Эрик Сати. Список сочинений почти полный (Часть вторая) — различия между версиями

К
ак я уже дал себе труд сказать дважды, за 59 (пятьдесят девять прописью) лет своей не слишком-то краткой и не слишком-то короткой биографии Эрик Сати написа́л не слишком-то много музыки.^{[комм. 2]}

Для тех, кто не понял..., или понял, как всегда, неправильно, я вынужден повторить ещё раз..., и не один..., — для особо задумчивых особ. Итак:

За 59 (пятьдесят девять прописью) лет...
    своей не слишком краткой жизни...
        некий мсье Эрик Сати сочинил
            не слишком много музыки...

Проще говоря:
  от рождения и до смерти Сати «успел» сделать не слишком-то много.

  Не слишком-то... И это, поверьте, ещё очень мягко сказано («мягко» — по отношению к вам, а не Сати, разумеется). Во всяком случае, количество продуктивной работы в его жизни занимало чувствительно меньше времени, чем сама эта жизнь, ежедневная и повседневная, а также в комплекте с ней — и то, что у людей обычно называется «процессом жизни» или жизнеобеспечением. Прошу понимать это слово максимально широко: я сейчас имею в виду не только буквальный корм, но и многое другое, что к нему примыкает. К сожалению, у них так принято: я хотел сказать, — и у самих людей, и у их мелкого руководителя, — когда он присутствует, конечно (хотя бы немного)... Всякий живущий с первого же дня своей биографии в комплекте с жизнью получает также и необходимость каждую минуту заботиться о своей сохранности (как минимум), и, как следствие, о пропитании, месте обитания и прочих безусловных условностях. Сверх того, если желаете знать, он должен обладать ещё когтями, зубами, рогами и прочим набором джентльменских приспособлений. И всё это ради того, чтобы иметь возможность толкаться, отбиваться и давать всяческий отпор всем прочим, соседним джентльменам, которые то и дело пытаются его задавить, ущемить или попросту протолкнуться куда-то вперёд, где людей немного меньше, а кормёжка, стало быть, немного лучше... Дырка от сыра, дым до небес.
  Не буду понапрасну описывать подробности и детали, чтобы не плодить скорбь. Её и так довольно, если замечали. А потому только подытожу, слегка улыбаясь.
  Заранее...
  К сожалению, будучи глубоким Инвалидом,^[1] (и здесь я опять повторяюсь, как господь бог) в своём распоряжении Эрик Сати имел всего этого (имея в виду нормальный джентльменский набор средств обороны и нападения) не так уж и много, значительно меньше среднего. И всё же, кое-что у него всё-таки имелось, про запас. Ну, например... когда он ходил пешком из столичного Аркёя в провинциальный городок Париж самым коротким & кратким путём, через густой аркёйский лес, то в кармане всегда сжимал ручку молотка. Да-да, я вовсе не оговорился, са́мого обычного молоткового молотка. Вы спросите: зачем?.. В целях обороны, разумеется. От джентльменов (и других хищников), само собой. И всё же, одного молотка на всю жизнь явно не доставало... А впрочем, — оставим этот разговор (до лучших времён). Не здесь и не сейчас обсуждать причины подобного состояния дел.^{[комм. 3]}
  Эта статья, между прочим, уже третья в своём роде — об Эрике Сати, – хотел бы я кое-кому напомнить.

— Но увы, поздно. Слишком поздно... (для тех, кто понимает).

  Итак, скажем своё обязательное и непременное: «actum est», дело сделано и — заткнёмся. Потому что первое и последнее слово я уже — произнёс. И вот оно (для тех, кто имеет печальное обыкновение не понимать с первого разу): «корм», — унылые и неизбежные заботы о пропитании... Безуспешные попытки занять место среди других людей. Пожизненная защита и оборона от поползновений или нападений. И главное, — Главное!.. — непреходящее желание избавиться..., избавиться от этих досадных повинностей, прочно связанных с жизнью. Не будем далеко ходить за примером, поскольку он уже здесь, и совсем рядом. — Вот, взгляните: жил-был на свете прекрасный ком’озитор очень маленького роста с лицом жокея, его звали Морис Равель, — как раз в эти годы он заканчивал, заканчивал и, наконец, закончил парижскую консерваторию (музыки и декламации)... — Глубоко и всесторонне выстрадав свою награду, стал лауреатом Римской премии, но только малой, между прочим. И ещё раз особо выделю голосом, мáлой, — потому что именно она, эта малость (нет, не только премии) — и была для него едва ли не всю жизнь предметом крайне обременительным и неприятным. Так вот..., кажется, ни о чём другом месье Равель-младший не мечтал с такой самоотдачей и напряжением душевных сил, как о настоящей синекуре, пускай даже и скромной. Регулярно и довольно настойчиво он теребил своих поклонников, друзей, приятелей и знакомых, богатых и не очень, чтобы они помогли ему пристроиться... или втереться в какое-то учреждение, чтобы иметь мундир, оклад и прочие несравненные блага. И всё это — ради чего? Удивительно дело! — только ради ... «свободы» (возможно, так называемой). Чтобы позволить себе роскошь..., не обременять себя надсадной борьбой за существование — и творить, творить... Снизу доверху. Например: «Игру воды». Или просто «Воду», прекрасную воду, без конца и края... Вóт, значит, ради чего мечтал он о своей, неодолимо прекрасной синекуре.

Мечтает он о ней — и до сих пор, вероятно.

Впрочем, это уже лишнее...,^[2]:84 — оставим маленького Равеля на том же месте, до срока.

Совсем ненадолго. Он нам ещё понадобится, и не раз, этот бравый мальчишка.

— Возможно, немного ниже, и — значительно дальше.

  Потому что, в конце концов, эта статья — о нём, об Эрике Сати, — вот что хотел бы я напомнить, снова и снова. В том числе, не исключая и — Мориса Равеля (для тех, кто понимает).
  И раз начавши о нём, — об Эрике, — даже и поневоле приходится создавать видимость последовательности. Речи. И головы. И продолжать — о нём же, об Эрике...
  А если говорить ещё точнее, то и не о нём вовсе, а о неком краеугольном & фндаментальном зоологическом способе существования, по которому строится снизу доверху — всякий клан, общество и со-общество людей, — чтобы не сказать: «всё Оно», человечество в целом. И вот как раз в результате подобного (не)строения, всякий нормальный, обыкновенный (даже скажем: средний) человек, «винтик с гаечкой», довольно легко и безболезненно встраивается в общую механику движения материала. По принципу взаимозаменяемости и специализации... Но едва попадается среди них одна нестандартная деталь, шестерёнка, рычажок... — ох!.., и какие же тогда мучения приходится преодолеть единственно ради того, чтобы не быть вытесненным, раздавленным или затоптанным ей..., средой. — Да... Хорошее слово, и очень точное, вдобавок. Именно ею, — средой. Вязкой, липкой и пахучей, сквозь которую Эрик-Альфред-Лесли пытался протиснуться всю жизнь. Чтобы ... хотя бы краешком глаза, наконец, увидеть его... своё место. — Бедный, бедный человек..., словно бы он не знал..., не совсем знал, — что у него попросту нет..., нет этого места. — Да, именно так, и я вовсе не оговорился. Ибо... нет ему места в этом мире, раз и навсегда.^{[комм. 4]}

Потому что...как говорил при жизни ещё один мой н(е)изменный приятель..., имя которого я не запомнил:

Краткое в’ступление

Р
азумеется, я ничуть не обольщаюсь на сей счёт..., и возможно, на все прочие — так же. Только с очень большой долей... очень маленькой условности... можно разделить на части некую коллоидную массу (например, нечто вроде крахмального клейстера). Само собой, сейчас я говорю о жизни. — Только о ней. Тем более, когда речь идёт о её годах и датах. И всё же, сам первоисточник, то есть, Эрик Сати — с беспримерной готовностью обозначил в своей биографии несколько более чем чётких швов, для надёжности прошитых белой..., а временами даже красной ниткой. Почти всю жизнь ему приходилось биться, стучаться или просто прохаживаться перед многочисленными закрытыми дверьми, стенами и заборами. И всяким своим «уходом прочь» — «Je retire» — потеряв в очередной раз очередные остатки надежды, он ставил точку. Жирную, чёрную (или даже красную) точку.

