Избранное из бранного (Анастасия Икар)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Из бранного — в из’бранное »      
    ( или несколько слов по прочтении не’петрарки )
автор(ы) : Анастезия Икар [комм. 1]       
         &Неанастезия Неикар    
Избранное Из бранного Избрание — из брани


Ханóграф: Портал
MS.png


Содержание



Belle-L.pngДуэтдвухКоролейBelle-R.png

  ( реплика от’читателя ) [комм. 2]

 Нам не дано гадать на гуще,
 И не дано предугадать ―
 Где с видом вечно загребущим 
 Свой лик являет благодать...[1]

Н
ачну..., начну с того, пожалуй, что мне... повезло. Да, представьте..., так случилось: по какому-то недоумению или недосмотру, мне повезло, решительно повезло. Пожалуй, одним этим можно было бы уже и кончить, но законы жанра и листа бумаги не позволяют сделать это тотчас. А потому, попробую начать ещё раз.

...Анестезия... за 14 лет до дуэта двух королей...
...«мне повезло»...[2]
Без лишних слов.       
       Но с красной строки.

  Итак, скажем ещё раз: мне повезло... Да...[3]:571 Мне повезло стать читателем этой книги в огневом переплёте.

  — Почему «повезло»? Очень просто. Во-первых, небольшой тираж автоматически превращает эту вещь в — библиографическую редкость, пускай даже и не в такой степени, как это первоначально предполагалось автором («...два-три роскошно отпечатанных экземпляра»). Во-вторых, читать и даже просто держать эту книгу в руках — несравненное удовольствие, поскольку в ней красиво всё,[4] от титульного листа до последней виньетки..., и не только красиво, но — продумано и осмыслено (что значительно более редко и ценно). Третье же обстоятельство моего везения напрямую обозначило себя на обложке: «Избранное Из/бранного». Ироничная & ироническая игра, прежде всего фокусирующая зрачок читателя на чём-то ругательном и «бранном» (чего-чего, а уж «бранного» в эпатажном сценическом арсенале Михаила Савоярова было — в достатке), на самом деле, слегка маскирует — главную коллизию книги:
    Избранность.
         Уникальность.
              Штучность.
                  Неповторимость.

  Перво-наперво, уникален центральный герой книги и главный провокатор её появления на свет — Михаил Савояров, невероятная популярность в судьбе которого парадоксально сочетается с полным — забвением. Уникален и автор книги, внук героя, в новой, собственной вариации разыгравший ту же пьесу,[5] проделавший тот же путь от шумного успеха и широкой публичности к затворнической маргинальности.

 Я возьму два пистолета
 Два виска, два эполета,
 Отойду на пять шагов —
 Вот и всё, без лишних слов.[6]


Мх.Савояров: «Осенило» 
(из сб. «Кризы и репризы»,
1906)

  Вослед за этими двумя — и читатель этой книги тоже начинает ощущать свою если не уникальность, то штучность..., хотя, по правде говоря, ощущение это — не из самых комфортных... Потому что книга почти тотчас после её открытия становится в руках строго вертикально, предъявляя личный спрос и счёт к любому, кто рискнёт войти с ней в отношения. И ни одному читателю — уж можете поверить мне нá слово — не отвертеться от своей части ответственности за всю вину рода человеческого...[комм. 3]

— За забвение деда.
— За добровольное затворничество внука.

— За уникальные таланты, заживо похороненные среди небрежения, равнодушия и молчания.

  И дед, и внук — несомненные мастера разговорного жанра, и эта книга — ещё один разговор, обращённый своим остриём в читателя. Вернее сказать, не разговор, конечно, а — монолог. Безнадёжный монолог автора, всякий раз завершающийся многоточием молчания в том месте, где предполагается — ответ. Наш ответ. Потому что автор ни на какой ответ уже давно не рассчитывает. — Такой вот странный монолог, произносимый словно бы в спину, потому что надежды увидеть лица — уже не осталось.

Ни малейшей.
  Эй, эгей..., поздравляю тебя с очередной благой вестью, моя неласковая страна. И вдогонку ещё — с прибавкой в семействе (где, как у старшего брата нашего, Сашки Пушкина, четыре сына и все сплошь — идиоты). Ах, спасибо-спасибо, дорогóй Даниил Иванович, премного благодарен за брошенное слово. Словно камень в колодец. Или голова после гильотины, моя неласковая страна. И та, и эта...
  — Нет, разумеется, не всё, далеко не всё у нас получилось. Так прóсто, так мило, так мало... И всё же, я полагаю, тебе было бы за что нас поблагодарить... Сначала немало попыхтел мой дед, угробив без малого сорок лет, а попутно — с ними вместе — и всю свою жизнь. А затем (крадучись по его следу), гору времени и сил потратил — ещё и я, один как перст в пустыне, уложившись без малого в первую четверть века, чтобы кое-как замазать ещё одну сквозную дырку (навылет), сделанную тобою, моя ненаглядная, на одном из лучших пальто своего времени. — Тобой, я сказал... Вернее говоря, — вами, всеми..., кто нынче разговаривает на этом языке и называет себя «Россией». Или человечеством. — Это уж без разницы, кому как больше приглянётся. Короче говоря, глядите и завидуйте (сами себе): вот он, уже здесь — ваш новый король. Ещё один. «Король эксцентрики». Помимо всех прочих..., царей, царьков, узурпаторов, диктаторов и императоров..., — исключительно для тех, кто (кое-что) понимает.[7]:9


  Равным образом избежала эта книга и всех ожиданных трафаретов, прежде всего, жанровых и смысловых. Не разобравшись и не распробовав, можно сходу сделать ошибочный вывод, будто эта книга — очередная из серии «интеллектуального, эстетского чтения»: знакомство с забытым поэтом Серебряного века ради расширения своих, что называется, культурных горизонтов. И формат на первый взгляд тоже традиционный, состоящий из двух частей, обязательных для такого случая: вступительная статья (биография и характеристика поэта), а следом за ней — его поэтические книжки, сакраментальное «из/бранное», с какой-то изуверской непринуждённостью получившее от одного из авторов ещё один эпатажный лейбл«лучшее из худшего».

  — На самом деле, конечно, всё не так. И прежде всего, первая же попытка прочитать эту книгу вызывает читателя вовсе не на интеллектуальные выкладки. И не на желание пополнить свой культурный багаж. И даже не на деликатное обгладывание деликатесных литературных косточек. А — на путешествие внутрь собственной души и биографии, скажем, нечто вроде сеанса психоанализа — впрочем, в отсутствие психолога.

