Воспоминания задним числом (Борис Йоффе)
| ||||||||||||||||||||||
|
П
омнится, было раз дело, откушивал я как-то по случаю порцию спагетти с тремя профессорами одного немаловажного музыкального вуза в Германии.[комм. 2] Профессора эти пригласили меня в ресторан и были очень дружелюбно настроены — наверное, слегка проголодались, прослушивая мою лекцию. Особенно же среди них выделялась аппетитом, расположением и разговорчивостью некая (типично) профессорского телосложения дама по имени не то Нанни, не то Фанни, не то — Ханни. Сначала она много и охотно рассказывала о себе, а затем надолго задержалась на теме Эрика Сати. Эта глубоко оригинальная фигура чрезвычайно восхищала её со всех сторон: и как художник, и как личность; кажется, среди многообразной и разносторонней информации о нём и его музыке невозможно было обнаружить ничего такого, чего бы она не знала. Но вот..., слово за слово, внезапно выяснилось, что в её плотно укомплектованном мире всё же имеется некое белое, даже белоснежное пятно: о Юрии Ханоне и его Воспоминаниях задним числом она не только не знала, но даже и не слыхала. Позабыв о спагетти, я тут же бросился рассказывать ей об этом удивительном человеке, глубоко родственном Сати не только идейно и художественно, но и знающим его биографию и наследие (причём, далеко не только музыкальное, что особенно ценно) буквально — как самоё себя.
Практически, реинкарнация аркёйского мэтра! — (не)добрую сотню лет спустя.
...Признаться, поначалу я был уверен, что важная дама-профессор теперь немного, как бы это сказать, проснётся и постарается как можно больше сделать для Ханона и его музыки, тем более, что и фактическая ситуация Юрия до боли соответствует обстановке французского гения: римского папы и парсье бога, большую часть своей биографии прожившего в шкафу...[комм. 3] И в самом деле, глаза её горели профессорским энтузиазмом, и мы решили встретиться как можно скорее, чтобы я мог подробнее познакомить её с творчеством Юрия. Куй железо, пока горячо... Не откладывая важную тему в дальний ящик, в тот же вечер я послал ей письмо.
...а через две недели, выждав — ещё одно.
...а спустя ещё две недели стало прозрачно понятно, что ответа — уже не будет. А ещё стало понятно — что ситуация выглядит до смешного закономерной: легко и приятно любить мёртвого Сати, строчить о нём платные монографии[4] и показательно восхищаться его музыкой (за обеденным столом или вечерней гостиной), но живого Сати лучше обойти стороной, он неясен, он опасен и даже, может быть, ужасен.
|
- Но прежде всего, он — «не наш».
- Он — чужой.
- Но прежде всего, он — «не наш».
В точности такой же (чужой), каким (чужим... и даже враждебным) был при жизни для «профессоров значительных музыкальных заведений» — и сам Сати: вечный «протестант» и возмутитель спокойствия.[6]
Любым движением, любым словом, любой нотой он (как минимум) ставит под сомнение те несомненные ценности, которые кажутся очевидными и незыблемыми для всякого патентованного представителя профессиональной среды. Как Франциск Ассизский — со всей бесстыдной прямотой напомнивший о том, что всем и так было очевидно «и днесь, и присно, и вовеки веков...» Как Джонатан Свифт — разивший всех тупоконечников с острого конца... Или неисправимый скептик Протагор, оболганный всеми... Пожалуй, здесь остаётся один выход: канонизировать и увенчать банным листом — желательно, после смерти, на всякий случай, — и тут же забыть, замкнув уши и сердце.
- «Мы тебя признали, мы тебе и так благодарны, вот и ты оставь нас в покое».
Жизненная ситуация Сати повторилась сегодня, прямо у меня на глазах, чуть ли не между двумя тарелками в ресторане.
- Повторилась... или вернулась: ещё одно вечное возвращение.[комм. 4]
«Реинкарнация» — кажется, сказал я... Звучит заезженно и, как следствие, наивно. Увы, сегодня это прекрасное слово превратилось в затасканную сотнями рук ветошь, сказку для ленивых. — Так происходит всегда, всегда..., — кроме редчайших, единичных..., исключительных случаев, когда человек достигает такого уровня, что может сам решать: когда, где и кем быть. Именно так, в своих Воспоминаниях задним числом Ханон вспоминает жизнь Сати. Задним числом увиденную глазами Сати, рассказанную его словами, прикрытую его ладонью... Сам неслыханный, небывалый жанр таких (транзитных) воспоминаний — творение не просто в духе Сати, а именно чтó — его собственное. Придумать подобный жанр — уже открытие, а суметь его в совершенстве реализовать — настоящий подвиг, откровение, весть.