Чтобы не произносить более грубого слова.

  Вóт почему я позволил — себе, а вслед за собой — также — и вам всем — поставить здесь две черты, две жирные чёрные линии поперёк жизни. Своей жизни. Или жизни Эрика-Альфреда-Лесли. Без разницы. Таким образом, мы получили прямо в руки три отдельных, заранее обработанных куска (мяса). Человеческого, разумеется... — К тому же, разделённые тремя линиями, для надёжности. Не слишком прямыми и точными, но всё равно — вполне пригодными для рассмотрения. «Начало жизни». «Середина жизни» (особенно загадочное образование) и, соответственно, «Её конец». А дальнейшие рассуждения здесь, поверьте, совершенно излишни. С ними, раз и навсегда, я посоветовал бы обращаться совсем в другое место. Потому что — отныне и навсегда — здесь больше никого нет.

Разве что, кроме Эрика.

Эрика Сати, разумеется.

  Его отчаянный уход ..., — уход прочь из города Парижа — в захолустный пригородный посёлок Аркёй случился как раз во времена массового вылета комаров — из местного болотца, что неподалёку от бывших владений маркиза де Сада... Точнее говоря, этот переезд произошёл — осенью 1898... При том, не слишком трудно заметить, что эта дата располагается на календаре человечества слегка раньше, чем 1900 год, запросто указанный в этой статье в качестве точки отсчёта. Впрочем, не будем понапрасну морщиться: разница не менее ничтожна, чем Вы сами, месье. Тем более что предыдущая парижская жизнь со всеми её расчётами и надеждами исчерпала себя значительно раньше. Прекрасная должность Парсье Бога не принесла своему держателю ничего, кроме сугубых убытков, насмешек и мелких неприятностей, временами переходящих — в средние или даже крупные. Открытый Эриком Сати новый стиль импрессионизма в музыке — уже давно подхватил и начал прикарманивать (скажем так... для некоторой простоты возражения) ближайший дружище-Клод (Де’бюсси, разумеется). Правда, и ему это открытие не принесло богатого улова (пока), но всё же... — в отличие от своего щедрого приятеля, донора и предтечи, он был и оставался типическим профессионалом, частью клана и одним из них (прежде всего, по своей натуре и характеру, разумеется). — Вот почему худо-бедно, но Дебюсси — не только удерживал (своё) профессиональное место, но и постепенно расширял утоптанную площадку, шаг за шагом завоёвывая признание поклонников среди публики и музыкантов новыми, прежде невиданными красотами музыкальных «пейзажей и рассветов». Пожалуй, наибольший успех и резонанс (пока) имел его «Послеполуденный отдых фавна» (1894), ставший первым маленьким триумфом, после которого весь (большой) свет узнал, — что теперь, оказывается, появилось новое направление в музыке (впечатлизм)... и — кто́ у этого направления, оказывается, первооткрыватель..., так сказать — «пионэр».

  Сам же Сати всё это время оставался всего лишь безвестным приятелем первооткрывателя и пионера, «просто» маленьким нелепым другом, бестолковым неудачником, беднягой-чудаком без своего места и смысла. Но по-прежнему они регулярно «завтракали» вместе, музицируя в две или четыре руки, и между тем, продолжая обмениваться «идеями» — в домашних условиях, в пространстве между лояльным роялем и затрапезным обеденным столом. Правда, идеи всё больше высказывал «маленький нелепый друг», а большой и удачливый «пионер» всё больше их «воспринимал» (или отвергал)..., впрочем, спустя несколько дней уже с полным основанием считая их — своими... — В смысле, своими собственными. Глубоко родными, рождёнными изнутри, соком мозга. Или (со временем) превратившимися в этот сок.

Н
овый, двадцатый по счёту век (словно бы он и в самом деле был каким-то «новым») Сати встретил жильцом роскошной двадцатиметровой комнаты на втором этаже доходного дома в Аркёе, рабочем пригороде Парижа. И здесь я снова немного повторюсь... для слабослышащих (чтобы не сказать точнее)... В последнее время (чтобы не сказать: в последние времена) до Эрика-Альфреда и Лесли эта комната принадлежала в полном смысле богемному клошару, бродяге и пьянчуге (типичному отбросу..., — пардон, я хотел сказать — адепту верленовского образа жизни и «даже» его приятелю) по прозвищу «Биби» (в полном виде оно выглядело как «Биби-ля-Пюре», кто желает — переведёт сам, на русский). Туда его, уже изрядно больного и слабеющего (чтобы лишний раз глаза не мозолил), напоследок отселил родной сыночек, Родольф Салис, хозяин знаменитого кабаре «Чёрный (с)кот» (не путать с «кошкой»). Оттуда мсье Биби впоследствии кое-как выбрался (при первой же возможности), чтобы спустя пять лет и вовсе – умрé.

  Впрочем, всё это я уже один раз говорил..., — вероятно, чуть выше и левее. И теперь повторяю ещё раз только ради вящего закрепления положения дел, а именно, чтобы отчётливо понимать: на чьём же месте теперь оказался Эрик Сати (вместо кресла в Академии Изящных искусств), и откуда он (регулярно) совершал свои походы в Париж (с молотком в кармане), чтобы иногда позавтракать с Дебюсси или поужинать с кем-то из своих новых друзей-шансонье. Возможно, даже перед кафе-концертом в «Чёрном коте» (очевидная неправда)... Или перед очередной выпивкой (без закуски).^[6]

Потому что с ентой закуской — везло — далеко не всякий день...

  С той поры вся жизнь Сати проходила в непрерывном (или, по крайней мере, регулярном) курсировании между Аркёем и Монмартром,^[7]:60 всякий раз совершая нечто вроде замкнутой кривой... или круга, не слишком круглого. Словно челнок... туда и обратно, туда и обратно, и снова — туда. И сколько бы Сати ни старался извернуться, чтобы всё-таки вырваться из этого круга и... — найти..., найти своё место, хотя бы отчасти (немножко) настоящее или серьёзное, — сколько он ни пробовал хотя бы как-то навязать себя этому миру..., или хотя бы убедить его в своей важной важности, значительной значительности и исключительной исключительности, у него ровным счётом ничего не получалось... Ни – че – го (и разумеется, я нисколько не преувеличиваю). В конце концов, здесь было от чего прийти в отчаяние.

