Пётр Васильевич Шумахер (Михаил Савояров. Лица) — различия между версиями

П

ётр Васи́льевич Шума́хер (6 августа 1817 — 11 мая 1891) — почти забытый в последующее столетие русский «поэт-сатирик, пародист и юморист (практически, сапожник)» второй половины XIX века..., во всяком случае, так про него принято говорить — кроме шуток. Довольно жалкое определение, особенно для такого особенного и смелого поэта. Люди нормативного сознания..., увы, они с трудом могут себе представить, что на свете существуют хотя бы немного другие слова, не говоря уже о ценностях. Работа, отдых, деньги, потребление, машина на колёсах, пиво в животе, футбол в башке, отдых на берегу моря... Хорошего много не бывает. Только плохого... Пожалуй, этим дело и ограничивается. Что же касается до искусства..., «высокого искусства», разумеется, то оно прилагается & подкладывается — в качестве особой подушки — ради милого времяпрепровождения, улучшения общего образа и, главное, — превосходной самооценки.

Ведь он, кроме всего, ещё и «ценитель прекрасного» — не так ли?.. Вот для чего ему потребны поэты, стихи..., ну и всё прочее.

«...русский поэт-сатирик, пародист и юморист»... И хотя это, как водится, совсем не ложь, однако и правдою тут тоже не пахнет. Ни на грош.

Ну, возьми-попробуй коротко сказать обо всём, дружище... В трёх словах. — И кто таков этот Шумахер... Дым до небес. — Не сомневаюсь, для такого случая вполне достало бы и трёх слов... (на заборе, например). Как он любил. Но этого, пожалуй, они и не поймут. Решат — грубость. Или шутка... Как там говорится: «поэт-сатирик, пародист и юморист»... Чёрта с два!.. Здесь явно нужно искать какой-то другой язык (нечто в роде медной скрипки). Понятный и тем, и этим, и даже третьим... Возможно, хватило бы — двух-четырёх фамилий, чтобы нарисовать границу..., или круг: кто же таков на самом деле был этот Шумахер... Или (по крайней мере) — его имя. Первое, так сказать...

Хотя (между нами) всякие аналогии хромают куда хуже людей..., да ещё и — на левую ногу...

А может быть, было бы достаточно вспомнить всего одну (многажды обронённую им) фразу, чтобы хотя немного прояснить его амбиции, его взгляд, его выражение лица: ну..., так кто же таков, в конце концов, был этот Шумахер.

И в самом деле — он смог..., он стал именно таким и именно тем новым поэтом, первым поэтом, воспевшим всю (в том числе и свою) человеческую жизнь, как одну из форм того вездесущего субстрата, о котором (столь тонко и деликатно) обмолвился — в своём краеугольном двустишии...

— Нечто вроде манифеста. Ручной выделки...

Ничуть не хуже сапог... всмятку.

— Само собой, подобное определение очень редко кто готов принимать за чистую монету. Определения (в духе обвинения) готовы заранее. — Грубость. Эпатаж. Или глупость, по крайней мере.
— Ну да, ну да... Мало..., слишком мало кому хочется всерьёз принимать такую вязкую и пахучую правду о самом себе... Тем более — человеку. Наполовину бог (или хотя бы жрец), оторвавшийся от природы, он не любит и не привык воспринимать самого себя в столь сниженном и обляпанном облике..., а потому всякий раз мстит тем киникам (или циникам) — природным или рукотворным — которые смеют столь неуважительно отзываться о ней..., об этой царственной обезьяне. — Во́т откуда берётся это забвение... или усмешка...

Ну да, ну да, разумеется, «сатирик, пародист и юморист» — разве можно его принимать всерьёз...

Пьяница. Срамник. Охальник... — да ещё и неудачник, сверх того... Помер, вишь, в богадельне. «Нищета».

«Поэт» — ещё называется. Воспел говно, понимаешь. Допился. — Вот и получил полной мерой, что воспел...

Быть может, всё-таки не поэт? Вернее скажем: всё-таки сапожник. Среди поэтов.

