Ляпсус (Натур-философия натур) — различия между версиями

То, что я в письме к тебе упомянул и имя господина Дронке, было, конечно, чистейшее lapsus linguae — старая привычка! Я не думаю, чтобы заявление «маленького» Бланки имело какое-нибудь значение или чтобы мы что-нибудь выиграли от этого придатка...^[29]

Бью себя в грудь и кричу: Mea culpa.^{[комм. 7]} Относительно ошибки в 42 строфе Гаральда...^{[комм. 8]} Это с моей стороны непростительный lapsus calami, тем более, что в черновом списке у меня стои́т так, как следует.^[30]

Посылаю Вам маленький списочек опечаток — их, как Вы увидите, очень немного — за исключением двух, трёх — они незначительны — так что мне очень благодарить приходится и Вас и Анненкова (спасибо также за исправление моего «lapsus calami» о Франкфурте)...^[31]

На суде, сверх всего, были такие невозможные условия для высказывания, что я свои слова купил дорогой ценой: мне сначала вовсе не хотели давать говорить до последнего слова и дали только по настоянию Карабчевского; обрывали меня на каждом слове, сбивали, я терял нить речи, измучился, многое проглотил, иногда нечаянно вырывались слова, которые сейчас же с радостью взял бы обратно. После суда чувствовал себя совершенно разбитым и страшно каялся, что вообще поддерживаю своим участием гнусную комедию суда. Так что, когда после мне сообщили, что на воле очень довольны тем, что я говорил, для меня было больно это слышать, как иронию. После суда раз писал вам, дорогие товарищи, по тому же поводу, в объяснение тех ляпсусов, в которые я впал, сам того не желая. Высказать ещё раз всё это теперь я чувствовал потребность, чтобы ничего невыясненного не осталось между мной и тем из вас, кому придётся выходить на подвиг...^[32]

В тот же день, вскоре после этого разговора, ко мне пришёл Иоффе и принёс мне мои положения. Вид у него был смущённый и точно забитый.
― Вот, Георгий Александрович, ― начал он каким-то неуверенным голосом, ― я ознакомился внимательно с вашими положениями. Но поговорим откровенно... Видите ли... как сказать... здесь имеются некоторые ляпсусы..., которые я и заполнил... Надеюсь, вы ничего против этого не имеете.^[33]

...Следует нравоученье о том, что у каждого есть стайка знакомых, вылитая в разрозненные и спаянные куски взаимоотношений, натянутых до внутренностей или рассеянных до поверхности рукопожатья, шапочного кивка, одностороннего узнаванья взглядом, слухом, воспоминаньем. Моё назревающее пребыванье в этом мире есть градация от любопытства и желанья к боязни и скуке. Трогательна взаимность встреч, не подёрнутая начальными ляпсусами от избытка или недостатка откровенностей.^[34]

― Относительно практического применения локатора. К сожалению, первая наша попытка оказалась неудачной. ― Он поднял протокол испытаний и начал читать. Против воли голос его изменился. Вздох разочарования прокатился по аудитории. Смородин и остальные тонковцы оживились. На них зашикали, но как-то растерянно. Что-то надломилось в людях, слушавших до этого Андрея с возрастающим доверием. Всё, что затем делал Андрей, он делал чисто механически. Отвечал, говорил, что это недоразумение, случайность; выслушивал утешения, кому-то давал телефон. Одинцов и Тимофей Ефимович утверждали, что без подобных ляпсусов не обходится ни одна серьёзная работа, и Андрей пристыженно благодарил их за участие. В то же время он видел, как уныло расходится большинство слушателей.^[35]

― Это был плохой конвой, да? И я не выдержала.
― Да уж, конечно, хороший человек не будет сажать других людей на холодную землю, прямо в лужи. Конечно, могут простудиться... А самое главное ― ведь это очень обидно людям. А теперь спи, не спрашивай больше! Обхожу ещё раз полутёмную спальню. Что я наделала! Завтра же он повторит где-нибудь мои слова... И в дополнение к первому ляпсусу делаю второй, ещё более запретный. Подхожу к Эдику и совсем тихо прошу его: ― Никому не рассказывай об этом нашем разговоре. Ладно?^[36]

Боже избави усвоить хоть что-нибудь от этого внешнего «воспитания», от этой глупой животной любви, когда всё уходит на служение чреву, на вкусную еду, на лакомства, на игрушки, на башмачки и бантики, и совсем не думается о душе, о воспитании человека, о воспитании в высоком смысле, без кавычек. Как я рад, что у нас с Алёной в этом вопросе никогда не было хоть сколько-нибудь серьёзных разногласий. Да, мы очень часто допускаем ляпсусы, ошибаемся, но у нас есть верный критерий, и это помогает нам если не исправить обнаруженную ошибку, то хотя бы заметить её и не повторить.^[37]

«В литературе я не судья, ― сказал он мне в заключение. ― Но за одно ручаюсь: грубых ошибок у вас не будет». Под грубыми ошибками он разумел не столько технические ляпсусы, сколько фальшь в изображении служебных отношений на корабле. В отличие от довольно распространённого типа консультантов, требующих, чтобы в литературном произведении всё изображалось, как должно быть, он в своих замечаниях исходил из того, как фактически бывало или могло быть в реальной обстановке войны и блокады.^[38]

Преобладающим же запахом книги, если постараться его определить, будет запах овощной икры, часто приготавливаемой Цилей Яковлевной, средиземноморский запах жаренной на подсолнечном масле моркови, перца, лука и баклажанов. Это он встречал молодого негодяя, являвшегося в семью после очередного загульного странствия... Отделённый от того Харькова уже достаточно толстым слоем времени и полудюжиной государственных границ, автор, увы, не избежал ляпсусов. Так, например, харьковский храм оперы и балета окрещён им театром имени Шевченко. В действительности он ― театр имени Лысенко. Простим виновному эти невольные и незначительные смещения фокуса в нескольких местах; чаще всего они приходятся на камни, колонны и фризы, а не на живую плоть.^[39]