...А потом замолчал, — как Савояров... Сжёг книги и партитуры, как Ханон...
начало книги [8]

  Лиха беда — начало... Вот именно. Как раз начало книги производит впечатление тяжёлое и болезненное, поскольку первые её страницы — это обстоятельно изложенный, развёрнутый и подробный упрёк. Прямой и невежливый. Горький и заслуженный. Этот упрёк..., с одной стороны, он не адресован лично никому и одновременно адресован лично... каждому. Потому что мы, читатели, люди, человечество, постоянно присутствуем тут же, посреди текста и под ним. Потому что основная тональность авторского монолога построена на прямом (чтобы не сказать «лобовом») противопоставлении: «я-мы» (Ханон, но тоже и Савояров) и «вы», читатели (у Савоярова — зрители).

  Хотя нет, даже не «вы» — одна мысль о прямом диалоге с подобным ничтожеством претит автору..., а некие — «они», в третьем лице (и жаль, что в «едином и могучем» не нашлось ещё четвёртого лица, пятого или десятого). «Они», — чужие, посторонние, «не-дорогие», ничего не понимающие, «не заслужившие ровным счётом ни-че-го»; «они», которые топчут, плюют, забывают, размазывают и превращают в пыль.

— Иногда даже лагерную...[9]

  — Но кто же определил нас и заставил войти в это неприятное множество, которое незримо толпится под словом «они»? Никто. Мы сами. — Но что же мы такого сделали? Вот в том-то и дело, что как раз ничего, ровным счётом ничего не сделали... Просто мы жили, как принято. Обыкновенно. Изо дня в день. Ели, пили, ходили на службу, слонялись туда-сюда. И — не смотрели в ту сторону. Не читали тех строк. Не слышали тех нот. Короче говоря, занимались своими делами, как принято. Не поворачивая лица к тем, кто хотел что-то сказать. Пока ещё хотел. А потом замолчал, — как Савояров. А затем и ещё того хуже, сжёг книги и партитуры, как Ханон.[комм. 4] Казалось бы, на первый взгляд, курьёзная и слегка старомодная коллизия из типового школьного сочинения советских времён: «поэт» и «толпа». И кто бы мог подумать («двадцать лет спустя»), что всё в точности так и обстоит, как пишут наивные школьники в своих тетрадках. В клеточку. Или в линейку... Про эпоху, скажем, романтиков.

Или каких-нибудь киников с перипатетиками...
  — Короля играет окружение..., так говорят. Да-да, именно так: короля играет окружение, а король (вот хитрец!) ему только подыгрывает...
  — Однако, если в один прекрасный момент окружение вместо короля станет играть ублюдка – оно будет вместо короля иметь ублюдка, а сам король окажется прямиком – там, внизу, в выгребной яме.
  — Как, вы не поняли, мадам? Что может быть проще? Если вместо короля его окружение сыграет в преступника – король окажется на эшафоте... Если вместо Ницше его окружение играет в неизвестного и сумасшедшего философа – оно имеет вместо Ницше неизвестного сумасшедшего. И наконец, если вместо меня окружение играет моё чудесное отсутствие – идёт! – значит, оно получит моё чудесное Отсутствие.
    — Вóт вам ещё одна маленькая история со счастливым концом...[10]:679
Юр.Ханон,  главка 555-х : «Демонстрация» [11]  ( 1996 )

  — На самом деле, можно напрасно не иронизировать. Всё тáк..., всё в точности так, как пишут в школьном сочинении: есть поэт. «Он». И есть толпа. «Мы». И главное, иной раз диву даёшься, до чего же просто работает этот старинный скрипучий механизм, буквально по инерции, и каждому под силу запустить его (даже ребёнку!). Небрежно подтолкнув рукой. Или даже ногой... Как оказывается, это несложное действие равно доступно в любую эпоху, в савояровскую ли, в ханонскую (не считая сеньора Данте с прочими Шубертами и Кафками)... Каждое маленькое личное безразличие..., невнимание к уникальности человеческого дара, который пытается жить или (вы)жить рядом с нами, тонким ручейком вливается во множество точно таких же маленьких безразличий и, подобно капле известной жидкости, совершает удивительное разрушительное дело: и Савояров, и Ханон (имена в данном случае совершенно условные) становятся — сквозящими дырами времени, потерянными и забытыми ещё при жизни.

...в руках у щёголя — цилиндр и перчатки, в кармане — вялая хризантема, а на лице его — какое-то специфическое... двусмысленное выражение...
взмах руки...[12]
Подумаешь, какая важность, — «и не таких забывали».

  Вот это разделение на «я» и «они», которому поневоле причащается всякий открывший книгу «для из/бранных», и производит столь тягостное впечатление, едва погружаешь глаза в первые строчки вводного текста, доверчиво забредя под заманчивый взмах руки Михаила Савоярова, щёголем глядящего со старой афиши.[13] В руках у щёголя — цилиндр и перчатки, в кармане — вялая хризантема, а на лице его — какое-то специфическое... двусмысленное выражение, которое нам уже, кажется... не понять.

  Мёртвый клоун... Автор ведь честно предупреждал — этот маленький пирожок крутовато посолен — и первые десять-двенадцать страниц его оркестрового вступления глотаются с явным трудом.

Слишком уж не бравурная это туш.       
          И даже не марш (прощание славянки)...

  Но не только потому, что мы, читатели, поневоле оказались поставленными в позу отрицательных героев этой истории. Тяжелее всего в этом чтении не то, что читатель, мало-мальски способный к эмпатии, неизбежно воспринимает на свой маленький личный счёт — всё, что автор адресует условно-всеохватывающим «им», презренному племени без рода и сознания. И даже не то, что кое-кому, читая увертюру книги, становится стыдно — за себя.

Лично.

  Пожалуй, тяжелее всего было другое: единожды попытавшись представить себе, чтó пережил автор, чтобы тáк себя ощущать и тáк писать о своих ощущениях. Потому что этот текст — автопортрет и автобиография, насквозь трагические от ощущения пронизывающего одиночества, «прозрачности» и ненужности автора этому миру — в любую из его эпох. Почти всё, что Ханон говорит о Савоярове, он говорит и о себе, и о ком угодно из числа «себе равных» (высоких инвалидов, по его терминологии).

— О «слишком» неудобном, неуживчивом и независимом характере.
— О том, как пропадают не только на фронте и в лагерях, а посреди Москвы и Питера.
— О превращении жизни в пустоту, музыки в тишину, а книги — в пепел.
— О том, сколько зла и потерь приносит привычное человеческое обывание.
— О том, что потребление и потребительство — путь ко всеобщей заурядности.
— О том как приговаривают... не к расстрелу, а к — молчанию (вот уж доподлинно: «двадцать лет без права переписки»).
— О ярком, экстремальном творчестве, так и оставшемся «неизвестным, непонятым и непонятным».
— О внезапных открытиях, провалившихся в никуда, в зловонное болото мелочной суеты.
— О том, как ясно видел Савояров/Ханон своих «великих» современников
— И о том, как они, «ничтожные», в упор не видели — его, «презренного куплетиста»...