Или пуще того — золотарь?..

— Кто же он был, в конце концов?.., этот «новый поэт», впервые воспевший «невесть что»...

— Ещё один немец в России, «потомственный» немец..., в «потомственной» России.

— Чиновник министерства финансов, как и его коллега Козьма Прутков...^[1]:30

— Удачливый управляющий сразу несколькими сибирскими золотыми приисками...

— Муж богатой нижегородской купчихи, якобы бонвиван и жуир, не дурак выпить...

— Колоритный тип, образ и выходки которого вошли в притчи и легенды русской литературы...

— Или, может быть, не так?.., или, может быть, всё гораздо проще...

— Ещё один типический представитель разночинного периода русской литературы.

— Настоящий народник, отчасти анархист и левый либерал эпохи реформ Александра-Освободителя...

— Ещё один поэт из целой плеяды искровцев,^{[комм. 1]}, потерпевших крушение в начале 1870-х годов.

— Сатирик, юморист и балагур из числа первых свободных артистов новой России.^[1]:31

— Ещё один русский мытарь, который не смог добиться успеха и — постепенно опустился на дно.

Пожалуй, не стоило..., совсем не стоило бы мне задавать подобные вопросы..., и тем более — не стоило бы на них отвечать..., если бы не одно обстоятельство, о котором я умолчу..., до времени.

Скажем просто и сухо... — Как поэт-сатирик, как «пародист и юморист» своего времени — Шумахер находился на крепком среднем уровне..., пускай не сапожник, но поэт..., настоящий поэт: один из многих, подобный среди подобных, — и всё-таки он не заслуживал бы отдельного обсуждения. Как явление и прецедент. Постоянно преследуемый цензурой и прочими государственными кепками, он не смог добиться прочной славы, большого успеха и массы публикаций... — как это полагается. И всё же, в двух вопросах Пётр Шумахер занял совершенно особое место в русской культуре и литературе.

— А ведь мы уже знаем: ка́к они обыкновенно относятся к тем, кто занимает особое место...

...или хотя бы хочет занять..., так сказать — заносит ногу... Или объявляет себя в своём праве.

— Вот почему мне сегодня не остаётся ничего другого, как (находясь в должности коллежского регистратора) попросту зарегистрировать факт: констатировать нечто случившееся, не вдаваясь в детали и мотивы. А затем — опубликовать некую хронику происшествия в разделе «объявлений о пропаже»...

...равно как и в точности наоборот, впрочем...

Пожалуй, в самые сложные времена (до и по) ре(форменной) лихорадки, Пётр Шумахер занял не слишком-то тёплое местечко «кинического поэта», для которого не было «ничего святого»... И в самом деле, ему по праву принадлежат сомнительные лавры эпического рапсода и философа от земли, впервые воспевшего говно..., скажу даже больше — «человеческое говно». И здесь, на этой зыбкой почве — ему не было равных... Хотя (право слово) очень редко кому удаётся стяжать себе звонкое состояние, подавая голос из области отрицательных ценностей или относительных истин... И всё же, кое-что ему удалось. Можно сказать, что наиболее прочную, хотя и (частично) анонимную славу Шумахер приобрёл благодаря сборнику нецензурной (или срамной) поэзии «Между друзьями» (который приписывается его авторству: в основном или полностью), впервые изданному в Лейпциге & Веймаре в 1883 году.^[5]:144

Однако остаётся и второе..., на мой взгляд, безусловно — самое важное место, которое занял Шумахер в особом, тайном мире российской поэзии, литературы и (даже) музыки. Пожалуй, сегодня настал срок (для меня настал, не для вас) впервые приподнять ... эту юбку..., или хотя бы слегка приспустить штаны — над той, прежде незнаемой ролью, которую сам Шумахер..., лично (а также и его новая особенная поэзия) сыграла в жизни и творчестве двух несомненных королей-эксцентриков... Первый из которых — Михаил Савояров, разумеется. И не только — куплетист, автор песен, певец и внук короля, но и — прежде всего — особенный потаённый поэт, во многом идущий нога в ногу... — по следу — своего старого (не)доброго учителя...