— И не вернуться обратно.

  Но «зато»..., зато в первую пару годочков двадцатого века Сати сочинил больше десятка кафешантанных мелодий и песенок (в диапазоне от «ужасной мерзости» до «жуткой гадости»), которые сделали ему кое-какое имя... и даже фамилию (в этих кругах) & стали едва ли не главным (хотя и достаточно скудным) источником звона серебряных медяков в кармане..., именно там, рядом с молотком. Ради последовательности изложения назову четыре наиболее известные из них: «Je te veux», «Tendrement», «Poudre d’Or», «La Diva de l’Empire» — без труда каждый из вас сможет отыскать их дрожащим пальцем в приведённом ниже списке, надеюсь. Поторопившись, я сказал: «все», — впрочем, кроме одной «Нежности» (которая была сочинена тремя годами раньше для Венсана Испа и потому, одинокая, осталась в предыдущей статье). Все остальные — были предназначены для мадам Полетт Дарти.^{[комм. 5]} С этой кафешантанной дивой, на диво популярной в те годы, Сати сначала мечтал свести знакомство..., затем ему это удалось, затем его песенки имели успех... (у дивы & у публики) и в конце концов, они стали добрыми друзьями... на долгие годы (включая периодические «завтраки» и «обеды», почти как с другом-Дебюсси). Именно так, «на долгие»..., хотя достаточно скоро Полетт Дарти бросила эстраду, и вовсе перестала быть «Полетт Дарти», превратившись в весьма традиционную (чтобы не сказать «банальную») мадам Дрейфу́с. Проще говоря: «вуаля!» — вот и песенке конец, — потому что она вышла замуж за месье Дрейфуса (нет, не того!) довольно успешного (поначалу, в довоенные годы) фабриканта,^[9]:774 фабриканта в области... производства и торговли дамскими вуалями.^{[комм. 6]} Вполне ожидаемый (и далеко не худший) исход карьеры для кафешантанной певички, пускай даже и успешной, и знаменитой. Между прочим, сообщу, что для Венсана Испа дело кончилось далеко не так вуально...

  Именно в такой, эстрадной (или почти «попсо́вой», как сказали бы теперь) среде прошли первые пять лет нового века. Далеко за границами профессионального клана музыкантов. Ничто мало-мальски серьёзное по-прежнему — не удавалось. И даже — оперетку, самую жалкую оперетку, (вот тоже сказать: манна небесная!.., позорная) которую ему, было, почти «заказали», — так и не удалось продавить, протащить и протянуть сквозь эти бесконечные театральные интриги, споры и ссоры. В конце концов, Сати дошёл до того, что стал — скромен..., внешне скромен.^{[комм. 7]} Он едва ли не окончательно убедил самого себя, что у него «нет голоса». Или он слишком слаб. И даже поселившись в Аркёе, в этой «таинственной обители Госпожи Нищеты»,^[7] — он (из чисто филантропических соображений, разумеется) сообщал всем интере-сующимся, добрым обывателям и «соседям покойного», что по роду занятий является ком’озитором... варьете. Просто, чтобы никого не шокировать своим... величием. — Как-никак, Сам Мсье Парсье, в недавнем прошлом... А в довершение всего, пришла ещё одна беда..., и снова — слегка металлическая. Со звоном, — я хотел сказать. Сначала брат Конрад..., младший брат Эрика, я хотел сказать, долгие годы бывший едва ли не единственным постоянным (& резервным) источником кое-какой помощи (хотя бы, он оплачивал комнату сначала в Париже, а затем в Аркёе)... так вот, в 1901 году его младший брат внезапно вздумал... жениться. Крайне неприятный поступок (особенно если учесть, что прежде он активно отрицал даже малейшую его возможность). Разумеется, последствия не замедлили сказаться: тонкий ручеёк монеток стал ещё тоньше. Однако и тем дело не кончилось. В декабре 1903 года (наконец-то) отправился на тот свет старый господин Альфред Сати, отец Эрика. И сделал это совсем не в Париже, а где-то в стороне, на юге Франции^[9]:107 (находясь значительно дальше от Аркёя, чем это следовало бы..., для приличного человека).^{[комм. 8]} Чтобы не вдаваться в лишние подробности (а они всегда лишние, как мы знаем)..., скажу коротко. — Даже очень коротко. Эрик (с точки зрения младшего брата) высказал слишком мало уважения (или слишком много пренебрежения) к смерти отца... своего второго имени. Второго из трёх. В связи с чем у Конрада с Эриком произошёл (вне)очередной разговор... на слегка повышенных тонах. И затем всякое общение между братьями (вместе со струйкой монеток, разумеется) прервалось — почти на десять лет.

— Пожалуй, оставим эту не слишком приятную тему.

— Это уже лишнее..., — как сказал бы один мой старый, очень старый знакомый.^[2]:350

  Ещё одним окончанием многолетней драмы стала премьера в 1902 году оперы Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда» (по пьесе Мориса Метерлинка, разумеется). И дело было даже не в успехе этой штуки (поначалу никакого успеха и не получилось, и даже напротив, первые представления кончились почти провалом и почти скандалом), а в самóм факте: окончательном и бесповоротном. Дебюсси вбил последний гвоздь в могилу импрессионизма... — того импрессионизма, который Сати когда-то придумал, создал и выстроил внутри свода своего черепа. Внутри.

Но — не совсем снаружи, к сожалению.

Здесь и поневоле придётся подвести некий итог (так сказать, Summary).

Или черту... пускай даже и промежуточную...

  И внутри, и снаружи налицо были все признаки тупика, выйти из которого было возможно только путём толчка или усилия: волевого или какого-то другого. Например, поменяв лицо. Или хотя бы кожу. Не найдя в себе достаточно сил ни для одного из вариантов, в 1905 году Сати решил пойти самым простым путём: внешним. Со свойственным ему бычьим упрямством, Дебюсси регулярно и аккуратно советовал ему всё-таки пойти туда..., в консерваторию, чтобы восполнить «пробелы» музыкального образования.^[4]:183 Забавный совет..., не так ли? Забавный, но не слишком (как и всё посредственное... на свете). Единожды Сати, было дело, даже последовал рекомендациям образованного «друга», но спустя неделю — бросил бессмысленное занятие. И вот теперь, доведённый беспросветным отчаянием до ... здравомыслия, Сати — решился. В конце концов, нужно же было делать хоть что-то. И в 1905 году он поступил учиться... сорокалетний малыш..., и не куда-нибудь, а в «религиозно-музыкальную» Schola cantorum при католическом институте, на тот момент — сáмое консервативное учебное заведение Парижа, любимое детище сушёного вагнериста и «мандарина» (как его называли непримиримые молодые) Венсана д’Энди. Кажется, бо́льшего контраста нельзя было себе и представить. Тем более, что ... приняв во внимание крайнюю бедность студента, католический институт ещё и оплатил курс обучения... частично. — Значит, всё-таки «Парсье»? Однако... не будем торопиться. Альбер Руссель, педагог контрапункта, был в ужасе, что тот самый Сати..., автор «Гимнопедий» и «Гноссиен» решил поменять свою категорическую и безусловную оригинальность (вне всяких рамок!) – на сушёные церковные груши (в самых что ни на есть жёстких рамках полифонии строгого стиля). И даже лепший друг-Дебюсси встал на дыбы, пытаясь отговорить от «слишком рискованной затеи».