 Не скрою, — надоело петь...
 Мне надоело петь в мажоре,
 Пою, а шапки все на мне
 Горят как на базарном воре...[14]


Мх.Савояров: «Тональность»  
(из сб. «Стихи я»,
1919)
Этот мортиролог можно продолжать...,       
          он — (почти) бесконечен.

  Здесь, между слов и кроется главная силовая линия этой двойной жизни «сто лет спустя». Ровно потому Ханону и удалось так сильно и точно написать про Савоярова, что он говорил про себя. От головокружительной густоты текста, от постоянного сочетания несочетаемого, от съединения неожиданно-остроумных формулировок и глубокого трагизма заключённых в них мыслей и делается читателю не по себе; настолько крепко не по себе, что, кажется, и — сам бы нырнул в первое попавшееся углубление, спрятался в какую-нибудь дырку, чтобы только не слышать, не думать, не представлять, каковó живётся художнику...

Лицом к лицу с ней..., с пустотой.
  — Само собой, я не питаю никаких (или почти никаких) иллюзий..., на этот счёт. Равно как и сам не питаюсь никакими иллюзиями..., в том же направлении. Мне отлично известно, что ещё одна книга (к тому же, запоздавшая на добрую сотню лет) напоминает пятую ногу от знаменитого серванта Сервантеса, — тем более, находясь здесь и сейчас, посреди велiкой страны, где ныне в моде читать & по’читать только надписи на пачках ассигнаций, да и то ворованных, желательно. Причём, без зáпаха...
  — Так вóт, значит, о чём я и толкую..., снова и снова, и не устану повторять, пока рот сам не закроется. От времени. Здесь и сейчас... — Эй, смотри же скорее сюда, моя неприглядная Родина. Сегодня у тебя появилась редчайшая возможность. Да, это я сказал: редчайшая возможность (узнать)... — Всего лишь узнать, всего лишь о том, на что же ты имела странную роскошь плевать весь пред’ыдущий век..., а также — весьма увесистую часть нынешнего. Впрочем, и тем дело наверняка не кончится: потому что впереди (чтобы не сказать: спереди) ещё остаётся небольшой огрызок..., прошу прощения, довесок жизни (твоей жизни, само собой), когда ты продолжишь своё достославное занятие..., и будешь сызнова плевать, плевать и плевать... — вплоть до той красивой поры, пока, наконец, и сама собственной персоной не скроешься из глаз под очередным вселенским плевком.
  — Так было. И так будет ещё не раз..., и даже не сотню раз. — Как Савояров, внук короля твоего — говорю тебе это. Молча говорю. С закрытым ртом..., как и полагается в таких случаях.[7]:9-10


  Правда, через несколько страниц читателю становится немного полегче, потому что автор, покончив со счётами, переходит собственно к сюжету книги и жизни Михаила Савоярова, чуть меняет гнев на милость и — всё-таки снисходит до разговора с тупым и безразличным миром... и с нами, читателями: раз уж пришли, так и быть, слушайте, пустоглазые.[комм. 5]

Друг мой, сядем на бревно,
Перед долгою дорогой...
Нам бревно дано одно,
И оно ― судья нам строгий...
 Ну, давай начистоту,
 Скажем, как пред аналоем,
 Паразиты мы с тобою,
 Оба канем ― в пустоту.[15]


Мх.Савояров: «Переход»    
(из сб.«Вариации Диабелли»,
1919)

  Продолжая начальную тональность, и в этой части Ханон, ничуть не скрывая своих намерений, тоже пишет не только о своём деде, но и о самом себе — «всегда один, всегда отдельный...», «артист-анархист», «аристократ под маской дворника», «сначала много болел, а потом превратился...», «аристократизм чести», «внутренний король неизвестной земли», не желающий — никогда — жить по чужим законам, Высокий Инвалид, полвека создающий (книги, партитуры) и сам же их уничтожающий... (как говорится, «у нас самообслуживание»: я тебя породил, я тебя и...)

  — Не особо рассчитывая на потомков, Ханон одним махом кисти баталиста набрасывает обе творческие биографии: и свою, и деда Савоярова. Благо, жребия — кому пропадать, а кому оставаться в памяти — бросать не пришлось, потому что остаться или пропáсть они могли — только оба и вместе.

— Король, помноженный на короля.

  Поистине, это сиамская книга, она не имеет прецедента — по уровню своего проникновения и прорастания одного в другого.[комм. 6] Во всяком случае, другого такого примера я не припомню... Двуединство двух авторов, двух королей и двух смертников (мёртвых клоунов) пронизывает весь текст и подтекст. Отделить одно от другого (или одного от другого), как кажется — напрасный труд. Во всяком случае, без хирургического вмешательства здесь ничего не добьёшься.

 — Не раз, словно бы морщась от зубной боли, я спрашивал у него:
      «скажи, дружок, и не противно тебе было после всего — ещё и веселить весь этот скот?..»
 — И он, отчего-то отвернувшись в сторону, ответил:
      «с тех пор я бил их по лицу, я не смешил, а они веселились. Вот когда я понял, что́ им смешно...»

  Кажется, они и в самом деле оказались единственно возможными собеседниками друг для друга (стойкое ощущение, что ни Савоярову, ни Ханону других собеседников за целый век так и не отыскалось, прибавляет изрядную порцию горечи к их фамильному рецепту). Невесёлую савояровскую судьбу — судьбу человека, по «дедушкиному рецепту» всю жизнь хранившего «за зубами, в сундуке, под замком» всё, что имело для него самого смысл и ценность; человека, стёртого из истории культуры так надёжно и аккуратно, «словно вся его жизнь и была задумана только ради будущего пустого места»...[7]:59 — Ханон подаёт настолько изнутри, как будто бы «собственноручно» пережил её в шкуре (смокинге) деда.

 Две вороны в грязной луже 
 Моют перья и бока.
 Боже мой, ну чем я хуже?
 Лучше ведь, наверняка![16]


Мх.Савояров: «Сравнение»  
(из сборника «Стихи Я»,
1904)

  Собственно, так оно и было. Наверняка. И в этом нет ни малейшего сомнения, — в самом деле, он её пережил: если не саму последовательность событий, так вызванные ими чувства, ощущения и мысли, — поскольку наблюдал натуру и свойства деда, по собственному признанию, «особенно наглядным» способом, изнутри...