— Пожалуй, одного этого уже более чем достаточно.

Поэт, который всю жизнь поёт про говно.     
Человеческое говно...
Романтик, несомненно.       
Судя по всему, это — последний поэт на свете,
который ещё готов говорить людям правду...^[6]

Юр.Ханон.
«Посвящение Шумахеру» (1991)

Семья Шумахеров, чтобы не начинать слишком издалека, переселилась в Россию из датских мест — ещё в приснопамятные времена царя Алексея Михайловича (почти Гороха). Прадед Петра Шумахера, говорят, держал в Москве аптекарскую лавку. Впрочем, за давностью времени все эти события следует отнести к сугубо смутным и не заслуживающим отдельного обсуждения. Остаётся понять одно: по своему происхождению Пётр Шумахер — датчанин в России, а по крови — полунемец-полуполяк. Как говорится, редко когда удаётся встретить смесь более гремучую..., для русского уха. Или гла́за, по крайней мере.

И вот как это получилось, говоря вкратце (или накоротке)...

Его отец (Василий Михайлович Шумахер) во время (отечественной) войны 1812 года состоял адъютантом графа Канкрина... (сначала генерала-провиантмейстера Первой Армии, а затем — генерал-интенданта по снабжению всей русской армии продовольствием). На всякий случай я не стану уточнять, что Егор Канкрин, при всех своих замечательных качествах (генеральских и министерских) был ярчайшим представителем немецкого клана при дворе сиятельского Александра... Пребывая в должности адъютанта столь важного генерала, бравый лейтенант Василий Шумахер сначала дошёл до Парижа, а затем (в скором времени) проделал и обратный путь. И вот здесь-то как раз произошло небезынтересное событие. Проезжая через территорию Польши, Шумахер ненадолго остановился, чтобы (между делом, так сказать, почти походя) жениться на некоей полячке по имени Текла Осиповна, и по фамилии Хлобысевич. Дополнительных сведений я про неё, понятное дело, обнародовать здесь не стану, во избежание очередных обвинений в «цинизме и прочей порнографии» (а также неуважении к государственной власти). Довольно будет и одного того, пожалуй, что первый Пётр государь император наш всероссийский поступил (в своё время) примерно таким же образом, подцепив на обратном пути через полоно-литовские земли известную тётушку Марту Самуиловну.

Вот как рассказывала в своих (сугубо) домашних воспоминаниях об истоках и устьях российского рода Шумахеров — одна из племянниц Петра Васильевича. Свою записку она составила уже значительно после его смерти (двадцать лет спустя) — так что фантазии в её памяти многократно сплелись с коллективными легендами семьи и рода.

Сократим всё лишнее... (как поступал известный сократитель по имени Микель Анджело). Для нас теперь важнее всего, что 6 августа 1817 года в городке Нарове (неподалёку от Питера) в семье Шумахеров родился первенец, громадный младенец, именем — Пётр Шумахер..., а по росту и весу — настоящий богатырь. Примерно..., как сам Николай I. Помнится, двадцатью годами раньше (в середине июля 1796 года) Екатерина Вторая писала об этом событии примерно так: «родился у меня внук 63 сантиметра ростом, а руки почитай, что — с мои. Он всё время плачет и просит есть. На третий день мы должны были дать ему каши...»

— Само собой, крёстным нового Шумахера стал его будущий благодетель (и тоже будущий бессменный министр финансов) граф Канкрин, впоследствии сделавший неплохое начало для карьеры начинающего чиновника. Благодаря рекоммендации министра, Петра Шумахера сначала приняли на службу чиновником Военного министерства, а затем и в Министерство финансов...^[5]:145 Собственно, есть немалые основания предполагать, что и в дальнейшей деятельности (частного управляющего) Канкрин также сыграл немалую роль, слегка протежируя своему колоритному крестнику... — Впрочем, это всё случилось немного позднее.

К слову сказать, кроме старшего (Петра) в семье вскоре родилось ещё два сына: Павел и Александр.