— Сорок лет..., дорогой приятель. Не поздно ли менять кожу?

  Именно что, кожу! — одновременно Сати снимает с себя (прежде бессменный..., трижды шикарный!) вельветовый пиджак и таковые же штаны, протёршиеся почти до полной прозрачности. Отныне — и до конца жизни — allez! — ни капли вельвета. Очки, котелок, чёрный костюм — типический образ махрового бюрократа, конторской крысы. Попробовать немного приподнять глаза и сравнить: «до и после»..., а затем поставить большую сургучную печать: «сравнивать бессмысленно». И точка. — Да...

Но не пора ли мне уже заткнуться, в конце концов?

  Сократим, — как говорил один мой друг, старый друг.^[10]:501

  Последствия не слишком замедлили себя ждать. 16 июня 1908 года Сати получил свой первый в жизни диплом..., в котором было сказано, что отныне податель сего «имеет право посвятить себя занятиям композицией». Через двадцать лет после «Гимнопедий». И через пять лет после «Пьес в форме груши». Пожалуй, оставим этот нелепый разговор.^[2]:84

Например, для девиц... нелёгкого поведения, — если кто понимает...

  Между тем, и во время учения засушенному искусству церковно-приходского творчества нужно было на что-то жить (или существовать, как говорят в таких случаях). Монеток по-прежнему не хватало. Доведённый до полной дезорганизации, Сати, не переставал искать глазами вокруг себя..., — искать «место», — опять хотел я сказать... Уже не ради того, чтобы увидели и признали его уникальность или значительность. Хотя бы – попросту, чтобы иметь возможность выжить, прожить, пережить... оплатив свой ежедневный стол и стул. Два стула. Отвернувшись от парижских неудач, Сати всё более обустраивался в Аркёе. Постепенно обрастал «местными» знакомствами, проще говоря, он всё чаще выпивал не в Париже, а прямо там, неподалёку от места жительства. Сейчас мы увидим ещё один результат.

И снова не слишком длинный... как и следовало ожидать.

  В конце концов, его едкое «нормандское» остроумие (а-ля-Алле) было оценено вполне «по достоинству», (не) прошу прощения за безумное число кавычек. Всё ради интонации, — только ради неё... Кстати, бедный Алле ... старикан..., совсем ещё не старый... он умер едва ли не сразу, как только Сати поступил учиться в свою засушенную «Школу канторов».^[10]:16 Однако, оставим также и эту тему, как чрезмерно продуктивную. Ради неё стоило бы написать целую статью. А то и шесть (трижды по две, почти). При определённых условиях, разумеется.
  Итак, это произошло. Этого Эрика наконец-то оценили, — вот что я сказал. А стало быть, он получил, — получил оценку. Оценку от своих добрых соседей: бюргеров, — пардон, жителей чахлой парижской «провинции» Аркёй-Кашан. Именно так назывался муниципальный округ, состоявший из двух маленьких городов-пригородов: Аркёя и Кашана. С осени 1908 года Сати, наконец-то, в кои-то веки! — получил! — пускай, маленькое и скромное, но всё же — место. Своё место. Местечко. Бездна восторга (чистейшая ложь!) Отныне (и навсегда) он — руководит целым отделом в газете! — под роскошным названием «Будущность Аркёй-Кашана». В его подчинении — целый один человек — точнее говоря, даже три, и все они, трое — это он сам, Эрик-Альфред-Лесли Сати..., и в комплект к ним ещё один мелкий Парсье, отвечающий за своевременное и жестокое написание & описание культурных новостей Аркёя (и Кашана), а также рекламу и всю прочую мирску́ю шелуху, ничуть не менее прекрасную и удивительную. И всё это (отметим особо) — совершенно анонимно. Не подписываясь ни одним из своих имён. Ни Эрик, ни Альфред, ни Лесли... А ещё, кроме того, Сати преподаёт при муниципалитете курсы начального сольфеджио и занимается всяким (смежным с сольфеджио) раз’витием & раз’влечением аркёйских детей... Да. Даже захватывает дух, как же это стало возможным. — Только подумать: место! Своё место. Удивительное дело. Временами у него даже не хватает времени & желания, чтобы лишний раз выбраться в Париж. Например, чтобы попасть на занятие к тому же мандарину, Венсану д’Энди (уже получив диплом, Сати продолжал брать у него уроки инструментовки)... или даже сдать экзамен. — Центр жизни... теперь он переместился туда, в маргинальный Аркёй, (на целых полтора года, удивительно длинный срок, для нашего брата, не так ли?) какой-то захолустный & бедный пригород. — Впрочем, не будем торопиться, потому что..., — потому что кончилось всё (глубоко) традиционным способом. Ещё одно, очередное «Je retire» в ряду прочих — опять не слишком-то задержалось, если понимаете.