  И отношение Савоярова к зрителям, как его описывает Ханон, — такое же, как и отношение Ханона к нам, читателям, которым он точно так же знает цену...[комм. 7]

  Но отсюда вовсе не следует вывод, будто это какой-то по(ту)сторонний текст, лишённый конкретного применения. В книге есть всё, что необходимо для произведений подобного жанра: и эпоха, и история, и литературная традиция, и предшественники, и наследники... Однако обставлено и сделано всё так, словно бы этот текст — просто непринуждённая causerie, и летучее остроумие автора не даёт читателю состроить слишком глубокомысленное лицо, когда автор посвящает его в тонкие детали и мельчайшие подробности савояровской эпохи и жизни. Литературная игра с Серебрянным веком, будь то Александр Блок или Василий Розанов, присутствует в иронично-цитатной прозе внука столь же обильно, сколь и в поэзии его деда.

...Михаил Савояров, одна из последних фотографий бывшего короля эксцентрики (разбитое окно)...
Внук Короля (1933) [17]
И та, и другая связаны из тугих узлов...

  Но главное..., главное, что находит себя посреди строк и в узком пространстве между ними, — отнюдь не собрание или собирательство редких исторических фактов, примет времени или литературных отсылок. Автор — не коллекционер и не хранитель, не архивная крыса и не библиотечный суслик. Какими-то неправдами на ограниченном пространстве предисловия ему удаётся сделать нечто... несравнимо и несравненно большее: ему удаётся совершить настоящее волшебство, материализовавшееся в одной из иллюстраций книгисобрать затёртое временем и расколовшиеся на множество осколков лицо, судьбу, творчество. Именно этим словом — «волшебство» — охарактеризовал посмертное возвращение деда и сам автор, охарактеризовал всё с той же ядовитой иронией, которой пропитан весь текст. Да только... — какая уж тут ирония, когда и в самом деле — сработало волшебство, и из разлетевшихся осколков старой стеклянной фотопластинки, спустя почти сто лет... — внезапно — возникло лицо.

Живое лицо.

  Возникло..., чтобы тут же — расхохотаться..., потому что только так, сквозь призму невесёлого, почти чёрного смеха умел Савояров смотреть и на окружающий мир, и на себя самого, и — на всё остальное, на что глаза бы его не глядели.

Последнего, к сожалению, было слишком много.

 От Александра до Иосифа...
 Вся жизнь как жито. Вся прожи́та. 
 Прошло сто лет. И я прошёл.
 Как виселица. Будто ― кол...[18]


Мх.Савояров: «Ожидание»  
(из сб.«Стихи
Я», 1940)

  Стихи М.С. (равно как и проза Ю.Х.), — лёгкие, смешные и неожиданные, они производят впечатление безвоздушных, то и дело испытываешь резкий подъём или падение в лифте..., — однако начинка этого пирожка, кажется, нелегка и невесела до предела... Особенно в тех невесела, которые возникли в многочисленные каннибальские времена, которыми столь богато одарила его жизнь — первая революция, первая война, вторая революция, вторая война, пресловутые тридцатые годы... Затем — и того паче: тридцать седьмой...

Наконец, сорок первый, последний...

  Но и без войн с революциями савояровский взгляд на мир не многим веселей. Особенно это бросается в глаза, конечно же, на фоне того, чéм (или кéм) он был. — Шансонье. Артист варьете. Кафешантанный балагур. Юморист-куплетист. Наконец, король... Король эксцентрики. Короче говоря, тот, кто сделал своей профессией — развлекать. Веселить. Смешить... дó смерти...

Трагический клоун, не иначе.[комм. 8]

 Там цвели иваны-чаи,
 И цвели там молочаи,
 И ещё там цвёл молочник,
 И стоял там молочайник,
 Из него торчал цветок,
 Толстый, словно молоток.[19]


Мх.Савояров: «Молчальник»  
(из сб.«Не
Врастения», 1921)

  Иногда внутренние (и даже внешние) миры деда и внука рифмуются до удивительных и забавных деталей. Вот одна из них, которая сразу бросилась мне в глаза: на страницах своих черновиков дед собирает гербарий из иронически засушенных цветов (именно таков стихотворный сборник «Не в растения») за полвека до того, как его внук на самом деле превратит своё жизненное пространство — в оранжерею, удивительный замкнутый сад, подчиняющийся единственному закону — иронической фантазии садовода, создающей лысые кактусы без шипов и цветы невозможных оттенков. Абсолютно во всём — в ботанике ли, в литературе или музыке они оба — и дед, и внук — творят свой собственный мир, живущий — причём, буквально живущий! — по их законам. Будучи высшего сорта художниками, они оба чувствуют себя комфортно только в роли демиурга, творца средних миров. А будучи к тому же ещё и наследными принцами, они законодательствуют и в своих внутренних королевствах, ибо — кто же ещё, если не они?..

  Если бы их ботанические увлечения, сложенные и промазанные в виде бутерброда, и вправду подарили нам отдельное иллюстрированное издание «не-в-растении...(й)», — то за такой синтетический подарок не грех бы и ещё разок повертеться на сковородке, ощущая себя «толпой» и безмозглыми «кретинами»...

...русский Шумахер, — вот уж дудки...
деда-пета (1880-е) [20]
Оно того стóит...

  Родословная деда важна для Ханона необычайно. Впрочем, сразу оговорюсь, я имею в виду вовсе не ту родословную, которой любят размахивать декоративные казаки-разбойники или лубочно-столбовые дворяне новейшего времени. Для Ханона генеалогия — далеко не такая линейно-кровная вещь, как могло бы показаться на первый взгляд. Туда же, например, в ту же умо-зрительную родословную Михаила Савоярова по самую шею вросла и массивная фигура Петра Шумахера, легендарного «певца царя Авгия», «деда-петы», напрочь заслонившая фигуру «природного» отца-купца Соловьёва. Пожалуй, теперь остаётся только мечтать о том, чтобы невероятная история шумахеровского конверта с тайным литературным наследством переросла «спустя десяток шагов» — в новую книжку, «русского Шумахера»,[комм. 9] ведь этот конверт — тоже семейный королевский архив, фамиль(яр)ная реликвия...

Чтобы не вспоминать ещё раз о легендах...

  И даром... что уже больше ста лет минуло, как зашёлся оный конверт дымом и развеялся пеплом, ведь на то и существует настоящее творчество, создающее миры. Не только — «и не таких забывали», но и — «не таких воскрешали», выуживая из реки забвения, из болота запустения...