...я упоминал имена Витгенштейна и Рассела в связи с проблемой, которая мне казалась конгениальной у обоих философов, а именно ― проблемой «вещей», «атомарных индивидов». И, держа в глубине сознания, но ещё не сказав об этом, мысль о конгениальности проблематики Витгенштейна и Рассела, а также Гуссерля, я допустил «ляпсус лингве», настоящий, классический. Как будто взятый из учебного пособия по фрейдовской интерпретации психопатологии обыденной жизни и сновидений. Такие ляпсусы бывают редко: я хотел сказать ― Рассел, а произнёс ― Рассерль. То есть, соединил в одном «слове-чемодане» (такие слова называются словами-чемоданами) Гуссерля и Рассела. В данном случае для интерпретации случившегося едва ли нужно применять сложную психоаналитическую процедуру. Ясно, что я имел в виду ― что и перед Расселом-Витгенштейном, и перед Гуссерлем стояла одна и та же проблема: проблема феномена.^[40]

Если я могу написать книгу о том, как нужно разговаривать, это ещё не значит, что я не могу допустить в своей речи отборнейших ляпсусов. Когда я оглядываюсь на пройденный путь, среди эпизодов, которыми я горжусь, встречаются такие, о которых я был бы рад забыть, но не могу. <...>
Как не зациклиться на ляпсусе. Один из самых больших конфузов случился со мной, когда я в Майами вёл на телевидении рекламную кампанию хлеба фирмы «Братья Плейджер», лозунг которой был: «Братья Плейджер — лучший хлеб».
Планируя эту кампанию, рекламодатель и его агентство решили, что я должен читать рекламу в прямом эфире во время вечернего выпуска новостей на трёх телестанциях. На первой станции я прочел текст рекламы, а затем произнёс ударную концовку: «Братья Хлейджер — лучший плеб».
Вы, наверное, решите, что это само по себе печально, и так оно и было. Но я повторил то же самое и на второй станции.
А потом на третьей.
Я усугубил свою первоначальную ошибку из-за страха повторить её, поэтому-то я её и повторил. Вот почему, совершив ляпсус, необходимо встряхнуться и продолжать говорить, не беспокоясь о том, что вы только что сказали или совершили, и не боясь, что вы можете это повторить. Если вы начнете бояться этого, вы обязательно повторите ошибку. Именно это я и называю зацикливанием. <...>
Как-то раз во время радиопередачи я спросил гостя в студии, есть ли у него дети. В операторской все покатились со смеху, поскольку интервьюируемый был католическим священником. Между тем до меня никак не доходило, что я совершил классический ляпсус, пока священник не напомнил мне, что они дают обет безбрачия и не имеют права жениться.
Почему я задал такой глупый вопрос? Сам не знаю. В большинстве случаев этот вопрос вполне естествен, когда в начале интервью зрителям вкратце даётся представление о твоём собеседнике. Как бы то ни было, я сморозил такую глупость, что выставил себя на посмешище. Как я поступил? Именно так, как и следовало, — я перешёл к следующему вопросу.^[41]

Неужели я такой тупой, что никогда не научусь разбираться в раненых? Сколько самонадеянности, бахвальства, пока на пустяках сижу, а как до дела доходит, так ляпсусы. Привезли раненого из-под бомбёжки в самом Подольске. Диагноз: перелом бедра, большая рваная рана. Шок.^{[комм. 9]} Двое санитаров несут его на носилках, а он бьётся, кричит: «Пустите!»^[42]

...поле психоанализа, то есть поле феноменов бессознательного, здесь характеризуется именно топологическими эффектами нарушенной связности сознания (ибо «ляпсусы и осечки» сознания явно имеют топологическую природу, это суть разнообразные обрывы связей, зазоры, сбои, несовпадения, рассогласования); а эти топологические эффекты, в свою очередь, характеризуются с помощью вертикальной метафоры как «субнормальные», т.е. присущие нижним уровням сознания. Чистым выражением нарушенной связности сознания ― и значит, активности его низших уровней ― служит и такой типичный вид психоаналитических явлений как выстраивание изолированных «миров безумия»...^[43]

― Я легко забавляюсь на съёмочной площадке. Я часто смеюсь ― даже когда этого не сто́ит делать. Я смеюсь над ошибками и ляпсусами ― и своими, и чужими. Сейчас я снимаюсь в фильме «Lemony Snicket», и там у меня много возможностей посмеяться. Режиссёр Брэд Силберлинг включает камеру и не мешает мне забавляться и валять дурака. Я играю актёра, изображаю плохую актёрскую игру ― это очень забавно.^[44]

Первую роль разыгрывал, естественно, председатель Государственного Совета, князь Чернышёв, и хотя настоящего выхода не было и быть не могло, однако при возвращении князя из церкви все офицеры стояли по полкам, и он, точно архиерей, со своими иподиаконами, почти ведомый под руки многочисленным военным синклитом, раскланивался на обе стороны, поздравляя ― с Новым годом! Этот несчастный lapsus linguae (ошибка в речи) насмешил всех не менее того приветствия, с которым министр-председатель несколько раз обращался к офицерам, а именно «что государь в эту минуту верно помышляет о них». ― Что это за славянщина такая, и разве нельзя было сказать того же самого по-русски! ― говорила, смеясь, молодёжь.^[46]

Видал ли ты когда-нибудь такую дурацкую выдумку? Чтобы отвлечь от тебя внимание, они будут посылать тебе «шесть дней подряд» экземпляры <твоей брошюры> бандеролью! О самой вещи Лассаль пишет: «Брошюра поистине импонирует остротой и основательностью высказанных в ней стратегических познаний» («остроту познаний» следует рассматривать как lapsus pennae).^{[комм. 10]}

Кн.Горчаков упомянул об отношениях Прибалтийского края к России, между прочим, в следующих выражениях: «les deux pays».^{[комм. 11]} Если бы это мог услышать Катков! Вот как у нас государственные люди владеют словом. Эти выражения сорвались с вице-канцлерского языка, и, хотя не один был ими изумлён, Кн.Горчаков едва ли заметил свой lapsus linguae.^[48]

Уже не говоря о том, что вся строфа есть не что иное, как lapsus linguae и что г.Минаев, вероятно, хотел сказать, что поэт продал, подобно Исаву, своё первородство, взамен чечевичной похлёбки на обедах (так, по крайней мере, гласит смысл пьесы, но сатирик, очевидно, спутал Исава с похлёбкою)...^[49]