  И здесь я прерву цитату..., своевольною рукой.
  Конечно же, не сто́ит попусту закрывать глаза. Или уши. Или даже рот (вместе с дверью, вероятно)... Сати не ограничился одной причиной, пардон, — мотивом ухода. Как всегда в подобных случаях, мотивов было много, и он с готовностью напевал их: один, два, три, пять... но при том никогда не пел — единственного и са́мого главного, из-за которого каждый раз, снова и снова возникало его фирменное... семикратно выстраданное «Je retire».
  Можно сказать: скрывал. Или попросту забывал... (о самом главном)... Так обычно, и так характерно для всякого человека... Или, быть может — не знал? Что за страшная догадка! — впрочем, вполне будничная. Ничем не лучше котлеты с яичницей.
  Скажем просто: он ни разу не спел этого мотива..., лейтмотива. Главного и единственного — которого хватило бы на всю жизнь. Раз навсегда.
  Впрочем, не спою его теперь и я. Снова оставим. Потому — не время и не место. Совсем... Лучше скажем: «Je retire», — если понимаете.
  А затем продолжим... как ни в чём не бывало. Однако на этот раз обстоятельства повернулись так, что очередное «Je retire» произошло удивительно вовремя и даже — точно. Вынужденно удалившись прочь из Аркёя... и (слегка) хлопнув в очередной дверью (на сей раз, дверью муниципального патроната), Сати стал чаще..., гораздо чаще бывать в Париже.^[4]:188 И — очень кстати. Поскольку именно его присутствие там оказалось как нельзя к месту. И даже — ко времени...
  За время аркёйского отшельничества Сати в парижской мутной воде (вокруг искусства) произошли весьма существенные перемены. Музыкальный импрессионизм понемногу завоёвывал высоты. Одну за другой. Из авангардного и маргинального (даже слегка гонимого) течения он постепенно становился признанным, успешным, респектабельным и почти — господствующим. Так случается... со многими течениями. И вовсе не мне сейчас рассказывать об этом предмете, вполне традиционном для людей и кланов. Ибо — чем теплее местечко, тем сильнее вокруг него разворачивается борьба..., или склока – за лакомые куски и кусочки, а также за лучшие скамеечки и стульчики. Когда есть что́ делить..., люди не упускают возможности поучаствовать в дележе, разделе. Или раздевании... (не знаю как лучше сказать..., если по-русски). Итак... Возможно, вы желаете узнать: о чём я толкую? — Извольте. Признанным лидером и даже «первооткрывателем» музыкального импрессионизма со времён «Послеполуденного отдыха фавна» значился единолично — Клод. Фамилию повторять неуместно. Даже французы этого не делают (те, которые ещё остались в живых). Чаще они говорят просто так: «Клод французский». И даже на купюре в 20 франков до последних времён красовался он... молодой и рисованный на фоне какого-то фиолетово-серого моря дядей Сезанном или кем-то ещё из его присных. Так вот, я и говорю, — Клод Дебюсси однозначно числился в качестве «первого импрессиониста». Стало быть, он занимал «вершину». И всё же, в Париже было две импрессионистские партии, которые (разумеется!) враждовали между собой. Потому что, всё же... — «малая Римская премия» — не будем забывать этого слова. Опять Морис Равель... К сожалению (из-за возраста, но не роста!) он — никак — не мог претендовать на звание «Первого». Когда Дебюсси уже показывал свои первые «зелёные яблоки», Равель — был ещё слишком мал. Во всех смыслах. Например, он мог свободно ходить под стол... или даже под себя, временами. Однако... этот маленький человек с лицом типичного жокея (с ипподрома Фонтенбло) нетерпеливо гарцевал, претендуя на место главного. Именно так: если не первого, то хотя бы — главного импрессиониста. И у него была масса поклонников (целая партия, клан), которые хотели — в точности того же. Сначала у них получалось не слишком гладко. Но затем — несколько приятных пассов руками — и дело пошло на лад. Равель выступал с удачными и всё более крупными сочинениями. Вдобавок, сам Дебюсси себе чувствительно навредил, — устроив до крайности шумный & бездарный скандал в «большом свете» (к слову сказать, он всего лишь бросил свою первую жену, чтобы увести богатую супругу влиятельного банкира, некую Эмму Бардак).^[4]:182 По ходу светской драмы первая жена едва не покончила с собой, после чего многие друзья, соратники и бывшие поклонники из числа профессиональных музыкантов (потрясённые невиданным сюжетом!)^[13]:106-107 решительно отвернулись от Дебюсси.^{[комм. 10]} Само собой, Равель (как законный импрессионист номер 2) был в явном выигрыше. Но теперь оставалось ещё нанести «идеологический удар». План Равеля был прост (до неприличия). Он задумал дать в Париже серию концертов, общий смысл которых читался примерно так: «да, пускай я не был первым на этом празднике. Но смотрите: ведь и Дебюсси тоже не был первым».^[4]:189

  — Так во́т, значит, для чего ему понадобился..., и как нельзя лучше пригодился этот Эрик Сати!..
  И здесь мне придётся немного остановиться, чтобы перевести дыхание. Да, это всё-таки произошло. Пускай поздно, но всё же не хуже чем никогда. Равель, это благородн-н-н-ный рыцарь, весь в белом, — вытащил никому не известного Эрика Сати из какого-то хламовника, вроде аркёйского патроната, — и, слегка обтряхнув пыль, представил его пред очи широкой публики узких кругов Парижа. Спору нет, благородный поступок, за который я лично — представьте, до сих пор — благодарен Равелю (ещё одна чистая ложь). Наконец-то, он смог восстановить справедл-л-ливость, и показать: кто́ на самом деле был первым, — кто был учителем и примером для Дебюсси... и для самогó Равеля. Впрочем, сразу отдадим должное: (например, честь) это не был сухой и грубый расчёт... Равель действовал совершенно искренне... (можно сказать, «хотя и по расчёту, но зато — по любви») и даже — с некоторыми признаками восхищения на лице.^[4]:188 Постоянно, и почти при всякой встрече он говорил Сати «в лицо», сколь многим он ему обязан (ещё со времён то достопамятной встречи в кафе «Новые Афины»)...^[15]:222 После пренебрежительного и временами откровенно хамоватого «друга-Дебюсси», не признававшего никого и ничего, кроме самого себя, подобное обращение имело эффект — временами даже неотразимый. И хотя у нового «первого импрессиониста» не оказалось даже приличных штанов, чтобы присесть на внезапно опустевший трон, концерты имели резонанс, успех..., и впервые Сати — начали принимать в профессиональной среде. Как почти своего. Теперь он получил официальное звание «предтечи» (или «прекурсора», как говорили парижане). Страшно подумать! — про него стали писать критики и «даже» — музыковеды. У него появились музыкальные издатели (те же, что у Равеля с Дебюсси). Его стали играть пианисты (настоящие, из «этих»). И даже сам Дебюсси, подавив вне(очередной) приступ желчи, внезапно продирижировал его двумя «Гимнопедиями» в собственной оркестровке.^[4]:229 Но... если бы вы слышали эту интонацию..., и это выражение лица..., с каким видом он теперь называл своего старого ... старшего друга... — «прекурсором», ... своим прекурсором... Не всякий долго выдержит подобную мину. Даже при хорошей игре.

— А здесь игра ... была не слишком-то хороша, — прямо скажем.

  Да ведь и Равель не слишком-то долго выдержал прогуливаться в белых штанах..., размашистым движением руки поставив на них ... несколько красочных пятен: в основном коричневых или сиреневых... Откопал ещё какую-то мумию по фамилии Фанелли (как оказалось, очередную «предтечу» впечатлизма), которая училась в парижской консерватории (Conservatoire national de musique et de déclamation..., напомню на всякий случай) на одном курсе с Дебюсси, а затем — по причине полнейшей нищеты и огорчения — канула прямиком в Небытие... — ничем не лучше муниципального патроната.^{[комм. 11]} И вот, Сати ... тоже начал понемногу злиться на своего недорослого «благодетеля», перебирая в уме своё очередное « retire ». — Впрочем, оставим. Снова оставим.

И без того... — не слишком ли коротко... для «краткого вступления»?

  В конце концов, для желающих получить... подробности..., — ах, слава богу, ведь для них уже есть книга. Первая книга... и вдобавок, — претолстая. Такая, какой у меня, например, никогда не было. И у вас — тоже, у вас всех... Да...^[16]:1-680 Искренне завидую вам, мадам, мсье... и даже мадмуазель. А последней завидую особенно. Потому что... ах..., и в самом деле, можно ли быть такой восхитительной ду́рой!.. — Подумать только..., здесь..., сегодня... И в таком месте.
  — Даже и не знаю, чтó ещё к этому можно добавить.^{[комм. 12]}

И снова сократим, как (снова) завещал велiкий Сократ.