Казалось бы, какая ерунда и малость,
     А ведь из-за неё ― вся жизнь не состоялась...[7]:10

  И пожалуй, последнее слово из этой серии: о генеалогиях, аналогиях и прочих трилогиях...

 Маша, Маша, что за ляпсус, 
 Ты беременна опять,
 Почему в тетради клякса,
 И не убрана кровать?..[21]


Мх.Савояров: «Ошибочки» 
(из сб.«Наброски и отброски»,
1908)

  Если у месье Ханона вскладчину с таким же месье Савояровым имеется одно на двоих раскидистое (чтобы не сказать «развесистое») семейное древо, то и книга эта — тем более не сирота. И у неё есть свои родственники, предшественники, даже предки, с позволения сказать, — и она тоже вписывается, встраивается, врастает в семью предыдущих книг Ханона (число им тьма, не возьмусь сказать: сколько их там), посвящённых — Скрябину, Ницше, Сати, Алле и даже Кафке, если не ошибаюсь... — Названия этих книг, и невидимые цитаты из них обильно растворены и исчезли там же, в сто’страничном предисловии — словно в едкой кислоте. И все эти «персонажи» — на деле совсем не персонажи, они присутствуют в тексте словно свидетели, этакие волхвы..., или шестикрылые серафимы над покачивающейся колыбелью будущего короля эксцентрики. И называю я их тут совсем не всуе... и не ради послужного списка, но потому только, что все они — тоже несомненная часть «семейной истории». Александр Скрябин, Эрик Сати или Альфонс Алле — несомненные предтечи и родственники, пусть и духовные, а не кровные, но «зато» куда более близкие, чем пресловутая «соловьёвская родня».

...лицо, испортившее Савоярову его последний куплет...
одно... поколение [22]

  Именно что!.. — предтечи...[комм. 10] Несмотря даже на тот факт, что все они, перечисленные здесь — почти ровесники, отличающиеся друг от друга не более чем на поколение... Страшно представить, но ведь все они родились в тесном промежутке времён, и разница возраста, скажем, между Сати и Савояровым составляет всего-то девять лет, а пресловутый товарищ Ленин, испортивший «королю эксцентрики» всё представление, — попади он каким-то случаем в эту тёплую компанию, оказался бы — далеко — не самым старшим.[23]

Скорее, даже напротив...

  Конечно, я вполне отчётливо отдаю себе отчёт, что все мои слова сегодня имеют вид — ненаучной фантастики, почти сюрреальной. Сколько уже раз произносила я здесь: читатель, читать, вчитываться, понимать..., отлично зная, что нынче все эти слова превратились в собственные призраки. А некоторые стали даже — обычными оборотнями. «Писатель, издатель, читатель...», словно роли из старой ходульной комедии масок у дна», вероятно, её название). — Когда «читатели» уже давным давно ничего не читают (слишком много буков!) а издатели — и вовсе превратились в свою полную противоположность, ничего не желая издавать, пока им за это не вручат & всучат объёмную пачку денег... как следует, тем самым поддержав и продолжив не только круговорот вещей в природе, но и всемирно-коррупционный принцип «воздаяния». Впрочем, оставим пустые речи...

  Само собой, такая сложная и прецедентная книга, находящаяся за пределами жанров и стереотипов..., всерьёз говорить о ней, что её «прочитают» или «поймут» — выглядит почти издёвкой..., но над кем? — Да над тем же самым воображаемым читателем, которого с самого начала втирает в грязь неумеренно строгий автор. И даже я сама уже готова уподобиться ему, посыпав голову пеплом и отправив себя (в составе дружной толпы современников поэта) вдоль по Владимирке.

Куда Макар телят не гонял...
  ...Взгляните на этих, с позволения сказать, «издателей», лишённых остатков человеческого достоинства и даже намёков на стыд; взгляните на одутловатые витрины, в которые они помещают доверенные им чистейшие создания, аккуратно украшая их своей фирменной грязью. Возьмите некоторые каталоги самых изысканных современных произведений, и вы сразу увидите, что заставляют их претерпевать этот коммерческий скот.
  Фу-фу-фу-у! Стыд их должен был бы замучить до полусмерти. Но – как бы не так!
    – Коммерция! – скажете вы?
    – Деловая жилка! – повторите вы?
  Уф-ф! Всё это более чем чревато для человека моего возраста или телосложения, и я буквально задыхаюсь от этого гнусного потребительства и гнилостной меркантильности...[3]:436
Эрик Сати,  из статьи «Простенький вопрос»  (1920)

  И только там, на станции назначения, постепенно приходит более ясное понимание: для кого или для чего была написана эта слишком особая и слишком особенная книга, — книга для немногих. Причём, настолько немногих, что даже её крошечный тираж, — конечно, не тот, который изначально предполагался автором («...два-три роскошно отпечатанных экземпляра»), а ныне существующий, из которого мне каким-то волшебством досталась одна огненная книжка, — так вот, даже этот крошечный тираж едва ли не в десять раз превышает человеческие возможности нашего времени. — Книга, по выражению автора, которая придумана и сделана, чтобы «зашить зияющую дырку на пальто Серебряного века»... Сколько же, — хотелось бы спросить, — профессиональных портных найдётся здесь и сейчас, чтобы оценить эту работу, несомненно, haute couture. Пожалуй, повешу этот вопрос в воздухе, чтобы тотчас — забыть о нём...

 Видит бог, я не философ,
 Я не молод и не стар.
 Паровозы пар пускают,
 Выпускают. И впускают.
  Кто их знает, паровозов,
  И зачем весь этот пар...[24]


Мх.Савояров: «Воксальное» 
(из сб.«Посиневшие философы»,
1917)
Как бывало уже не раз...

  И чем дольше тот сáмый читатель вчитывается в этот обращённый (не) к нему монолог, каждая строчка которого умна, смешна, горька и точна, тем сильнее и жёстче ощущает он, что на место стыда (за себя) и боли (за этих двоих) приходит..., страшно сказать, — зависть. Именно так, я ничуть не оговорилась, — натуральная жгучая зависть к тому пониманию цельности и смысла жизни..., — жизни деда и своей собственной. К тому пониманию, которое пронизывает буквально каждую строчку Ханона.

— Зависть к его исключительному чувству судьбы.
— Зависть к пониманию скрытых и явных смыслов событий и со-Бытия.