За всем тем, он человек добрый или, лучше сказать, мягкий, и те вершки, которые он предлагает здесь убавить, а там прибавить, всегда свидетельствуют скорее о благосклонном отношении к жизни, нежели об ожесточении. Выражения: согнуть в бараний рог, стереть с лица земли, вырвать вон с корнем, зашвырнуть туда, куда Макар телят не гонял, — никогда не принимались им серьёзно. По нужде он, конечно, терпел их, но никак не мог допустить, чтоб они могли служить выражением какой бы то ни было административной системы.
Он был убеждён, что даже в простом разговоре нелишне их избегать, чтобы как-нибудь по ошибке, вследствие несчастного lapsus linguae, в самом деле кого-нибудь не согнуть в бараний рог. Первая размолвка его с князем Иваном Семёнычем (сначала они некоторое время служили вместе) произошла именно по поводу этого выражения. Князь утверждал, что «этих людей, mon cher, непременно надобно гнуть в бараний рог», Тебеньков же имел смелость почтительнейше полагать, что самое выражение «гнуть в бараний рог» — est une expression de nationalgarde, à peu près vide de sens.^{[комм. 12]}

Это действительно прекрасно, и нам особенно нравится оригинальная, православная мысль украсить арку изображением Св.Духа. Сочетание слов «оригинальная» и «православная» вырвалось у нас нечаянно, инстинктивно. Но потом, задумавшись над этим как бы lapsus calami, мы сказали себе с горестью: «Да, мы, сами того не замечая, ужасно скоро дожили до того, что серьёзное Православие в России становится в самом деле явлением очень оригинальным. Его просто не знают и не понимают у нас даже и большинство тех, которые ходят в церковь».^[50]

Кто бы мог ожидать, что мотивы <судебных уставов> могут дать точку опоры для реакционной меры, направленной к уменьшению объёма права отвода? Ближайшее исследование показывает, что эта ссылка сделана всуе и есть в лучшем случае lapsus calami.^[51]

Однако ― и в этом особенная особенность ― дома-то его ждёт что-то неладное: «греховодник» уже строит свои каверзы. И тут же пейзаж не то что обрывается, а прямо переходит в действие, сливается с картинами каверз греховодника и размышлениями об них. Я назвал этот приём или эту черту «особенною особенностью» Успенского. Это не lapsus. Собственно, очеловечение природы ― полное очеловечение, а не только отдельные живописные метафоры, заимствованные из человеческой жизни, встречаются изредка у разных писателей.^[52]

Доктор Вирениус всё время говорит о спектральном (?) анализе Йeгepa. Хотя «невральный» анализ прoф.Йeгepa врачам совершенно незнаком, в чём я достаточно убедился из опыта, тем не менее, я был склонен думать, что у д-ра Вирениуса это лишь lapsus linguae, простая оговорка, и потому обошел её молчанием.^[53]

Среди множества курьёзов, вычитанных мною в «Литературных заметках» г.Волынского в «Северном вестнике», есть такой: «Различные письма одного и того же корреспондента писаны не в одном и том же стиле ― где мягким гусиным пером, где несколько развязным, размашистым языком». Конечно, lapsus'ы возможны всякие, но я мог бы привести множество подобных удивительных изречений г.Волынского, только нет охоты, да и надобности возиться. Вы видите, что этому человеку, хотя бы только для того, чтобы стать удобопонятным, чтобы стать писателем, надо прежде про себя, в тиши своего кабинета решить, чем ему лучше писать ― гусиным пером или размашистым языком. А он уже озабочен открытием «новой мозговой линии».^[54]

Хотя некоторые, — служилые люди и крестьяне, жившие недалеко от литовского рубежа, — искали порой убежища на Западе, уходя на Литовскую Русь, однако в общем они предпочитали двигаться на Восток. На Восток были обращены и их умственные взоры. Читатель помнит, надеюсь, как часто приводил в пример Турцию московский публицист XVI века И.Пересветов. Автор «Беседы валаамских чудотворцев», желая сказать: в иных государствах, делает иногда характерный lapsus linguae, говоря: в иных ордах.^[55]

Я не буду распространяться о взаимоотношении между мифом и словом. Корневое слово имеет меньше будущего ― чем случайное. Чересчур всё прекрасное случайно (см. философия случая). Различна судьба двух детищ случая: рифма в почёте, конечно, заслуженном, оговорка же, lapsus linguae, ― этот кентавр поэзии ― в загоне. Меня спрашивают, национальна ли поэзия? ― Я скажу, что все арапы черны, но не все торгуют сажей, ― и потом ещё ― страусы прячутся под кустами (Strauch). Да.^[56]

В немецкой газете не рискуешь прочитать такой чепухи, от которой волос дыбом становится! Помилуйте! Что это такое? Я за последнее время стал вырезки делать, собираю альбом газетных ляпсусов. Вот, не хотите ли? В Одессе, в крупнейшем культурном центре, в крупной газете видный сотрудник-фельетонист описывает своё путешествие из Одессы в Киев. Едет он, как и полагается одесситу, ― морем. Вплоть до самого Киева ухитряется всё ехать морем! В его очень красноречивом фельетоне описаны золотые маковки киевских церквей, озарённые солнцем, поднявшимся над морем! Чёрт знает что такое!..^[57]

— Я имею в виду типичные британские условности во всех их своеобразных формах. Для примера могу рассказать историю, происшедшую со мной, когда я совершил ужасный ляпсус. Я могу позволить себе говорить о своих промахах, вы достаточно хорошо осведомлены о моей работе и знаете, насколько она успешна. Случилось это в первый мой приезд сюда. Я был приглашён на «уикенд» в загородный дом члена кабинета министров. Разговоры велись крайне неосторожные...

«Эту теорию, ― говорил он здесь, ― следует разуметь как тенденцию, а не как абсолютную истину; её следует понимать таким образом: капитал должен стремиться к тому, чтобы увеличивать свою прибавочную стоимость и соответственно с этим делать всё более бедственным положение пролетариата... Но Маркс сам указал на противодействующее стремление, он сам был одним из поборников охраны труда и одним из первых, отметивших значение рабочих союзов... Он доказал таким образом, что эта тенденция (к обнищанию) абсолютно необходима, но что она не ведёт с абсолютной необходимостью к угнетению рабочего». Если бы приведённые слова исходили не от Каутского, их можно было бы принять за lapsus linguae увлёкшегося оратора. Но, как видно из полного согласия в этом пункте Каутского и Бебеля, это новое толкование доктрины Маркса нашло в партии весьма авторитетную поддержку. Вот к чему свелась, в конце концов, теория обнищания.