Забавная деталь, слегка возвращаясь к детским годам... Типический представитель польско-немецкой семьи, сперва Пётр Шумахер учился в иезуитском конквите небольшого городка Орша (не так давно ещё входившего в Речь Посполитую).^{[комм. 2]} Впрочем, затем отец спохватился и отдал его (для продолжения образования) — в Петербургское Коммерческое училище (благо к тому времени его кое-кто уже отозвал из захолустной Орши в столицу)... Нужно ли и напоминать (лишний раз), что в те годы пожизненный благодетель, инициатор & креститель граф Канкрин — уже занял пост минисра финансов... После училища Пётр Шумахер получил незначительную должность («чиновника для письма») в военном министерстве, — впрочем, совсем ненадолго. Очень скоро сработали тайные пружины «прусского королевства» — и юного выпускника (почти недоросля, хотя и немалого роста) перевели в финансовое ведомство (к Якобсону). Впрочем, и здесь Пётр Шумахер почти не задержался, поскольку ему (по немецкому сценарию под редакцией некоего пруссака Николая I) была уготована — совсем иная роль. Как оказалось, Петя пришёлся как нельзя ко двору: государственная политика в области наведения порядка (в том числе, и фискально-финансового) требовала срочного выполнения высочайших указаний. Именно сейчас, именно здесь — графу Канкрину был нужен свой доверенный человек для особых (дальних или деликатных) поручений. — И в 1835 году (ещё в 18-летнем возрасте) Шумахер впервые отправляется — в Сибирь, на золотые прииски, где и проводит шесть лет..., для начала. Видный молодой человек, рослый, сильный..., впрочем, он и сам не теряет времени даром. За первые годы «священнослужения» у него образуются неплохие связи..., как у личного представителя и посредника — между минисром финансов и местными золотопромышленниками. Впрочем, оставим эту тему. Пожалуй, здесь не намоешь слишком уж много...

— В 1841 году Шумахер ненадолго вернулся в «материнский» Петербург, чтобы уладить кое-какие дела и выйти в отставку. Теперь ему удобнее продолжать прежнюю деятельность — уже не имея статуса чиновника министерства финансов. По договорённости всё с тем же Егором-крестителем (небесным покровителем), он поступает на частную службу и держит дело (в должности управляющего) сразу тремя золотыми приисками: Базилевских, Рюминых и Бенардаки.^{[комм. 3]} По-видимому, этот молодой человек был «талантлив» не по годам — к тому времени ему не исполнилось ещё и тридцати лет...

Кстати (или некстати) сказать..., во время частых (инспекционных) поездок по сибирским приискам Шумахер не раз встречался с декабристами...^{[комм. 4]} — Будучи личным доверенным министра финансов, по своему характеру, со временем только крепчавшему, этот «финансовый функционер» совсем не отличался лояльностью. Склонный к острому словцу, до предела чуждый всякой формальности, — узнав с ранней молодости «сибирские дела» глубоко изнутри, — Пётр Шумахер с годами всё более укреплялся в своём резко-критическом (вернее сказать, до предела циничном) взгляде на российское государство и чиновничество. Наконец: скажем просто и сухо... Дистанция между ним и его местом — стремительно увеличивалась. Даже несмотря на то, что он — с самого начала карьеры — уже — оказался в Сибири. Пожалуй, этот разлад... — получил выражение в удивительном контрасте — между характером и деятельностью молодого столичного порученца. Несомненный ставленник и представитель немецкого придворного клана в Петербурге, Шумахер вовсе не склонен был проявлять лояльность и сливаться со своими благодетелями. Пожалуй, столица была далековато. И за месяц не доедешь. А всё остальное — во́т оно, здесь, буквально — под рукой.