  На оставшемся отрезке страницы ... или жизни... попробую вставить... всего два факта, мал мала меньше. Только два маленьких факта, заблудившихся на кончике языка. И вот первый из них..., работа Сати в парижском профессиональном журнале «Музыкальное обозрение» (Revue S.I.M.),совсем не чета «Будущности Аркёй-Кошона» (опечатке верить).^{[комм. 14]} В оном обозрении он проработал всего год... полтора... два (опять, как видно, та же, старая знакомая сумма... или разница). Однако результат впечатляет. Скажем короче и проще: вот они, эти два года, которые да́ли парижским петухам россыпь жемчужин... посреди их навозной кучи. Потому что именно тогда, в 1912-1913 годах Сати (оказавшись наконец-то востребованным) написал, пожалуй, самые лучшие свои эссе и зёрна из цикла «Мемуары страдающего амнезией», «Наблюдения придурка (меня)» и несколько разрозненных статей. А заодно, не на шутку расписавшись, и подстрекаемый появившейся партией поклонников его писательского усердия, Сати соорудил даже пьесу... небольшую пьесу сочинения господина Эрика Сати с музыкой того же господина (сейчас я назову её традиционно: «Ловушка Медузы», хотя на самом деле называется она не так... или не совсем так).^{[комм. 15]} Бле..., пардон, бле’стящая пародия (на грани жестокой бутады) на самого себя, полностью построенная на игре слов (или игре в слова), она по праву заняла в истории искусства место первой дадаистской пьесы. Или первого артефакта театра абсурда (за добрых сорок лет до его рождения). Единственный раз (до войны) «показанная» в домашних условиях... силами семьи Леви (из которой происходил ещё один неблагодарный ученик Сати, ком’озитор & критик Ролан-Манюэль), эта пьеса ... конечно, она не имела широкого резонанса, но зато дала несколько личных знакомств ... среди которых – художница (позднее — примкнувшая к сюрреалистам) Валентина Гросс (Гюго)... Именно благодаря ей (отчасти) мы теперь знаем такого странного, причудистого & из’ломанного ко’позитора с коротким именем: Эрик Сати. — И ещё ... благодаря ей (отчасти..., чтобы не сказать очередную грубость) этому странному, изломанному (вами) Сати удалось кое-как пережить войну... Эту вашу войну. Якобы Первую. Мировую.

  Однако со вступлением явно пора кончать. Чтобы начать что-то другое: например, вы...ступление. Потому что: прямо скажем, противно. Без пояснений. Потому что предыдущие пятнадцать лет стали годами беспрецедентного молчания... временами — почти полного. Подавленный «друзьями», профессионалами, обывателями и прочей публикой от искусства и жизни, Сати не сделал почти ничего. Длинный (почти полный) список чуть ниже... говорит именно об этом. Он полон отнюдь не Его искусством, отнюдь не Его достижениями... а напротив, вашими. Мадам, мсье... и даже мадмуазель. Потому что нет вам равных в искусстве ... плодить себе подобных. Обывателей. Друзей. Профессионалов. Винтиков машины. И в конечном счёте — ничтожество от искусства и жизни... Полностью предоставленный среде, Сати справлялся с ней как мог. Но мог он, прямо скажем, совсем не много. Пара десятков «жуткой мерзости»... и несколько робких попыток выйти за рамки самого себя... Увы, он был во власти. Во власти среды. Сейчас я не стану обсуждать: допустимо ли это — до такой степени зависеть от «заказа»... в самом широком смысле слова. Однако последствия налицо. Вплоть до открытия Равелем «Америки (Сати)» в его жизни воцарилось почти полная подавленность и почти молчание, состоящее из аркёйского патроната и медяков кафешантана. Затем... благодаря Равелю, наконец, появилась Она, среда. Издатели, пианисты, критики... Подобно тому как маленькие заказы от издателей сделали за три года до войны (1911-1913) едва ли не половину всего фортепианного наследия Сати, так и работа штатного обозревателя в журнале породила едва ли не половину всего Сати — литературного. И что теперь, мы должны быть благодарны обстоятельствам? Как бы не так! — поскольку всё обстоит в точности наоборот. Нечго сказать! — хорош же этот ваш мир, где можно пробиться или сохраниться только — вопреки. И здесь я снова обрываю фразу, позволяя говорить — тишине.

— Той тишине, которую вы единственно за’служили.

  Однако явно пора кончать (с этим вступлением), — во́т что я уже сказал... — и не раз. Равно как и с литературой. Пора... Собственно, её окончание уже прозвучало. Могу только повторить: работа в «Музыкальном ревю» продолжалась всего-то полтора года. Ровно до тех пор, пока ... не разразился очередной скандал и Сати был вынужден снова открыть рот, чтобы произнести своё неизменное: «Je retire», прочь!.., прочь отсюда! На сей раз — из «Музыкального обозрения».
  Разумеется, эта история, уникальная в своей банальности, заслуживает отдельной статьи. Уголовной, отчасти... Или наоборот (не заслуживает). Всего лишь, это вопрос времени..., да-да, того самого времени, которое обыкновенно не отвечает — ни на один вопрос...
  Наконец, оставим пустые разговоры.
  Кажется, не было на свете ни одного такого места, откуда бы этот Сати не ушёл! — ну, прямо вылитый как сам я (по выражению небезызвестной Орнеллы Вольты — «Эрик Сати сегодня»),^[18]:653 невесть ради чего пишущий эти строки! — неловко даже сказать вслух, честное слово. И откуда он только не ушёл, прекрасный нелепый старик. И даже с этого света, в конце концов. Тихо, скромно, — ни с кем даже толком не попрощавшись, — как настоящий англичанин, Эрик. Или шотландец, пардон, наполовину. На лучшую половину (женскую, несомненно). Шотландец..., читай: происходящий из страны ско́ттов, или скотов?

— Да, знаете ли... Бы(ва)ло когда-то и такое место, на поверхности мира. Чисто, между нами...

Однако, забудем: это было достаточно давно.

Мало кто теперь вспомнит, всерьёз.

