, то за их решительным отсутствием мне невольно чудятся чёрные руки и светлые лики туринских отцов Целомудрия, не считая прочих ревнителей церковно-католической морали. Видимо, в своё время произошла небольшая интрига в клерикальном духе: расписавшись в полной неспособности изничтожить в своём городе «панельные» отношения полов, здешние пуритане отважились на высшую меру и решили предать, так сказать, острейшему остракизму – самые основания для уличной распущенности нравов. Остроумное решение, не так ли? – Нет панели, значит (ergo!) нет и всего остального...
Не так давно наш великий богослов и всеобщий падре Шарл-Спонсор Дарвин дал строго научное определение подобному способу эволюции (нечто вроде искусственного отбора): «уничтожив среду – атрофируем орган». И здесь, как видим, наша церковь снова сошлась с наукой... (в данном случае, прямо там, на панели), потому что теперь уже все они – одинаково учёные... (или мочёные, чтобы лишний раз не вспоминать о собаках)...^{:(стр.532)}

И последнее... Ради пущего закрепления повторю как Отче наш: «ни в коем случае не останавливайтесь в Турине, не выходите из поезда, бегите прочь из этого чёрного и холодного города!» — Однако тем непослушным читателям, которые в ближайшие тридцать-сорок лет всё же захотят совершить паломничество в квадратно-гнездовой Турин (а затем, может быть, и обратно), но пока робеют перед дальней дорогой и казённым домом, я советую отбросить все сомнения в сторону (Турина) и полностью довериться мне. Специально для вас я основал агентство «чёрный тур».
Конечно, я не стану врать с три короба, будто собираюсь поселить своих верных клиентов в самой шикарной и одновременно самой дешёвой гостинице, однако смело могу обещать им размещение втридорога на мерзейшем постоялом дворе. Никакого табльдота! – но итальянский стол и даже под столом гарантированы (не исключая одноимённого стула, а также и прочих, не менее насущных предметов итальянского гарнитура). Расплата прямо на месте, принимаем только в лирах: новых и подержанных (старые гусли, гитары и арфы не предлагать!)... Лирика тем более не приветствуется. Для одиноких туристок в ближайшее время ожидаются крупные скидки (прежде всего, в области верхней одежды и постельного белья).
Заявки присылайте на адрес редакции журнала, моё имя: Альфонс.
  (В конверт обязательно вложить марку для обратного ответа).
      ( Немецкие марки категорически не принимаются )...^{:(стр.532-533)}

Мадам, мсье..., прошу прощения, возможно, я и сам был бы готов упрекнуть себя (покинув кладбище) за лёгкую нелюбезность в отношении мёртвых предков, однако не могу скрыть: только чудом в то утро мы не померли со смеха.
...В общем, запомните мой совет, — если когда-нибудь будете в Генуе..., вы очень многое потеряете, если в какой-то момент не окажетесь — на кладбище...^{:(стр.536)}

И ещё одно слово мне остаётся продавить... между сжатых зубов и ушей. Только то, что происходит по воле или по решению – может быть предметом обсуждения. И в таком деле важно вовремя начать *(ну, хотя бы с краткого повторения)... Пока ещё не поздно *(благая ложь). Всякий день мы созерцаем перед своим оторопелым лицом некий искусственный мир (или цивилизацию, – они говорят), выстроенную человеком нормы на костях миллиардов поверженных и употреблённых (людей и прочих животных). Типический оккупант с характером потребителя, он ведёт себя в завоёванном мире по праву хозяина силы, что заранее привело его – к поражению и гибели с отложенным концом. Не имея личного сознания <(читай: самости)>, вместе с тем, он несёт в себе критическую массу личных проблем и внутренних несоответствий, которые однозначно позволяют признать его – неудачной, тупиковой ветвью развития или инвалидом природы *(гибрид бастарда). Каждый из его внутренних изъянов так или иначе отражается & реализуется на отдельных чертах или всей совокупной жизни человечества, разрастаясь до непомерных размеров в силу повторения на разных ступенях и этажах цивилизации. При том, большинство изъянов не только не признаётся таковыми, но и предаётся совокупным сознанием потере и забвению *(во всяком случае, никто даже и не пытается их выправлять или компенсировать)...^{:(там же: стр.599)}

  Заглядывая в бездну мысли —
            постарайся не потерять сознание...^[16]:546

— Имея такие взгляды и принципы, милостивый государь...,
      имея такие принципы и взгляды, вам было бы гораздо разумнее — вовсе не вылезать из своей матери...^{:(стр.565)}

     Глядя сверху вниз – видны в основном лысины.
      Глядя снизу вверх – видны в основном задницы.
       И только соединение первого и второго
            способно дать полную картину мира.^{:(стр.604)}