В работах министерских комиссий, Керенский лично не принимал участия, но раз он выступил с программною речью в общем собрании всех этих комиссий. Появился он с помпой, в сопровождении двух, очень молодых военных адъютантов, которые став по его бокам, старались выразительно делать «стойку», поднимая и опуская глаза в том же темпе, как делал это он, произнося свою речь. Я с А.Ф.Кони иногда невольно переглядывались при грубых «lapsus-ах», в юридических экскурсиях нового министра. Но тон его был искренен и благие намерения очевидны. Он требовал немедленного устранения всех дефектов, частью устарелого, частью испещрённого тенденциозными новеллами законодательства, и всё это в возможно ближайший срок. Он хотел, чтобы к созыву Учредительного Собрания, все проекты были бы уже выработаны.^[58]

То обстоятельство, что не все из выбранных мною примеров одинаково показательны, что есть среди них вещи не яркие, не очень приметные ― нисколько не подрывает общего их значения. Чем менее приметны ляпсусы ― тем опаснее они, тем бдительнее должно быть наше внимание.^[59]

Пришёл секретарь газеты Берман, курчавый желчный еврей с узкими глазами, и, усевшись за стол, начал читать свежий номер газеты. Он не искал в ней новостей или интересных статей. Его занятием было разыскивать и яростно отчёркивать синим карандашом ляпсусы. Он охотился за ними, выслеживая, как дичь, перевёрнутые строки, длинные заголовки и смазанные клише. Сначала он тихо изумлялся, страдальчески поднимал брови, потом входил в азарт, в неистовство, набрасывался на газету с патетической жестикуляцией, изрыгая ругательства и вращая глазами. Он звонил выпускающему, поднимал его с постели и огорошивал вопросом, в котором дрожали возмущение и обида...^[60]

Отношение рабочего класса к крестьянству построено и тут по типу отношений плантатора к колониальному объекту эксплуатации. Как мы видим, эта «точка зрения» вполне «увязана» с рассуждением тов.Преображенского об «эксплуатации». Другими словами, здесь не случайные обмолвки, не lapsus linguae, не «неудачное выражение»; у тов.Преображенского есть своя последовательность, есть своя логика; но эта «логика» и эта «последовательность» есть логика и последовательность систематически развиваемой ошибки.^[61]

На его несчастье, он сразу же столкнулся с работягой Персицким.
― А! ― воскликнул Персицкий. ― Ляпсус!
― Слушайте, ― сказал Никифор Ляпис, понижая голос, ― дайте три рубля. Мне «Герасим и Муму» должен кучу денег. <...>
― Да, кстати, Ляпсус, почему вы Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним ещё получше? Например, Долгорукий! Никифор Долгорукий! Или Никифор Валуа? Или ещё лучше: гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в «Гермуму», то выход из положения у вас блестящий.

― Уй-юй-юй! ― сказал Персицкий, закрывая лицо руками. ― Я чувствую, товарищи, что у Ляпсуса украли его лучший «шедевр» ― Гаврила дворником служил, Гаврила в дворники нанялся.
― Дайте мне договорить. Удивительное хулиганство! Ко мне в комнату залезли какие-то негодяи и распороли всю обшивку стула. Ничего не украли. Даже на столе три рубля лежали, и тех не тронули. Только стул исковеркали.
― Совсем как у Ляпсуса, ― заметил Персицкий, ― похоже на то, что Ляпсус не врал.
― Вот видите, ― гордо сказал Ляпсус, ― дайте полтинник. Принесли вечернюю газету. Персицкий стал её проглядывать.^[62]

Профессор Павлов переходит далее к анализу объективного положения вещей со своей «беспристрастной» точки зрения. Мы приведём сперва результаты этого анализа, по возможности текстуально. «Возьмите крупнейшие державы, ― говорит наш оппонент, ― которые в своих руках держат судьбы наций, как Франция, Англия, Америка: там никаких признаков нет, тишь да гладь... А между тем они сейчас в руках своих держат мир, от них всё зависит, они ― сохранившаяся сила. Где идут беспорядки, где похоже на революционный взрыв, ― это в побеждённых странах, в Германии прежде всего, в Польше *(тут проф.Павлов делает промашку, ибо Польша вовсе не побежденная страна. Но этот lapsus можно извинить. Н.Б.)...»^{[комм. 13]}

Статья Поливанова, которую Вы мне прислали, как и всё, что он пишет за последнее время, недоделана и наряду с интересными мыслями заключает в себе и ляпсусы. Что с ней делать? Ведь теперь, кажется, печатание в заграничных изданиях рассматривается в СССР как вредительство или троцкизм. Вобщем, как это ни жалко, но надо признать, что Поливанов не оправдал ожиданий. <...>
У Шахматова (как и вообще в московской школе) был целый ряд весьма досадных методологических ляпсусов в области исторической морфологии, и эти ляпсусы, действительно, могут раздражать, ― в чём я убедился недавно, перечитывая его «Очерк рус. литер. яз.». ― Что касается мерлихлюндии, то не поддавайтесь ей, а то потом трудно будет отделаться. Целую ручки Сватаве Осиповне. Искренне преданный Вам.^[63]

Сидели тесно, по шесть человек на диванчике. Сверху свешивались головы и ноги. Ощутительно свежая ночь остудила журналистов, страдавших весь день от жары, а длинные такты колёс, не утихавшие уже три дня, располагали к дружбе. Говорили о Восточной Магистрали, вспоминали своих редакторов и секретарей, рассказывали о смешных газетных ляпсусах и всем скопом журили Ухудшанского за отсутствие в его характере журналистской жилки. Ухудшанский высоко поднимал голову и с превосходством отвечал:
― Треплетесь? Ну, ну!..^[64]

Возвращаясь к вопросам нормы, нужно констатировать, что литературная речевая деятельность, т.е. произведения писателей, в принципе свободна от неправильных высказываний, так как писатели сознательно избегают ляпсусов, свойственных устной речевой деятельности, и так как, обращаясь к широкому кругу читателей, они избегают и тех элементов групповых языков, которые не вошли в том или другом виде в структуру литературного языка. Поэтому лингвисты глубоко правы в том, что, разыскивая норму данного языка, обращаются к произведениям хороших писателей, обладающих очевидно в максимальной степени тем оценочным чувством («чутьём языка»), о котором говорилось выше... Однако и здесь, надо помнить, во-первых, что у многих писателей всё же встречаются ляпсусы, и, во-вторых, что по существу вещей произведения писателей не содержат в себе отрицательного языкового материала.^[65]

Редакторы, могущие дать и научную и художественную оценку произведения, встречаются пока как редчайшее исключение. В журналах же, печатающих научную фантастику, нередко можно встретить редактора, который не знаком с элементарными понятиями физики, космографии и т.п.(«Центробежная сила вызывает стремление тел к центру!»; «Собственным ли светом светит Луна?»). Это создаёт случайность судьбы произведения; осторожный редактор, неуверенный в «научности», не принимает иногда доброкачественное произведение, неосторожный — печатает халтуру, полную научных ляпсусов.