1. ↑ Достаточно подробный (как мне казалось, в последнее время) комментарий к имени (& именам) Эрика Сати я уже оставил в двух предыдущих статьях («Эрик Сати. Список сочинений почти полный. Предуведомление» и тако же — в «Части первой»). Пожалуй, теперь мне только осталось добавить (от себя), что его фамилия (нечто вроде «Сытин»), излишне прозаическая по звучанию и внешнему виду, пожалуй, не слишком-то способствовала быстрому и плавному продвижению в таких вопросах, как «слава» или «артистическая репутация»..., а также — в неких «кругах», например. И здесь есть ещё один повод... для того, чтобы как следует ткнуть пальцем, кое-куда. Чуть позже. Или напротив, — ниже.
2. ↑ «Как я уже дал себе труд сказать дважды...» — эта фраза, многократно повторённая с дурно скрываемым раздражением, разумеется, не делает чести её автору. Но равным образом, и читателю. Таким образом, мы (почти) квиты. Дальше можно не продолжать: ни то, ни другое. — Последнее предпочтительно, разумеется...
3. ↑ Хотя, прошу прощения, кому..., кому же как не мне, сделавшему несколько эпохальных открытий в области коллективной психологии «людей нормы» и ткнувшему указательным пальцем в прежде неизвестные механизмы внутренней регуляции человеческой психики, сказать об этом вслух: предельно жёстко и определённо. И всё же..., не будем забывать: эта статья совсем о другом. И имя этого другого — Эрик Сати, хотя и не совсем..., но только — до некоторой степени.
4. ↑ «...у него попросту нет..., нет места» — этот нетривиальный тезис, несущий в себе один из главных (ядерных) зарядов новейшей науки хомистики, и в этом случае будет оставлен без разъяснения, дополнения и расшифровки. Таким образом, я надеюсь, он сохранит себя в полной мере непоня́тным и непо́нятым. И прежде всего потому, что «...у него (тоже) попросту нет..., нет места...» в этом мире. Приговор окончательный, и обжалованию не подлежит. А если подлежит, то уж явно — не обжалованию...
5. ↑ Полетт Дарти (Paulette Darty или d’Arty), настоящее имя Полин-Жозени Комб, жена, а затем вдова (с 1904 года) оперного и опереточного артиста Гастона де Бидара, от которого «имела» одного сына — Мориса (скажу ради порядка). Пик её артистической карьеры кафентанной певицы пришёлся как раз на времена аркёйского отшельничества Сати (1898-1909), затем она также удалилась..., хотя и немного в другую сторону.
6. ↑ Второй муж Полетт Дарти носил гордое (вполне национально определённое и даже скандально знаменитое) имя: Эдуар Дрейфус (Édouard Dreyfuss) и имел весьма доходный (до войны) бизнес – кружевную фабрику. Эдуар Дрейфус скончался в 1927 году, таким образом, бывшая Полетт Дарти пережила мужа на 12 лет. И по-прежнему подтверждаю, если к тому не будет противопоказаний (или напротив того), я вполне мог бы соорудить отдельную статью об этой даме... и даже месье, отчасти.
7. ↑ Однако не стану настаивать на этом тезисе (за одновременным отсутствием субъекта и предмета настойки), но просто напомню... немножко напомню ту безызвестную истину, что от мании величия до комплекса неполноценности — не то чтобы один шаг... — а тáк, вовсе ни одного.
8. ↑ Отец Эрика и Конрада (не считая ещё сестры, Ольги и другой сестры — Дианы), Альфред Сати отправился на небеса в канун Рождества 1903 года в городке Сен-Жермен-ан-Ле (между прочим, родина Клода Дебюсси) где и был, согласно его завещанию, похоронен по гражданскому обряду, при полном отсутствии священных (и преосвященных) крыс. На всякий случай напомню, что их мать (жена Альфреда Сати), Джейн Лесли Энтон, умерла значительно раньше, когда Эрику едва исполнилось шесть лет.
9. ↑ Для некоторых праздно любопытствующих особ, (особенно — женскаго полу) могу дать маленькое пояснение относительно означенного господина Тамплие (или одного, отдельно взятого Темплиера, если произнести его фамилию по-русски). Фамилия эта небезызвестная в истории жизни Сати & некоторое время после неё. Адресатом этого письма значится некий Александр Тамплие (Alexandre Templier), а если сказать точнее, Пьер-Александр Тамплие (1867-1932) — сын хозяина «дома четырёх дымоходов», в котором жил Эрик Сати, и в некотором смысле, его приятель и единомышленник. Этот мсье Тамплие, по образованию архи’тектор, был председателем комитета радикал-социалистической партии Аркёй-Кашана, именно он основал и руководил печатным органом этого комитета под пышным названием «Будущность Аркёй-Кашана», он же и подтолкнул Сати к тому, чтобы вступить в свою партию (это произошло в 1908 году). Уже после смерти Сати означенный выше (и ниже) мсье Тамплие займёт должность мэра Аркёя (1928-1932)..., а его сын, Пьер-Даниэль станет пронзительно известен в качестве первого биографа Сати (его книга долгое время была единственной в своём роде, не считая пола).
10. ↑ Столь невовремя и некстати брошенная Клодом Дебюсси ради какого-то бардака первая жена, Розали Тексье совершила попытку самоубийства 13 октября 1904 года, после чего скандальная ситуация резко обострилась и вовлекла в своё русло значительно бóльшее число лиц... В числе друзей, бывших поклонников и прочих сотоварищей, резко осудивших Дебюсси и прервавших отношения с ним (надолго или навсегда) были такие особенно близкие ему люди как Мэри Гарден, Альбер Карре, Пьер Луис, Андре Мессаже, Рене Петер, Морис Равель, Пьер-Жан Тулэ..., пожалуй, здесь можно остановиться, потому что любой список — всегда не полон..., как видно из основного заглавия этой статьи. Кроме того, в перечислении этих фамилий не больше смысла, чем в любом другом человеческом бардаке... Для тех, кто понимает.
11. ↑ Эрнест Фанелли... — кажется, я имел неосторожность осторожно произнести это имя... и даже фамилию: не то итальянскую, не то нидер-ландскую, не то просто откуда-то снизу, с панели... Значит, Фанелли. А между прочим, это лицо далеко..., — я хотел сказать, — далеко не однозначное, редкое (не только в смысле раритета), трагическое (как настоящий бородатый осёл своего времени, а кроме того, далеко не лишённое интереса. Пожалуй, я готов был бы (впервые!) выполнить роль Равеля... при мумии Фанелли, и стесать с Клода Французского ещё немного французского глянца с нехорошей лакировкой. Проще говоря, статья... или даже цельная книга для про-фанов про-Фанелли ленинского формата лежит..., да, вот она лежит... здесь, совсем рядом. И если (как сказал Эрик Сати) ко мне придёт толстый обожравшийся дядя... с мешком звонких монет (золотых, разумеется) — тогда, непременно, я готов отсыпать ему несколько дружеских ударов... по лоснящемуся фасаду. Но только в таком случае. И — ни в каком больше.
12. ↑ А добавить «очень даже можно», к моему бо-о-ольшому сожалению. Поскольку претолстая новинка, несомненно, первая в своём роде, а равно и этот публичный Список сочинений Эрика (в четырёх частях) появился, мягко скажем, не благодаря чьему-то любезному содействию..., или дружеской поддержке, а в точности — напротив. Точнее сказать, вопреки. А временами — практически назло всему человеческому миру. Нужно ли и говорить, что встретив подобный приём со стороны кордебалета & корифеев обезьяньего царства, я твёрдо решил: значит, такое будет в последний раз. И здесь, продолжая тихонько насвистывать в своём репертуаре, я ничуть не оговорился. Всё так, всё именно так. Невероятно, но факт (или почти факт)... Первая русская книга Сати всё-таки была опубликована. Несмотря..., вопреки... и назло десяткам фактов равнодушия и противодействия отборной человеческой грязи. Несмотря на тотальное небрежение и несодействие, вопреки клановой ругани и препятствиям, назло подлоости и подлогам со всех сторон, — это случилось. И книга, и даже публичный список Список сочинений Эрика (в четырёх частях) — были начаты, сделаны и закончены..., а затем стали жить своей отдельной био...графией. Вызывая вокруг себя массу пузырей и пены, чаще всего — со дна этого маленького мира людей. И даже, странно сказать, за десятилетнюю историю существования они смогли породить целую массу выкидышей и обрасти многообразными последышами в виде других списков и книг, ничуть не менее показательных. — Что, неужели моя мысль не вполне ясна?.. — очень хорошо, минутку терпения, сейчас поясню.
      Скажем, если в 2009 году «Воспоминания задним числом» стали тенденциозным прецедентом, первой и единственной книгой Сати на русском языке (равно как и эта таблица в трёх частях), то спустя лет пять-семь-девять они породили массу вторичных придатков, приживал и огрызков, чтобы не трудиться подбирать выражения. Каких именно? — проще простого. Вот, к примеру, один псевдо...литературный курьёз (или даже анекдот), если желаете..., ради затравки. Итак, следите за пальчиками:
      — Не далее как 7 августа 218 года некий („поэт“ & новоиспечённый изд(ев)атель по имени) Игорь Булатовский сообщил мне «в личной беседе», что во время редактирования и подготовки к изданию текста затрапезной книжечки Эрик Сати, «Заметки млекопитающего», появившейся из чрева издательства Лимбаха в 2015 году, он пользовался именно этим списком (в четырёх частях) как основным справочным материалом, по которому регулярно проверял и исправлял приведённые в книге факты, даты и названия сочинений Эрика Сати. Упомянутый поэт-Булатовский в этой книжечке исполнял сугубо проза’ическую функцию выпускающего редактора, в чём нетрудно убедиться, открыв её с заднего (про)хода (на стр.416). Казалось бы: сущая мелочь. Так и есть. И тем не менее, продолжу сюжет...
      — Потому что кое-какую подсветку этому факту придаёт одно маленькое обстоятельство: этот самый «Иван Лимбах» (как всегда, выступающий в лице его бывшей жены) ещё в 2009 году не только отказался издавать «Воспоминания задним числом», но и оформил свой отказ, так сказать, в крайне неприглядной форме, обнажающей очевидный директорский комплекс. Казалось бы, сущая мелочь. Так и есть. И тем не менее, продолжу сюжет...
      — Отдельным последствием этих, с позволения сказать, «переговоров», в ходе которых г. Кравцова впервые узнала о существовании литератора под фамилией Эрик Сати, и стали, собственно, «Заметки млекопитающего», появивишиеся шесть-семь лет спустя как последствие детской... или дамской вредности оной редакторши. Казалось бы, ещё одна мелочь. Так и есть. Не стану возражать ни слова. Ни одного и не второго...
      — И пускай эта история порядком мелочная и пустая, но всё же я не стану заставлять себя смолчать или сократить её... Даже из чистой брезгливости к низменному человеческому материалу сегодняшнего дня. Потому что, прошу прощения, но подобные выходки плебеев (конкретного времени и места)... не имеют срока давности, но зато имеют своё название..., причём, вполне конкретное. Итак..., я продолжаю малый сюжет (по-большому).
      Описываемая история началась (и закончилась) с письменных переговоров между мною и главным редактором издательства (имени бывшей жены Ивана Лимбаха). — Для начала она выдала несколько жёваных текстов третьей ректификации, за которыми угадывалась скрытое нежелание издавать столь большую и самостоятельную работу, так сказать, «со стороны». Вывести скрытое на поверхность не составило труда. В результате, отказав в публикации «Воспоминаний задним числом», и заслужив своим примерным хамством у нас с Эриком фирменную отповедь... почти диетическую, спустя ещё пару лет она продолжила свою «карьеру» с места в карьер (в карьере) ещё одним заявлением, сделанным уже по поводу другой Первой книги «Альфонс, которого не было»: «пока я сижу на этом месте, автор с такой фамилией не будет иметь с моим издательством никаких дел». И вообще (это особо строгим тоном), она просила бы впредь никогда не произносить в её присутствии сочетания букв, хотя бы отдалённо напоминающих «Ханон». — Даже на первый взгляд: чтó за странный психический поворот: не постесняться обнажить... столь болезненное отношение к некоему лицу, которого она ни разу не видела (даже во сне). Казалось бы: ещё одна мелочь. Так и есть. И тем не менее, я продолжу этот сюжет...