  Ханон не просто знает и с жестокой увлекательностью рассказывает историю своей семьи — вплоть до несчастного принца и ещё дальше (что само по себе способно впечатлить многих «читателей», многих из нас, — плоть от плоти страны, — не помнящей ничего, потому что годами тáк приучали железной рукой — не помнить, и забывать). Для него вся эта семейная история — отнюдь не мёртвые строчки справки на пожелтевших страницах исторических справочников, а абсолютно живая, сегодняшняя и каждодневная практика, работа, дело; жизни разных поколений рифмуются, превращаясь в судьбу; личное существование каждого — даёт смысл остальным и получает свой смысл от остальных... К родству кровному немедленно прибавляется родство духовное. И каждый из них — в этой уходящей назад цепочке поколений — понимает про себя — гдé его место и ктó он такой. Вот этому сквозному, действенному и действительному ощущению смысла и стоило (бы) позавидовать.

Чтó я, собственно, и сделала, без лишних слов...

 Что за дикий разговор?
 Странная охота, ―
 Выйду с фонарём на двор,
 Среди бела дня,
  Может быть, найду кого-то,
  Может быть ― меня?..[25]


Мх.Савояров: «Дивоген»  
(из сб.«Посиневшие философы»,
1916)

  Эта осмысленность всегда была и есть абсолютно во всём, за что брались эти странные люди, дед и внук. А следом за ними — и в этой книге становится осмысленной каждая точка, каждая цифра, каждая буква и ссылка (и тридцать раз прав автор тиражного после’словия Псой Короленко насчёт того, что даже именной указатель в книге — отдельная загадка и наслаждение; здесь всё — отдельное удовольствие, и любая деталь — совершенно органичная часть эксцентрического целого).

Собранного из осколков...

  И ровно та же осмысленность, ощущение судьбы и понимание своего в ней места — становятся основанием для проникающего диалога деда и внука. Диалога, для которого, на самом деле, не нужно никаких слов. А раз не нужно никаких — то сгодятся любые: горькие шуточки (через век) и каламбуры, странные гримасы и жесты издалека, большие знаки и маленькие значки... Король эстрады, умевший рассмешить всякого, наконец-то, (после всего!) и сам встретил человека, между прочим, — своего внука, — над мрачноватыми шутками которого он, должно быть, и расхохотался на той... разбитой фотографии 1933 года.

Чудом склеенной по частям...

  Во всех своих книгах Ханон работает в единственно приемлемом для него жанре — жанре первооткрывателя. Небрежно примерив на себя старый как мир «фрак Колумба», он открывает для читателей своеобразный колумбарий или кунсткамеру, — состоящую из персон и персонажей, которых мы прежде совсем не знали...[26]:58 или, по крайней мере, которых не знали — такими. Однако работает он всегда — в паре, в диалоге, дуэтом (согласия или несогласия, — это уже дело десятое) — и с Михаилом Савояровым,[27] и с Эриком Сати,[28] и с Альфонсом Алле,[29]:604 и со всяким другим, кого бы я позабыла здесь перечислить...[30]

Слегка оглянувшись назад...

 Сократ сокрыт. Сократа нет.
 Сократ болван! Сократ поэт!
 Сократ лежит (а ведь стоял!)
 Сократа нет, Сократ упал.
 Сократ испил, Сократ сказал,
 Сократ познал — и не познал!
 Сократ сопел, Сократ мычал,
 Какой кошмар! Какой скандал![31]


Мх.Савояров: «Сокрыт»   
(из сб.«Посиневшие философы»,
1917)

  Отдельные главы..., точнее говоря, — главки прозаического предисловия щедро пересыпаны — словно молотым перцем или петушиным зерном — краткими цитатами, односложными скетчами и — савояровскими стихами, затем педантично перечисленными, поименованными и инвентаризованными в финальном индексе книги, — в результате чего оглавление само по себе уже превращается в наглядное место встречи двух вселенных, двух экстремальных художников, деда и внука.

На самом деле, ни разу не встречавшихся...[комм. 11]

  Не говоря уже о том, что указатель имён и оглавление книги — казалось бы, чисто технические разделы, — становятся очередным поводом для литературных выходок и лингвистической импровизации. Вместо будничного и вполне ожидаемого окончания (как во всех нормальных изданиях) читатель попадает в отдельный аттракцион: то ли королевство кривых зеркал, то ли царство теней, где все (и живые, и мёртвые) дружно упражняются по части изощрения остроумия и словесной эквилибристики. И здесь снова царит вечный клоун...

И — ни минуты покоя утомлённому разуму...

  Пожалуй, здесь придётся только посочувствовать тому самоубийце (из числа профессионалов, конечно) попытается всерьёз определить это произведение, чтобы отправить его на одну из обычных библиографических полок. К такому семейному дуэту мудрено подступиться с голыми руками и — со стандартным литературоведческим набором инструментов анализа и сравнений.

Разве только — под общим наркозом...

  Заканчивая эту повесть, пожалуй, остаётся только развести руками фирменным жестом Сократа, ибо про такую историю таких двух королей может быть понятно только одно: она уникальна.
  Она штучна.
       Она избранна.
             Как и они оба, эти двое из ларца,
                      «избранные из бранных...»

  И напоследок ещё раз (надеюсь, последний) обернусь назад.
        Точнее говоря, — наверх, к первой странице...

  Исключительно ради того, чтобы повторить. И подытожить...

...Совсем как в басне...[32]

  — Начиная чтение, — я сказала, — читатель вынужден рассердиться или, напротив, спрятать глаза от стыда за добровольную причастность ко всему человеческому (слишком человеческому), невольно ёжась от историко-социальной неловкости за всё, что вершили и вершат те, кого автор припечатал отчуждающим в’местоимением — «они».

 Благодарю тебя я, стоя на коленях,
 Ах, господи, опять ты всех опередил!
Пока кривлялся я, и пел на сцене,
Ты несколько ненужных поколений 
Пришёл, увидел, перебил...[7]:141


Мх.Савояров: «Война»     
(из сб.«Вариации Диабелли»,
1916)

  — А заканчивая чтение, — я говорю ещё раз, — он ловит себя на жгучей зависти к тому уникальному пониманию самих себя, своей судьбы и своей ценности, которым обладают «они», эти двое.

В отличие от всех нас..., «остальных».

  Благодаря этому пониманию они, эти двое, так непринуждённо беседуют.

Между собой. Но не с нами.
Нет...

  И их негромкие голоса — без малейшего усилия — перекрывают суету повседневности. Шум времени. И даже надсадный вой немецкой бомбы, падающей на Москву 4 августа 1941 года.

Как говорил один мой старый знакомый :
...эти двое составляют прелестное трио...,
               даже в полном одиночестве.[3]:544

  А ещё..., ещё читателю, закрывая (прочитанную) книгу, становится бесконечно жаль, что опять — всё кончилось. И поверх всего остаётся саднящее чувство потери... — Михаила Савоярова. Юрия Ханона. Но прежде всего, — самого себя, конечно.