Всем своим обликом и поведением тех времён — он — Пётр Шумахер словно бы затеялся всерьёз опровергнуть знаменитую поговорку:

И в самом деле, он ничуть не походил на столичного чиновника или представителя министра финансов. Способ себя держать, да и сама фигура (не исключая физиономии) Шумахера была колоритной — едва не до гротеска. Он словно бы поставил перед собой величественную цель — нарисовать на своём фасаде одного из смачных персонажей своей будущей поэзии. Высокий и крупный (статный) мужчина, с густой шевелюрой (не поседевшей до глубокой старости), он вёл жизнь шумную, весёлую и раскатистую, понимая толк в еде, питье и более тонких удовольствиях, не говоря уже об их чрезвычайном количестве.^[5]:145 Одна дама, неплохо знавшая Шумахера ещё по временам его жизни в Иркутске, оставила о нём воспоминания, говорящие не хуже всяких слов:

Читая подобные «воспоминания», достаточно (не)трудно сказать: где здесь кончается реальная реальность и начинается или анекдотический анекдот...

По всей видимости, в поведении и облике Шумахера очень сильно (но, прежде всего, намеренно) проявлялся протестный элемент внешней декоративности, бытовой игры, а временами даже — грубой стилизации. Каждому из своих (публичных) поступков он пытался придать вид какого-то знака или образа. Именно этим герр Шумахерр и отличался от нормального человека, ближе всего подходя к определению природного эксцентрика — или Высокого Инвалида. Разумеется, подобная неспособность вести себя как нужно (или «как все») — неизменно производила на людей нормы — впечатление или, говоря проще — эффект. Нередко, впрочем — даже дешёвый. В своих «Записках о прошлом» некий Пётр Суворов писал о Шумахере (уже безусловно находясь за границей реальности):

Приятно представить себе подобную живописную картинку..., тем не менее, бесконечно далёкую от любой реальности. По всей видимости, эти воспоминания могли иметь отдалённое отношение — к сибирскому или нижегородскому периоду жизни Петра Шумахера..., но только отдалённое. Тем не менее, сам по себе тон любых мемуаров — куда больше говорит о предмете, чем слова..., чаще всего не слишком поворотливые.

За время работы на приисках (напомню: в качестве особого порученца министра финансов) Шумахер составил себе недурной капиталец и, наконец, решил бросить постылую службу (равно как и Сибирь, страшное место, на которое смотреть без содрогания было — невозможно). К слову сказать, его желание было взаимным. Крёстный министр заметно устал и сдал, в сороковые годы он всё больше хворал, несколько раз (безуспешно) пытался оставить свой пост, и только к 1844 году, окончательно разболевшись, отдалился от дел (фактически, отправился домой умирать). Несмотря на то, что Канкрин оставил после себя жёстко выстроенную систему и на всех ключевых постах были верные ему преемники, Шумахер больше не чувствовал за своей спиной дыхание патрона, а равно избавился от обязанности исполнять личный уговор..., ради которого он все эти годы сидел в Сибири (как исключительно доверенное лицо).^{[комм. 6]}

В конце сентября 1845 года граф Канкрин умер. Узнав об этом событии, безусловно не лучшего свойства, Шумахер потихоньку стал сниматься с якорей. Всё чаще он стал бывать на «большой земле»..., и наконец, взяв окончательный расчёт с должности управляющего приисками — двинулся в обратный путь, между прочим, ещё и женившись.^{[комм. 7]} «На обратном пути», сделав небольшую остановку в Нижнем, он женился на богатой купеческой вдове (Сашеньке Прен).^{[комм. 8]}

В начале 1950-х годов Шумахер вместе с женой (а также при сибирском золотишке и купеческих деньгах) вернулся в Петербург, а затем пару лет поездил по Европе (жил более всего — в Париже; на́чал, конечно, с Германии, бывал и в Италии), а после — когда деньги начали подходить к концу — вернулся в Нижний Новгород, где поселился в доме богатого деда жены. В эти годы он впервые попробовал (спасаясь от скуки и родственников) играть в любительских театральных спектаклях, а также начал выступать в роли поэта-чтеца и рассказчика. Человек яркий, живой и колоритный, выходя на сцену «в роли самого себя», он имел шумный успех..., этот опыт, между прочим, очень пригодился Шумахеру впоследствии, спустя десять лет — и уже в столицах. Понемногу Шумахер начал публиковаться и — в журналах, в общем, стал настоящим литератором...^[9]