Цену тамошней сыскной полиции мы знаем, но по-арабски она понимает и записывать умеет. Гораздо вероятней, что записала она его первое показание именно так, как он говорил: как рассказывал человек о событии, которое произошло 6 месяцев тому назад, а не так, как он повторяет вчера только заученный урок. Но теперь, когда за Абдул Меджида кто-то взялся за кулисами, кому неудобны именно эти ляпсусы, чересчур непохожие на «заученный урок» — теперь ему велели попытаться исправить эту ошибку, свалив вину хотя бы на полицию.

Пристав, получивший формальное предложение: «Не допускать скандала», отнёсся к выполнению тоже формально. Он разрешил мне бранить автора «Войны и мира», он позволял отмечать такие ляпсусы, как «чёрные глаза Наташи», которые в следующей главе оказываются «серыми»; он позволял констатировать, что бедная Анна Каренина по роману беременна всего пять месяцев, он позволял цитировать знаменитый стиль автора «Детства и отрочества», автора, лучше знавшего французский, чем русский, язык и писавшего: «Войдя в комнату, налево была дверь», — но имя Льва Толстого не было упомянуто.^[66]

Не будем поэтому задавать автору и других неприятных вопросов, в частности относящихся к пребыванию героев в недрах земли на огромной глубине. Пройдём мимо и некоторых мелких ошибок и ляпсусов. Без этой доли легкомыслия и риска и без этих ошибок мы не можем мысленно совершить путешествие вместе с героями романа и не обогатим своих знаний.^[67]

Человек, попадавший в эту атмосферу, сам начинал острить, но главным образом был жертвой насмешек. Сотрудники остальных отделов газеты побаивались этих отчаянных остряков. Для боязни было много оснований. В комнате четвёртой полосы на стене висел большой лист бумаги, куда наклеивались всяческие газетные ляпсусы: бездарные заголовки, малограмотные фразы, неудачные фотографии и рисунки. Этот страшный лист назывался так: «Сопли и вопли».^[68]

Второе, что требуется от иллюстратора научной фантастики, — это умение быть чертёжником-конструктором, умение облекать технические идеи автора в плоть и кровь конструктивной, инженерной, строительной логики. Он должен иметь не только высокую графическую, чертёжную, но и техническую подготовку, быть знакомым со строительной техникой, с научной аппаратурой, по крайней мере, настолько, чтобы не делать явных ляпсусов в изображении ферм каких-нибудь грандиозных сооружений, мостов, башен. Пока, к сожалению, наши иллюстраторы, за малым исключением, не обладают даже и этим минимумом. Наиболее осторожные из них поэтому ограничиваются рисунком, мало чем отличающимся от исходного чертежа, в котором изобретатель или писатель только схематично оформляет идею. Таково изображение гигантской подковы (идея Циолковского) для опытов над силой тяжести в романе «Прыжок в ничто» (илл. № 3). Невозможно в короткой статье описать все научные и технические ляпсусы и развесистые «клюквы», которые преподносятся читателям нашими иллюстраторами научной фантастики.^[69]

Латынь делает тройственное различие: lapsus linguau, lapsus calami, lapsus memoriae. Смотря по тому, идёт ли речь об обмолвке, описке или ошибке памяти.
У французов для этого есть всеобъемлющее слово: bevue. В рамках этого понятия есть тьма-тьмущая всяких выражений для обозначения отдельных оттенков, что и неудивительно, потому как они сами признают, что у них можно найти наиобширнейшее собрание образцов.
Англичане в этом смысле также не заботятся о чётких различиях. У них всё, что невпопад, — bull. Почему «бык» — этого теперь уже не может сказать никто. Так обычно дразнят ирландцев...

Общеизвестно, что влюблённые ― подобно детям, дикарям и поэтам ― занимаются словотворчеством. Разговор их ― диалект со своим кругом узуальных значений, не только потому, что у них существуют отдельные, им одним понятные интересы, воспоминания, привычки, но главным образом потому, что любовь заведомо превращает в ценность слово любимого человека. И чем больше в этом слове от случайного, от иноязычного, от грамматического ляпсуса ― тем вероятнее, что любовь поймёт его как неповторимо-подробное, единственно точное выражение неповторимых соотношений. И закрепит в своём диалекте.^[70]

Бедная, бедная мамочка! Как не много ты не дотянула до этого улучшения, в которое так верила, так надеялась и которое заслужила как никто! Кто как ни ты достоин был вкусить немного простой радости нашей жизни после огромных лишений зимы и героической твоей борьбы с ними! Я также вернулся с добычей: 200 (а не 100, как думал) гр. табаку и полкило несъеденного мною сегодня хлеба. Оберегаю живот. Он на грани нового ляпсуса. Ем нещадно салол. Опять отобрал несколько чудесных книжек. Под Ленинградом идут крупные бои.^[71]