 Я пришёл как все другие,
 Странно, дико, невзначай...
 Здравствуй, матушка Россия, 
 Здравствуй и ― прощай.[33]


  Хотя нет (поправлю себя в последней строке)..., главным послевкусием остаётся, всё же, — благодарность.

  Благодарность — за этот редкий, редкостный подарок, — какой не всякие сто лет случается.

Пускай и незаслуженный.
Подарки ведь только такими и бывают...


Анастасия Икар   
      &
 Хх
      ( май 220 )









Ком’ ...ментарии

...и что за неприятное лицо у этого комментатора...
лёгкий комментарий [34]


  1. Итак: имя прозвучало. Анастезия Икар. Точнее говоря, Anastassia Hecquard — выдающийся..., и даже дважды выдающийся театровед, филолог, франкофон, филер, лингвист и мимикрист. Биографическая справка о подателе сего листа прилагается отдельно. Или не отдельно. Или не прилагается. Как говорится, на всё оное токмо воля божья. Или — его коровки, на худой конець...
  2. На всякий случай (не) прошу прощения (у читателей и/или) автора. Разумеется, этот тест претерпел (на всех своих стадиях и этажах) суровое вмешательство моего безымянного пальца. А иногда даже — указательного. При том, что это не было само...управством. Даже на первый взгляд. При тексте рецензии, который я получил от автора по почте *(напомню, её имя Анастезия), было приложено несколько фраз, одна из которых предоставила мне все права первородства. И вот они, (обои вместе) привожу их здесь полностью и без изменений.
    «Надо ли уточнять, что в прилагающемся текстике ты можешь всё выбросить, или всё вставить, или всё исправить...»
     Таким образом, едва взявшись за работу, я сделал вид, что воспринял обращение буквально. И с полным основанием находился в своём праве, как цесарь, тиранн или, на худой конец, аллигатор. — Ничего не выбросив, многое чего вставив (мечта поэта!) и, наконец, всё исправив. Таким образом, в первой же публикации читатель сразу получил «издание второе, дополненное и исправленное», а также «улучшенное и доработанное». — Именно так. И я сейчас не стану трудиться (напрасный труд!) каждый раз отделять плевелы от плевал, а козлищ от козней, чтобы пояснить & показать НА ПАЛЬЦАХ: где кончается авторский текст, а где начинается Его — дополнение и исправление.
     Поскольку начал я оное — с первых же слов, которые значились на присланной странице, а закончил — последними. Например: в первоначальной редакции (журнала «Звез Да» или «Не Ва», точно не припомню) название и подзаголовок этой рецензии выглядел несколько иначе: «Королевский дуэт» ( читательская реплика ). Однако со временем почему-то утратил часть своего первоначального оба...яния, превратившись в то, с позволения сказать, жалкое подобие самого себя, которое и сегодня можно наблюдать в начале (вернее говоря, наверху), крупным шрифтом посреди этой страницы.
     Глядя на этот слегка странный заголовок..., в качестве совсем уж отдалённой ассоциации можно было бы припомнить ещё один маленький пустяк, «Дуэт двух людей» (на стихи А.А.Фета). Маленький музыкальный номер (один из двух), какой-то неправдой избежавший карающего ножа режиссёра-кинолога А.Сокурова, (вполне справедливо) решившего очистить мир от моей музыки (пускай и не не в первом, но — во втором своём фильме). Несомненно, в оставшемся далеко за кадром названии «Дуэт двух людей» содержалась некая высшая тавтология, которую хотелось бы повторить и здесь. Сегодня. Или хотя бы — вчера, на крайний случай... — И вот, приоткрыв напоследок небольшую жёлтую книжку, не без некоторого удовлетворения я снова перечитываю три короткие строчки на странице №434,
     «...бережно сохраняя философское выражение лица, <он> удалился, покорно бормоча себе под нос: Да, мы всё сделаем как Принцы!.., как два принца...»
     И даже этот дуэт (не считая среднего), — я надеюсь. Напоследок...
  3. Автор рецензии вполне осведомлён, точнее говоря, он (она) хорошо знает, о чём говорит. Прошу прощения, если выражаться корректным языком из конвенционального словаря, она обладает развитой компетенцией в данном вопросе. — Но не более того.
  4. Впрочем, как следует из сто’страничного текста предисловия книги, и Савояров-старший также не был чужд творческой пиромании. Во всяком случае, первая половина его стихотворных текстов была предана возгонке на заре советской власти, а вторая половина — должна была отправиться следом сто лет спустя. Таким образом, выставленный на обложке термин «избранное из бранного» имеет ещё одно значение, нечто вроде «исхищенного из пепла».
  5. Несмотря на слегка косвенную речь, эта дивная, хотя и несколько «пустоглазая» метафора (о читателях и почитателях) не принадлежит стилý автора книги. Но только перу автора — рецензии. Говорю это не слишком участливо, но вкупе со всей анастезией, на которую только способен. — В последнее время...
  6. Пожалуй, единственным «прецедентом» здесь является сам Савояров-младший, все (...опубликованные, — придётся здесь добавить) литературные работы которого и представляют собой разные варианты «сиамских книг», сделанных не только в тесном диалоге (как было, например, ещё в романе «Скрябин как лицо»), но и — в прямом соавторстве. Об этом, собственно, он и сам пишет на странице 95 своего предисловия: «В точности таким способом я работал, к примеру, с прелюдиями Скрябина, а затем (говоря почти без пауз), с французскими текстами Альфонса Алле, Эрика Сати и даже Фридриха Ницше, «переводя» их для начала с русского на русский, а затем — ещё и с несовершённого на совершённый. И что? В результате такого, с позволения сказать, со’трудничества появился «Альфонс, которого не было», затем точно такой же Сати <которого тоже не было>, Нитче..., и вот, теперь, за ними последовал ещё и Савояров — отныне избранный из избранных». — К сказанному автором, пожалуй, можно добавить только одно: в последней книге означенный симбиоз двух авторов (двух королей) достиг высшей степени. Даже выше (и глубже), чем это было в «Воспоминаниях задним числом».
  7. Разумеется, не всегда «отношение Савоярова к зрителям» было таким же, как и «отношение Ханона к нам, читателям». Равно как и упомянутое «отношение Ханона к нам, читателям» тоже не всегда было таким же, как сегодня. В этом легко убедиться, например, взяв в руки написанную четверть века на зад книжку «Скрябин как лицо». При всей общности тона, жёсткость постановки вопросов (и ответов) отличается весьма чувствительно. И здесь нет никакой тайны. Всякий предмет существует во времени. Савояров (как типичный инвалид) очень поздно созрел как личность. Равно как и надежду он потерял не сразу... Потому-то «отношение Савоярова к зрителям» стало таким же после его тридцати пяти лет, скажем, — ко временам его наибольшей популярности и «Луны-пьяны!» — А затем, после 1917 года, уже бравые сограждане поэта приложили массу усилий, чтобы продвинуть его ещё дальше — за черту возможной коллаборации. И чистый случай, что эта черта сразу же не оказалась где-то между Колымой и Стиксом.
  8. Отчасти, это напоминает главный образ «чёрного Пьеро», на котором «выехал» (из-за кулис) Александр Вертинский. Но только не на сцене, а в реальной жизни. Без игры в маски. И без грима.
  9. Об этой бес...прецедентной книге (под названием «Русский Шумахер», если кому непонятно) Анастасия знает от меня лично. Думаю, без такого пояснения этот пассаж останется совсем тёмным. А с пояснением — тоже останется, но не совсем.
  10. Как уже было сказано выше (а также в верхах), они хотя бы уже потому предтечи, что обладают несомненным правом первородства. Обе три савояровские книги (разумея «Внука Короля» и «Избранное изБранного») появились последними, заведомо позже, чем все остальные перечисленные здесь опусы — от Скрябина до Альфонса.
  11. Здесь нет никакой мистики или тонкого намёка на толстые обстоятельства. Михаил Савояров погиб в августе 1941 года, за 24 года до рождения своего внука, Савоярова-младшего. Впрочем, даже если бы «король эксцентрики» пережил ту войну, их встреча была бы проблематична: в год, когда внуку исполнилось 11 лет, ему стукнуло бы цельных сто. Очень редко когда люди живут столько, но короли — никогда.
          — Если не ошибаюсь...