О финальных нижегородских годах этой «семейной идиллии» Шумахер (кажется, до последних лет жизни) не мог вспоминать без особенного содрогания. Это время он считал, кажется, самым ужасным изо всей своей жизни.
Спустя много лет, в одном из писем внезапно прорвалась столь нехарактерная для него интонация, по-настоящему открытая и «даже» трагическая:

Впрочем, в семейных легендах история бегства из Нижнего выглядела несколько иначе и за полвека (прошедших с той поры) успела обрасти несколькими бородами. Иначе как анекдотом — назвать её язык не поворачивается. Вот как писал об этом деле А.М.Белов, главный редактор «Исторический вестник» в своей статье 1912 года (под симптоматическим названием «Забытый поэт-сатирик»). По всей видимости, это его свидетельство также основано на биографических воспоминаниях племянницы Шумахера:
Из Нижнего Новгорода ему пришлось спешно уехать в результате разразившегося скандала, виной которому была излишняя «поэтическая несдержанность» Шумахера. Дело шло об одной типической (для всех времён и народов) свадьбе, которая сделала в том году немало шума в Нижнем Новгороде, и сделалось своеобразным светским событием...

Как вспоминала та же старушка Павловна (племянница поэта), Шумахер писал стихи — едва ли не всю жизнь. Ещё в детстве, когда его два младших брата Павел и Александр на праздники отправлялись поздравлять богатых родственников, он всякий раз помогал им в этом трудном деле: «Тогда обыкновенно два меньшие брата просили старшего Петра написать им для сего случая стихи и вот заручившись стихами, шли они с поздравлением, иногда им дарили по серебряной монете, тогда ещё так водилось»...^[11] Впрочем, эти упражнения можно было и не считать за форменную поэзию...
Как говорил сам Шумахер, стихи он начал понемногу писать — ещё с начала сороковых годов (в той Сибири), но на первых порах не придавал этому иного значения, кроме как «баловства для застолья» или «в кругу друзей», где он был всегда ведущим балагуром и рассказчиком. Перепустить между застольными россказнями острый анекдотец, античную басню или стишок с перцем — это казалось ему неотразимым..., да и не только ему. Именно оттуда, из застолья — через салоны и любительскую сцену — рассказчик и импровизатор Шумахер шагнул в литературу.

Более серьёзная известность пришла к нему только в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, хотя, по его же собственным словам, уже с конца 1830-х годов он стал в литературных кругах «вполне своим человеком» и знал литературную (якобы, богемную) жизнь обеих столиц, так сказать, «изнутри» (что и не мудрено). Вполне под стать авторским амбициям развивалась и публичная судьба его творчества. О первых своих публикациях (случившихся в 1840-е годы в основном на страницах журнала «Репертуар русского и пантеон всех европейских театров») сам Шумахер позднее отзывался — как о необязательных, несерьёзных и увидевших свет чуть ли не «вопреки его авторской воле».^[5]:146

Значительно чаще (и «серьёзнее») он стал печататься уже позже, в годы реформ, когда слегка приоткрывшиеся шлюзы цензуры позволили (на некоторое время) сатирической поэзии и журналистике сделаться заметным публичным явлением. Впрочем, теперь будет не трудно понять, почему Пётр Шумахер никогда не находился в эпицентре процесса развития большой литературы. Причиной тому был, прежде всего, его характер. В силу своего крутого нрава, не слишком-то умевший создавать и поддерживать связи, — Шумахер сам (аккуратно и твёрдо) ставил себя куда-то на обочину любой социальной среды. К тому же, немало прибавлял и беспорядочный образ его жизни (в том числе, частые разъезды, долгое пребывание в Сибири или Нижнем). Короче говоря, сама по себе фигура поэта, лишённая необходимого флёра поэтической «подлинности», была буквально обречена на некое «второстепенное» (хотя и ярко-маргинальное) место.^[5]:146