― «Он был справедлив в приговорах дел даже врагов». ― «При той желанности “сбивающих байдики” обывателей...» ― «Самоеды... и прочие предметы...» ― «Нужны пространства... для простора...» и т. д., и т. д., и т. д. Я долго не решался указывать Репину на подобные мелкие ляпсусы. Но, прочтя его статью, посвящённую пейзажисту А.А.Киселёву, помнится, осмелился высказаться против имеющегося в этой статье оборота: «Имена, сделавшие бы честь любому европейскому профессору». Русские причастия, настаивал я, не допускают сослагательных форм. По-русски никогда не говорят: «идущий бы», «постаревший бы», «смеявшийся бы». <...>
В сущности у меня почти не было другого права редактировать произведения Репина, кроме горячей любви к его недооценённому литературному творчеству. Но чутьё подсказало мне правильный путь: устранять нужно лишь наиболее явные и несомненные ляпсусы, не забывая, что хотя Репину порой случается быть ниже грамматики, зато часто он бывает, так сказать, выше её. Поэтому всякую его колоритную фразу, драгоценную своей экспрессивностью, я свято сохранял в его тексте, хотя бы она и нарушала привычные нормы шаблонного литературного слога. Вот один из тысячи примеров той «шероховатости» его литературного стиля, которую я оставлял без изменения, ценя её большую выразительность: «Он давно уже алкоголик этих холодных экзерцисов... Родина иронически нема на его долголетние ухищрения».^[72]

Капитан Багдасарьян продолжает листать газеты. Присутствие нового человека заставляет его отказаться от своего любимого занятия — поисков ляпсусов и ошибок в работе полковника Кирсанова. Для него это такой же спорт, как для других решать ребусы и кроссворды. Для нас, советских офицеров в Германии, «Иллюстрирте Рундшау» играет роль самого весёлого и развлекательного юмористического журнала. Здесь можно и посмеяться и одновременно прочитать кое-что между строк, чего не найдёшь в советских газетах.

Если «Моя родная сторона осенним золотом полна», то есть, если уже осыпаются листья, то какие же могут стоять в полях «высокие хлеба»? Ведь хлеба к этому времени обычно убирают, и поля пустеют. Таких и подобных им ляпсусов в наших песнях сколько угодно.^[73]

Так рассуждал Леонид Иванович. Это были горькие рассуждения недовольного человека наедине с самим собой. Кое-что Дроздов даже сгустил. Но когда отчёт был составлен, Леонид Иванович по просьбе Шутикова охотно взялся просмотреть его, нет ли где ляпсуса. Отчёт был пространный, под него подвели научную и историческую основы, и Леонид Иванович не нашёл в нём погрешностей. «Здорово, черти, знают своё дело», ― подумал он о составителях. Правда, в двух местах у него возникли сомнения, их следовало проверить и устранить.^[74]

Возле каждого подобного «ляпсуса» был поставлен негодующий восклицательный знак. Редактор хотел, чтобы Репин писал тем «правильным», дистиллированным, бесцветным, неживым языком, каким пишут бездарные люди, похожие на него, на редактора. Мне стоило много труда отвоевать у редактора эти своеобразные «ляпсусы» Репина. Словом, было бы отлично, если бы иные блюстители чистоты языка воздержались от слишком решительных, опрометчивых и грубых суждений о недоступных их пониманию ценностях вечно обновляющейся поэтической речи.^[75]

Словом, всей своей литературной работой Пантелеев был подготовлен к тому, чтобы написать «Нашу Машу» ― этот подробный отчёт о педагогических принципах, которыми руководился он изо дня в день при воспитании своей маленькой дочери. Пантелеев не выдаёт свою книгу за сборник готовых рецептов по воспитанию детей. На её страницах он заявляет не раз о допущенных им ошибках и ляпсусах. Но самый её дух драгоценен.^[76]

В литературе сохранилось немало смешных анекдотов о ляпсусах тех горе-переводчиков, которые то и дело попадают впросак из-за неполного, однобокого знания лексики чужого языка.
В романе «Чернокнижников» А.В.Дружинина кто-то переводит русскую фразу: «Кабинет его квартиры сыр» ― при помощи такой французской ахинеи: «Mon logement est tres fromage»^{[комм. 14]}
H.С.Лесков в романе «На ножах» сообщает, что одна из его героинь перевела выражение: «Canonise par le Pape» (то есть, «причислен папой к лику святых»): «Расстрелян папой».^{[комм. 15]} <...>
М.И.Пыляев в своей известной книге о замечательных чудаках рассказывает,^[77] что один из этих чудаков, желая сказать: «Ваша лошадь в мыле», говорил: «Votre cheval est dans le savon!»^{[комм. 16]} Такими замечательными «чудаками» являются переводчики, не знающие фразеологизмов того языка, с которого они переводят. Многие из них усвоили иностранный язык только по словарю, вследствие чего им неизвестны самые распространенные идиомы.^[78]

У Чехова сказано: «Тебя, брат, заела среда».
Она перевела: «Ты встал в этот день (должно быть, в среду) не той ногой с кровати».
Такими ляпсусами буквально кишат страницы переводов мисс Фелл. Они в достаточной мере исказили её перевод.
Но представьте себе на минуту, что она, устыдившись, начисто устранила все свои ошибки и промахи, что «батюшка» стал у неё, как и сказано у Чехова, Батюшковым, «каштановое дерево» ― Каштанкой, «святой Франциск» ― Добролюбовым, ― словом, что её перевод стал безупречным подстрочником, ― всё же он решительно никуда не годился бы, потому что в нём так и осталось бы без перевода самое важное качество подлинника, его главная суть, его стиль, без которого Чехов ― не Чехов. <...>
Характерно, что в сороковых и пятидесятых годах XIX века своевольное обращение Иринарха Введенского с подлинником казалось читательской массе нормальным и почти не вызывало протестов. Вплоть до революции, то есть семьдесят лет подряд, из поколения в поколение, снова и снова они воспроизводились в печати и читались предпочтительно перед всеми другими, и только теперь, когда дело художественного перевода поставлено на новые рельсы, мы вынуждены начисто отказаться от той соблазнительной версии Диккенса, которая дана Иринархом Введенским, и дать свою, без отсебятин и ляпсусов, гораздо более близкую к подлиннику. Если бы Введенский работал сейчас, ни одно издательство не напечатало бы его переводов. И та теория, которой он хотел оправдать свой переводческий метод, воспринимается нами в настоящее время как недопустимая ересь. <...>
Эти два стиля ― салонно-романсовый и сусально-камаринский ― немилосердно искажали поэзию Шевченко. Всякие другие отклонения от текста, как бы ни были они велики, наряду с этим извращением стиля кажутся уж не столь сокрушительными. Даже словарные ляпсусы, вообще нередкие в переводах с украинского, не так исказили шевченковский текст, как исказила его фальсификация стиля.
Губительная роль этих ляпсусов очевидна для всякого, поэтому едва ли необходимо распространяться о них. <...>
Я мог бы без конца приводить эти забавные и грустные промахи, но думаю, что и перечисленных достаточно.
Конечно, не такими ляпсусами измеряется мастерство переводчика. Люди, далёкие от искусства, ошибочно думают, что точность художественного перевода только и заключается в том, чтобы правильно и аккуратно воспроизводить все слова, какие имеются в подлиннике.
Это, конечно, не так. <...>
Но, конечно, мы не вправе скрывать от себя, что у вдохновенных переводов всегда есть опасность при малейшем ослаблении дисциплины перейти в какой-то фейерверк отсебятин и ляпсусов.^[78]