Жанр, который (кроме всего) позволяет на практике прикоснуться к почти табуированной (даже для любителей Пруста!..) проблеме реальности и иллюзорности любого прошлого, разумея это слово во всех значениях — равно индивидуальном и общем, так сказать, культурной конструкции общества, населения или цивилизации.[7]
Не книга..., закончил бы я эту фразу, — не книга, а победа над общеизвестными границами: как времени, так и личности.
...И — словно в заколдованной цепочке, одно чудо вызывает за собой из глубины другое: внутренние воспоминания Сати, раскрывшиеся Ханону, вызвали к жизни повторение ситуации, старой социальной игры: «Люди против Чужого», «Люди против Сати».
- Люди против художника, одарившего их новым видением.
Вот только... от видения этого им никуда не деться, — а потому приходится заново приспосабливаться, находить способ его к чему-то приложить, использовать, адаптировать..., заставив, таким образом, приносить пользу. Ну..., хотя бы таким образом, как это смогли сделать бесчисленные последователи, продолжатели, прихлебатели, эпигоны и плагиаторы Сати: от шикарного Дебюсси до такого же Равеля..., от развесёлой Шестёрки до нынешних фабрикантов попсового гимнопедического ширпотреба — и так далее до линии горизонта... На обезвреженном наследии художника-визионера можно до бесконечности умножать карьерные и финансовые успехи..., вот только чуда реинкарнации — не жди. Разве что тухлый «фокус» перевоплощения дерзкого индивидуального протеста в общедоступную жвачку, мещанские обои с цветочками: с виду шикарные, но зато вполне «разумные» по цене: кармана не оттянут.
- — Это уже лишнее..., — как сказал бы один наш старый, старый знакомый.[8]
— Но есть и нечто другое, ничуть не лучше прежнего. Сегодня существует немалое число людей, которые кормятся за счёт моды пресыщенной публики на Сати, его особость и непохожесть. Чаще всего это исполнители и музейные тараканы. В громадной степени они все — точно такие же люди нормы и клана, по своей природе глубоко враждебные Сати. Окажись рядом с ним при жизни — они неизбежно заняли бы почётные места в ряду его «верных врагов» или вежливых недоброжелателей. Но и сегодня эти люди умудряются скрыто воевать с ним от лица всего нормального кланового человечества, хотя и обедают... за его счёт. Правда, способы войны у них ограничены. Это неприятие, равнодушие и ложь. Всё, что они умеют: не замечать, не понимать, не помогать, ставить препятствия, толкаться, отодвигать в сторону и замалчивать. Будучи хотя бы немного Эриком, нетрудно увидеть или испытать все их обыкновенные методы на своей шкуре, в любое время и на любом расстоянии. Так было. Во время жизни Сати именно такое столкновение с миром искусства всякий раз приводило к одному и тому же результату. После всего он говорил: я удаляюсь — и отходил в сторону. При моей жизни это привело к тому, что я сказал один раз: «я удаляюсь, считайте, что меня нет» — и в самом деле ушёл прочь. Сегодня и вчера... они имели прекрасную возможность бороться со мной, ругаться, врать, запрещать и не замечать точно так же, как они это делали сто и тысячу лет назад, Эрик-Альфред-Лесли. «Параллельный перенос» — кажется, так называется эта несложная техника рук...[1]
Юр.Ханон «Воспоминания задним числом»
( Глава Восьмая : После Всего )
...Кажется, Свифт крупно недооценил дураков, заметив, что все они мгновенно объединяются против Человека, тем самым — указывая на него.[комм. 5] Потому что на все случаи у них в запасниках остаётся ещё один, куда более простой и безотказный метод — молчание, замалчивание. Можно сказать: «Сати недоучка». Можно сказать: «Ханон хам». Но всё-таки... вернее всего... будет умолчать, утопить в темноте неведения, — оставив на их месте ничто, пустоту, чёрные глазницы выеденного черепа. Тотальное замалчивание творчества Ханона, его музыки и книг — явление сколь удивительное, столь и наглядное. Сколько ни всматривайся в него, всякий раз — как впервые — снова и снова не веришь глазам своим. В точности как случилось с профессором Фанни и её ассистентом Спагетти..., чистота эксперимента поистине стерильная: будто на школьном уроке химии!..[комм. 6]
- Пожалуй, я не побрезгую и повторить..., ещё раз. Для иных, как всегда не расслышавших.