И в самом деле, что за великая штуковина: этот пресловутый характер..., — не он ли делает, в итоге всю её, эту маленькую человеческую жизнь. Вертит ею как хочет. Издевается и насмехается. Иногда глумится..., даже. И затем, вдоволь натешившись, бросает куда-то — вниз, в эту чёрную яму, из которой уже нет обратного хода... — А всё потому..., приятель, что и не «характер» ему имя вовсе, нет-нет, не характер, но — органика человеческая и его же субстрат (чтобы не сказать прямо: «говно»)..., из которого, словно развесистый фикус из старой бочки, шаг за шагом вырастает вся система ценностей, поведение и, в конечном счёте, эта неприятная (зоологическая) штука, которую обычно называют — био-графией.

— О чём здесь и речь!..

Именно в силу него..., своего особого, особенного и обособленного характера Шумахер (между прочим, периодически бывший в своей жизни чиновником, хотя и довольно странным с виду) не входил также и в устойчивый круг российской политической оппозиции, не присоединился ни к одному из кружков революционеров или нелегалов, хотя по взглядам был очень близок к ним, и сам изрядно интересовался запрещённой литературой (причём, любой).^{[комм. 10]} К примеру, ещё в нижегородские свои времена с интересом читал Герцена (привезённого контрабасом из-за границы) и вовсе не был чужд пол’литики. Да и не только сам (читал, я имею в виду), но ещё и давал..., не скажу «налево и направо», но в феврале 1858 года Шумахер, повстречавшись в Нижнем с кое-каким Тарасом Шевченко, с готовностью снабдил его изданием нелегального герценовского «Колокола», что могло ему стоить весьма серьёзных проблем.^[9] Можно сказать, что во все периоды своей жизни Шумахер открыто сочувствовал русской политической эмиграции, и не просто любопытствовал, но был в курсе её новостей, и всё же не присоединялся к какой-либо организованной деятельности...^[5]:147

Цельность характера..., прямо скажем, очень неудобная и совершенно бесполезная штука — особенно в домашнем хозяйстве. Удивительно сказать, но ведь даже наивысшие достижения Шумахера в литературе — пришлись на ту область, которую даже «маргинальной» не назовёшь (не покраснев) — до того мягким и пахучим (чисто, говно) покажется это слово...
Естественным образом, расцвет активного творчества поэта в «похабном и смешном» (точнее говоря, в экскрементальном) духе пришёлся на его ранний и зрелый (самый активный во всех смыслах) период его разгульной полу-поэтической жизни (1850-х и 1860-х годов). Вот почему сама тональность его стихов — проникнута скорее ароматом актёрского циничного застолья, чем столичным духом вольнодумия и сатиры. Снова и ещё раз помещая себя на обочину литературной жизни, Шумахер находил себе место скорее за кулисами (принимавшими его с неизменно пьяным хохотком), чем среди поэтов, политиков или издателей. Собственно, это (далеко не в последнюю очередь) и привело его, в конце концов, к столь печальному окончанию жизни: без своего места, угла и каких-либо источников дохода...

Отдельным пунктом (в дополнение к сказанному только что) нужно упомянуть тесные и устойчивые связи Шумахера с московскими театралами и театралками, крутившимися вокруг известного актёра Михаила Садовского. Именно здесь, как нельзя кстати, он снова нашёл ту циническую восторженную среду, в которой сохранялись и поддерживались традиции рукописной барковщины и ходили по рукам разные сборники подобного рода, включая, собственно, и шумахеровские пердёжно-экскрементальные опусы: начиная от переписанных начисто стихов — и кончая застольными импровизациями, перенесёнными кем-то с голоса на бумагу — во время попойки или после неё, — по памяти.^[5]:149

Вполне возможно, что многие «кислобздёжные» и «коитальные» стихи Шумахера лишились своего авторства именно таким путём: будучи начитанными (и записанными с листа) на встречах, концертах или застольях. И только спустя два десятка лет они (где-то там, в Лейпциге и Дрездене, в далёкой Германии..., на исторической родине поэта) — увидели свет.

Впрочем, лишившись своего, пожалуй, самого существенного атрибута: подписи автора.