Ректор сказал: «Поистине, это великолепное перо в шляпу нашего университета, что в его стенах будет трудиться прославленный переводчик айтасканских надписей! Для нас это большая честь».
Конечно, никто даже не намекнул ректору на его ляпсус, и Броновский продолжал сиять улыбкой, правда теперь несколько вымученной. После завтрака заведующий кафедрой древней истории сказал в извинение ректора, что он родом из Миннесоты и большой патриот своего штата, который знает много лучше античности, а поскольку озеро Айтаска является истоком великой Миссисипи, такая оговорка вполне естественна.

Боря Аструг всю войну прошёл, боевой офицер, ордена́ заслужил ― каков низкопоклонник! Ну, ошибки, заблуждения, у Аструга, скажем, в книге о Горьком методологические ляпсусы, ну и что? У кого их нет? У того же Дороднова ― такие вавилоны нагромоздил в книге о романтизме! А книга пустейшая...^[79]

И мне вовсе не хотелось бы предстать в глазах Ю.Б.Корнеева или читателей в роли этакого педанта, который вылавливает ляпсусы и придирается к мелочам, не допуская со стороны переводчика ни малейшей поэтической вольности. Речь идёт о другом, куда более принципиальном вопросе: как подходить к переводу памятника культуры прошлого? Нужны ли для этой интерпретации какие-то знания, кроме версификаторского умения и владения языком?^[80]

Обрабатываемый кролик вёл себя оскорбительно. И главное, от него шла утечка информации ― и куда! В сторону кролика, даже не находящегося в сфере обработки. Такие ляпсусы Великий Питон никогда не прощал. Младой удав сейчас так жалел, что пустился на эту авантюру (ничего себе верняк!), так ненавидел этого Глашатая! Но ничего не поделаешь, теперь уже отступать было поздно...^[81]

С тех пор как человек научился общаться, в его речи стали проскальзывать ляпсусы. В наш век средств массовой коммуникации они стали только красивее и масштабнее. Они украшали историю радио — и телевещания с тех пор, как в самом начале этой истории Гарри фон Целл нагнулся к примитивному микрофону и представил Герберта Гувера перед общенациональной аудиторией следующим образом: «Леди и джентльмены, говорит президент Соединённых Штатов — Губерт Гервер».
Разумеется, ляпсусы делают не только дикторы радио и телевидения. Так что если вы заметите нечто подобное за собой, не расстраивайтесь. Встряхнитесь и действуйте дальше, зная, что вы попали в хорошую компанию...^[41]

― Чем-то вы на Маслякова похожи. Не родственник?
― Я ― на Маслякова? ― изумился Николай Степанович. ― Да ни Боже мой!
― Что-то есть общее, ― стоял на своём таксист.
― Стрижка, ― подсказал Костя.
― Lapsus memoriae, ― возразил Николай Степанович.
― А жалко, ― сказал таксист.

«По вечерам, ― продолжает С.Н.Анохин, ― всегда можно было застать Сергея Владимировича на Кузнецком мосту, где помещался центральный совет Осовиахима. Там комнатка была для техкома. Планёров стало много, на соревнования приходило десятка три совершенно новых конструкций, каждую нужно посмотреть и дать разрешение на вылет. А там и ошибки были большие, некоторые любители-непрофессионалы допускали ляпсусы в аэродинамике, расчётах прочности... Ну, он активист, его все знали и любили. К нему можно было просто подойти, посоветоваться. Выслушает внимательно.^[82]

Фрадкис оттеснил какого-то депутата, сказав, что он здесь по поручению семьи Брежневых, и дал директору Дворца бракосочетания срочное указание ― расписать нас с Галей через три часа. В ЗАГСе начался страшный переполох, а мы поехали переодеваться. Тем временем Леонид Николаевич уже распорядился изменить интерьер во Дворце, пообещал его работникам протекцию и ссуды, всё более чувствуя себя весьма значительным человеком. Церемония бракосочетания началась с ляпсуса. Мне было восемнадцать лет, а Гале тридцать два, тем не менее, директор, милая дама, этой тонкости не учла ― и в момент, когда было объявлено, что мы стали мужем и женой, ничего лучше не придумала, как включить песню, по-моему, в исполнении Зыкиной «В жизни раз бывает восемнадцать лет...» — Затем сыграли стихийную свадьбу, естественно, без родителей и без гостей.^[83]

По счастью, у них с Басилашвили совпал размер, и все костюмы сидели на Яковлеве так, будто были сшиты именно на него. Это оказалось спасением, так как времени на шитьё новых нарядов уже не было. Снег умирал на глазах. И Яковлев буквально на хвосте зимы стал сниматься в роли Ипполита. Но в окончательном монтаже фильма так и остался кадр, где Барбара Брыльска поднимает со снега карточку с изображением Ипполита ― Олега Басилашвили. Переснять этот кадр с фотографией Юрия Яковлева мы уже не успели ― зима кончилась, снег сошёл. Но зритель этого ляпсуса, по счастью, не заметил.^[84]

 «ИМА-пресс» специализируется на новостийных «гэгах», посмеху́шках, казусах и ляпсусах. Именно это агентство снабжает газеты, радио и телевидение байками о козах, пристрастившихся к чтению «Советской России», и о заводах, где зарплату выдают керенками по причине отсутствия наличных.^[85]

Недавно в телепередаче он сам откровенно в этом признался, рассказав о майоре, которого внедрили в преступную группировку и который на самом интересном месте потерял сознание с перепугу. «Оказался психологически неготовым к подобным нагрузкам» ― так объяснил этот казус главный идеолог, добавив при этом, что майор был бравый, в общем, одним ударом семерых... Представляете, и об этом ляпсусе главное должностное лицо по борьбе с организованной преступностью объявляет на всю страну.^[86]