Не критика, не полемика и даже не ругань — как показала и доказала практика, (их практика!) вернее всего оказывается — молчание, элементарное молчание, создающее совершенно особенную новую реальность. Удивительно светлый и гармоничный мир, в котором «опасной» личности, художника, противостоящего общему течению, мыслителя, показывающему всем очевидные и никому не видные вещи — попросту не существует. Или «как бы» не существует. В этом мире для него попросту нет места..., и как прямое следствие — нет его самого. — Никаких криков, никакого улюлюканья, никакого суда за инакомыслие или тунеядство.
- И главное: на всё один ответ, универсальный и не требующий особых навыков: молчание.[9]
|
При этом не на шутку «обиженные» на художника молчуны (в иных случаях безмерно болтливые) даже не догадываются, что движет им вовсе не желание выделиться или поскандалить, и даже не суетный раз’облачительный пафос, а — принципиальное неумение, даже более того — неспособность и невозможность нарушить элементарную верность самому себе: непосредственно данному, а затем и многократно подтверждённому первичному ощущению самого себя и мира. Когда смешное неминуемо становится смешным, глупое — глупым, уродливое — уродливым, страшное — страшным, таинственное — таинственным, только и всего. Казалось бы, чтó] может быть проще, умнее, естественнее, в конце концов!.. Но не тут-то было! Согласно гранитной науке веков и традициям коллективной воли всех и всяческих замалчивателей, верных винтиков в отлаженном механизме незыблемых профессиональных традиций, симпозиумов, обществ, сообществ и кланов, неминуемо приходится признавать, вопреки очевидности (не может быть, невозможно всерьёз поверить, чтобы это было им не очевидно!.., хотя бы на мгновенье, наедине с самим собой) глупое — умным, смешное — великим, а уродливое — прекрасным. И тогда, посреди всеобщего единодушия «значительных» институтов и школ, непростительной оказывается именно такая..., «диагональная» верность себе, которую они-то (посреди своей суеты) и не смогли сохранить: то ли из страха, то ли из жадности, то ли попросту — из вечной обезьяньей природы своей.
— Но всё-таки я надеюсь, что не открываю никакой Америки... Люди, как правило, обыкновенны..., или удручающе обыкновенны. Даже более того, они банальны, часто даже в агрессивной форме. И ради того, чтобы просто получить это сомнительное право — находиться среди них, необходимо ещё и сдать экзамен, доказать свою «нормальность», иначе могут возникнуть проблемы, иногда очень серьёзные. Всякий «другой» или непохожий — непременно должен приложить усилие к самому себе, чтобы заслужить это почётное разрешение — жить среди них. Однако, в этом деле ничего нельзя перепутать... Далеко не любое усилие годится, разумеется — оно может быть как «туда», усилие, так и «обратно». Нужно постараться прижать уши, как можно плотнее пригнуться и тогда сделаться — похожим... Именно таким путём идёт большинство...[1]
Юр.Ханон «Воспоминания задним числом»
( Глава Нулевая : Прежде Всего )
Одной из особенных истин, ставших ныне режуще очевидными благодаря вмешательству Ханона (Соловьёва-Савоярова), стало парадоксальное родство Сати и Скрябина (блестящая и глубоко оригинальная книга Ханона о Скрябине точно так же стала объектом вязкого и густого замалчивания на всех этажах «профессионального небоскрёба»), — точнее говоря, даже их единство, как дву’единство пути, по которому затем двинулась музыка в двадцатом веке. Два радикально разных и, вместе с тем, глубоко родственных способа, две попытки преодолеть границы музыки: один — „вниз“, а другой, напротив, „вверх“, — условные линии Штокхаузена и Кейджа... — И в том, и в другом случае личность композитора не удовлетворяется ролью всего лишь „закулисного демиурга“, пускай даже и одержимого сознанием собственного велiчия, но становится частью эстетики, или, иначе говоря, границы эстетического и этического резко смещаются, — что кажется закономерным в свете окончательного разрыва между искусством и религией. Переосмысливается, меняется значение музыки, её творца и их взаимоотношений (внутри и снаружи) культурного мифа.