Ис’ ...сточники

...опять они уезжают прочь, эти чортовы французские трубачи...
и опять они отъехали [35]

  1. Михаил Савояров. «Не всегда», отрывок (1903) из сборника «Сатиры и Сатирки». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.224.
  2. Иллюстрация — Анастезия Икар (Настя Сахновская-Панкеева), портрет лица при знаках отличия. Фото: Юр.Ханон, ас-206.</small>
    .
  3. 3,0 3,1 3,2 Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр.
  4. Антон П.Чехов. «Дядя Ваня» (сцены из деревенской жизни в четырех действиях). — Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895-1904). — Мосва: Наука, 1986 г.
  5. Людвиг вон Бетховен. Opus 120. 33 вариации на тему Диабелли. До мажор. 1819-1823 гг.
  6. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Кризы и репризы»: «Осенило» (1906).
  7. 7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  8. ИллюстрацияЮр.Ханон. Окончание первой (второй) книги Михаила Савоярова и о нём: «Внук Короля» (с’казка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г. 26 мрт 219, на фотографии последний экземпляр, передняя часть книжного блока без обложки.
  9. Шаламов В.Т., собрание сочинений, том 1, «Колымские рассказы». — Мосва: «Художественная литература», «Вагриус», 1998 г.
  10. «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
  11. Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебур. «Центр Средней Музыки», 2002 г.
  12. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля» — в костюме и в образе франта, фланёра, бездельника. С почтовой фото-открытки конца 1900-х годов (С-Петербург).
  13. М.Н.Савояров. «Кисанька» (кошачья идиллiя). Изданie „Эвтерпа“. — Петроград, 1915 г. Разъѣзжая, 20. Телефон 601-28. Тип. С.Самойлова. Петроград, Благов. пл.3.
  14. Михаил Савояров. ― «Слова», стихи из сборника «Стихи я»: «Тональность»
  15. Михаил Савояров. ― «Слова», стихи из сборника «Вариации Диабелли»: «Переход».
  16. Михаил Савояров. «Сравнение» (1904) из сборника «Стихи Я». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.29.
  17. ИллюстрацияМихаил Савояров, «внук короля», пред’последняя фотография-имитация (двадцать лет спустя) в образе прежнего савояра-гаера-короля эксцентрики. Фото: Михаил Савояров ~ 1933-34 г. «Битое стекло» работы Анны т’Харон
  18. Михаил Савояров. «Ожидание», отрывок (1940) из сборника «Стихи Я». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.335.
  19. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «НеВрастения»: «Молчальник», некритический отрывок (1921).
  20. Иллюстрация — стилизованный рисунок лица Петра Шумахера в медальоне, сделанный с фотографии ~ конца 1870-х — начала 1880-х годов (московского ателье Шерер).
  21. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Наброски и отброски»: «Ошибочки» (посв. А.Майкову), гипокритический отрывок (19-08).
  22. ИллюстрацияВладимир Ульянов (Ленин), арестованный в Санкт-Петербурге за распространение листовок (по делу о «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса»). — Полицейское фото (декабрь 1895 года).
  23. Дм.Губин, «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интервью). — М.: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
  24. Михаил Савояров. «Воксальное» (1917) из сборника «Посиневшие философы». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.141.
  25. Михаил Савояров. «Дивоген» (1916) из сборника «Посиневшие философы». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.129.
  26. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
  27. Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
  28. Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
  29. Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 213 г.
  30. Л.А.Латынин, Юр.Ханон. «Два Гримёра» (роман с пятью приложениями). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2014 г.
  31. Михаил Савояров. «Слова», стихи из сборника «Посиневшие философы»: «Сокрыт», апокритический отрывок (1917).
  32. «Сочинения Козьмы Пруткова». — Мосва: «Художественная литература», 1976 г., 384 стр. — Незабудки и запятки. Басня.
  33. Михаил Савояров. «Шестой» (1936) из сборника «Оды и Пароды». ― «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего), стр.307.
  34. Иллюстрация — Избранная фотография из бранного: каноник и композитор Юрий Ханон. — Сан-Перебур (дурное место). — Canonic & composer Yuri Khanon, sept-2015, Saint-Petersbourg.
  35. Ил’люстрацияПоль Гаварни, «Cavalleria trombettista sul cavallo» (отъезжающие). — Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.




Лит’ература   ( слегка из’бранная )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф: Портал
EE.png



См. тако же

Ханóграф: Портал
MS.png

Ханóграф : Портал
MuPo.png




см. дальше




Red copyright.png  All rights reserved. Red copyright.pngAuteurs : Anastassia Hecquard & Yuri Khanon.   Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.png

* * * эту статью мог бы редактировать или исправлять
исключительно её главный автор или ещё тот..., который всегда.
— Все желающие как-то исправить или дополнить настоящий текст, —
могут принять в нём кое-какое участие (или в крайнем случае, выйти вон)...

* * * публикуется впервые : ред’актура & оформлениеЮр.Савояров, esc.

«s t y l e d  &   d e s i g n e d   b y   A n n a  t’ H a r o n»