― Отныне всё пойдёт по-другому! ― громогласно возвестил Николай Иванович. Всё действительно пошло по-другому, но совсем не потому, что генерал оказался толковым управляющим. Как раз управляющим-то он был никудышным, хотя и громким, но слава о его решительности и бодрый стук топоров пока ещё с лихвой перекрывали его хозяйственные ляпсусы.^[87]

В один прекрасный день мне позвонил по телефону из Принстона историк Луи Фишер, в 20-е и 30-е годы корреспондент в Москве, с тех пор разочаровавшийся в коммунизме. Ему нужен был человек, который мог бы перевести его книгу «Жизнь Ленина» на русский язык. Леа Гольдберг, израильская поэтесса, профессор сравнительного литературоведения в Иерусалимском университете и сама великолепный переводчик, порекомендовала ему меня. Опишу когда-нибудь по другому поводу, каким каторжным трудом по розыску русских и немецких первоисточников обернулась эта работа и какие смешные ляпсусы и глубокие выводы, построенные на этих ляпсусах, нашёл я у Фишера. Однако ж, я должен быть ему благодарен, потому что он спросил меня, не буду ли я возражать, если он даст мой перевод на прочтение и стилистическую правку одной русской женщине. «Кому?» ― спросил я...^[88]

«Пишить вам ваш любимый муж и отец Марк Гаврилович Гурченко. Во первых строках своего письма сообщаю вам, что я живой и здоровый, чего и вам желаю от чиста га серца, с честью служу и защищаю Родину, имею две грамоты. Медали ще нема, но будить у в обязательном порядке... Лёля! Детка моя дорогая! Обращаюсь до тебя! Ты мне усе ночи очень подозрительно снисся. Смотри, не сделай, будь ласка, якого ляпсуса! Корочий! Если я приеду з войны, и мне скажуть люди, что в тибя хто-то быв... Ну, Лялюша, ты меня знаешь... Пять братов свинцом налиты ― смертью пахнуть! Пиши пропало...»^[89]

Обладая хорошей памятью, просмотревший личные дела всех молодых офицеров плавсостава, представитель Генштаба понял, что рядом с красавицей Глашей сидит старший лейтенант Петр Иванович Анисимов, которого он лично забраковал, потому что тот мало, слишком мало служил на флоте, да и особисты отозвались о нём пренебрежительно, рвением к службе, сказали, не отличается, ― прибавив совсем уж убийственное: «Гуманист! Слюни распускает!» Характеристика сомнительная, руководимая Анисимовым батарея признана лучшей в бригаде, но далее следовала настораживающая фраза: «Порою снисходителен к проступкам матросов». (Представитель Генштаба, пропуская через себя синие папки личных дел, похохатывал, встречая поразительные ляпсусы типа «Водку пьёт, но с отвращением»).^[90]

Сколько читателей было у Шолохова, а читали до поры невнимательно. Между тем, нестыковки и ляпсусы органически присущи бригадному методу писательства. Раньше или позже они непременно должны обнаружиться. И они обнаружились, когда за дело взялся настоящий Детектив, Лингвист, Литературовед, Исследователь ― всё с большой буквы! Его имя ― Зеев Бар-Селла.^[91]

А вот ещё одна версия ― Крюков отдал Громославскому рукописи из рук в руки, на смертном одре. Как бы то ни было, рукопись «Донщины» попала к Громославскому,^{[комм. 17]} он стал её читать, переписывать и перерабатывать. Почерк у Крюкова, видимо, был неразборчивый, и некоторые ляпсусы попали в первые публикации ТД. Их не заметили ни тесть, ни зять. Вот два примера, их даёт Бар-Селла. «Человек десять конных молча, в беспорядке ехали по дороге. На площади впереди выделялась осанистая, тепло одетая фигура». Так было напечатано в 1930 г. Но что значит ПЛОЩАДЬ на ДОРОГЕ? Через 2 года промах был замечен: «На пол-лошади (т.е. полкорпуса лошади) впереди выделялась осанистая, тепло одетая фигура». У Крюкова, скорее всего, было написано сокращённо: «п.лошади» или «п/лошади». Второй пример не менее ярок. «Балка, по которой двигались в обход, была засыпана снегом. Местами доходил он лошадям до пояса». Какой пояс у лошади? Конечно, «до пуза». Ошибка была исправлена только в 1945 году. Конечно, те, кто не признаёт участие Громославского в работе над ТД, считают, что все эти ошибки допустил сам Шолохов.^[92]

Lapsus lingua..., lapsus pennae..., lapsus memoria...
― А что такое, по сути, ляпсус, ― как не вся ваша человеческая жизнь, господа!..
― А что такое вся ваша человеческая жизнь, господа, ― как всего лишь маленький серенький ляпсус ― на пыльной поверхности вашего мира...
Lapsus pennae..., lapsus memoria..., ― нет! ― lapsus vitae, ― в итоге.^{[комм. 18]}

Маша, Маша, что за ляпсус,
Ты беременна опять...,
Почему в тетради клякса,
И не убрана кровать?..^[1]

Но покидает замкнутая каста
Иерофантов тайную ступень
И в жилах бродят зной, и хмель, и лень
Авантюриста ― lapsus ― оргиаста.^[94]

Тебя, неграмотность моя, бессмыслица,
Сквозь четверть века я пронёс,
И волей ляпсуса кассирша числится
В распорядительницах кос.
  Взгляни с горы ― в туманах вечность стелется,
  И этот женственный пролив
  Спит, как усталая рабовладелица,
  Рабов и косы распустив.^[95]

И я не зареву:
― Дружочек, выглянь,
Спустись к нам на ревю...
( Тьфу, ― lapsus linguae! )
...На песнопенье! ―
        Нет уж,
Теперь не просто ль,
Отбросив эту ветошь,
Почистить вдосталь,
Пробормотав пароль,
Встать на дыбы
И отчубучить роль
Судьбы.^[34]

Сплетенье солнечное — чушь?
Коварный ляпсус астрономов
рассеянных! Мне дик и чужд
недуг светил неосторожных.
Сплетались бы в сторонней мгле!
Но хворым силам мирозданья
угодно бедствовать во мне —
любимом месте их страданья.