Итак..., всё же, « книга или жизнь », — как неосторожно спросил я в начале своего внезапного спича (за тарелкой спагетти)..., неловко пререфразировав старый как мир лозунг вечного выбора, равно актуального и дорогого для любой дорóги... — Тем более, для большой (как в нашем случае).[комм. 7]
- Sacculum vita tua... — Кошелёк или жизнь?..
|
Музыка-поступок, книга-событие, — Скрябин, Сати, Ханон... Они уже написаны, они уже сделаны, они уже состоялись, они уже попали в этот мир, несмотря на всё его вязкое сопротивление. Actum est..., и сделанного не воротишь: привычные ханжеские границы запрещенного и разрешённого, хорошего (среднего) и плохого, рационального и абсурдного — раз и навсегда отодвинуты, сметены. И сегодня они уже не там, снова не там, где были прежде. ...И ныне, и присно, и вовеки веков!.., — удивительное дело!..., все клановые замалчиватели отныне (помимо своей воли, как всегда безвольной) оказываются внутри этой новой, старой как мир и сызнова навязанной им системы. Внезапно проснувшись (невероятно себе представить!..) они продрали глаза и тогда... как в страшной сказке!.., обнаружили бы себя играющими по правилам «того са́мого» Ханона, о котором они так старательно молчали и продолжают молчать... — Ведь теперь свои усилия им приходится направлять на противостояние той (новой) очевидности, которую показал, создал именно он, Ханон, тот-кого-нельзя-называть, тот-кого-раз-и-навсегда-не-существует. Вóт ради чего им предстоит теперь сызнова усердно трудиться, вкатывая свой старый камень на всё тот же старый холмик: сначала пытаясь восстановить видимость прежних границ, а затем старательно изображая их незыблемость..., всё как при блаженной памяти Царе горохе...
Всё снова и снова вокруг и обратно..., посреди пыльной дороги, заполненной плотной толпой себе подобных, — поддерживая друг друга, чтобы не упасть, обрегая совместные иллюзии, дающие кров и корм..., и по-прежнему ступая — мимо, шаг за шагом посреди пустоты, поверх пустоты и навстречу — пустоте.[12]
— Ну хорошо, хорошо... пускай всё так. Но ведь мы и не собираемся ничего менять, ровно ничего... Разумеется. Тем более, что я говорил о себе, только о себе, а вовсе не о вас, вашей матери или дочке. Понимаю, что это дурно. Это не производит слишком большого впечатления. Но посмотрите тогда, что вы делаете со своей собственной жизнью. И можете не оглядываться на меня. Я давно отвернулся..., чтобы вам не мешать. Посмотрите сами, спокойно, вдумчиво, а я даже не стану вмешиваться. Или делать вид, будто вмешиваюсь... Меня это давно не интересует. Взгляните на обычную картинку человеческой жизни просто и не вспоминая, что есть на свете какой-то «Сати» или «Ханон», после всего. То, что вы делаете общими усилиями из своей жизни — вы называете это очень разными словами, на первый взгляд. Политика, государство, повседневность, экономика, потребление — но никогда не пустота. Хотя на деле это всегда она, агрессивная, липкая и суетливая пустота. Если приглядеться к собственному изображению на фоне земли, то вам по существу ровным счётом нечего делать на этом свете... — Да... Вы просто проживаете свой срок, раз уж так получилось, и чья-то мама выплюнула вас в этот неуютный (или приятный) мир... В это время и на этом месте. Иногда его немного меняя, совсем немного. Но, попросту проживая свою инерцию рождения, вы сами и создаёте эту вязкую среду своей собственной пустоты и конкурренции, которую приходится преодолевать всем: и вам, и вашим близким, и вашим неблизким, и даже тем, кто совершенно не участвовал в её создании. Проще говоря, барахтаться в дерьме. А вот это, прошу прощения, уже совсем некрасиво...[1]
Юр.Ханон «Воспоминания задним числом»
( Глава Восьмая : После Всего )
|
AppendiX-a Ком’ментарии
Ис’точники
Лит’ература ( по...сторонняя, отчасти )
См. тако же
Авторы : Бр.Йоффе & Юр.Ханон.
— Все желающие сделать замечания или дополнения, —
« s t y l e t & d e s i g n e t b y A n n a t’ H a r o n »
| ||||||||||||||||||||