    в форме груши

    
      — Прошло ещё три года. И вот, после вскрытия тела пациента история его болезни оказалась ещё более..., — прошу прощения..., я хотел сказать — ещё более б...анальной (как с поверхности, так и внутри). По всем правилам чеховской драматургии, рыба сгнила — с головы и в самый деликатный момент свалилась на пол. Как оказалось, знакомство с фрагментом «Воспоминаний задним числом» оставило на поверхности черепной коробочки И.Кравцовой специфический след. Впервые узнав о существовании автора по имени Эрик Сати (со столь нетривиальными текстами), г.оспожа г.редакторша решила не упустить случая, и — взяла это дело в оборот..., да и не просто в оборот, а с пристрастием (порядком обозлившись на второго автора книги). Вследствие чего... решила обратиться с предложением сделать такую же книжку — к некоему «блестящему транслятору Валерию Кислову», переводы которого (виданные мною, впрочем, только фрагментарно) показались мне сугубо курьёзными и нормативными..., в полном не’соответствии с авторским текстом. Впрочем, сам ни с одной стороны не являясь переводчиком, я не готов ни ценить, ни оценивать эту работу, кроме как с позиции партикулярной этики. — А вот здесь-то как раз далеко не всё было чисто... И чем дальше, тем грязнее, с позволения сказать. И здесь, подобно блестящей форме рондо, я сызнова возвращаюсь к началу комментария. Итак: после всего... в производстве книги «Заметки млекопитающего» изд(ев)ательство имени жены Лимбаха во время подготовки своего издания регулярно справлялось (и вовсе не за углом, а) прямо тут, на соответствующих страницах преосвященного Ханóграфа, проверяя себя по всем насущным вопросам жизни и творчества Эрика Сати. А также не гнушалось заглядывать на страницы той книги, которую не только отказалось издавать, но и примерно оболгало. И разумеется, всё это сугубо безупречно, как в лучших домах Содома: comme il faut!.., ни малейшего слова..., ни пол-слова благодарности или хотя бы облигатного упоминания в книжке о том душещипательном факте не оказалось. Ну разве что только вот эта партикулярная мелочь, приведённая выше: «она просила бы впредь никогда не произносить в её присутствии сочетания букв, хотя бы отдалённо напоминающих «Ханон»...» Что тут ещё добавишь... к этой облигатной человеческой низости? Вожжа под одно место попала, не иначе. А затем ещё и под второе... Попала. Да там и осталась. До скончания века. Allez!.. & аминь.
      — Думаю, можно остановиться. И остановить поток слов. Одного этого уже вполне достаточно, после всего. Мы с Эриком удовлетворённо потираем руки. — Получив из мира млекопитающих(ся) и порнокопытных ещё один неизменно низменный, но оттого ничуть не менее прекрасный «человеческий документ»!.., — как любил в таких случаях говорить Шура Скрябин, — сертификат малого скотства, можно более ни о чём не беспокоиться. Детей больше не будет.
      — Хотя..., о чём тут речь?.. Казалось бы: очередная суетная мелочь. Так и есть. И тем не менее, налицо противодействие всё той же инертной грязи и мерзости, которая пожизненно преследовала самогó Эрика (сто лет на’зад) и сделала список его сочинений вдвое, втрое, вдесятеро короче (а спустя ещё сотню лет — ещё и мой собственный, сто лет спустя)...
      — Так низкий же Вам поклон за все ваши трафаретные низости, ск(о)ромные работники заплечных дел, культурного кайла и топора. Отныне и навсегда: можете спать спокойно (и без остатка)...
13. ↑ «Эрик Сати. Авто’портрет неизвестного композитора» — ещё раз напоминаю, что подпись (или надпись) под бюстом не принадлежит автору рисунка, но только автору статьи (если это не одно лицо). Сам Эрик Сати не давал своему рисунку такого названия, по каковой причине я и был принужден хоть как-то возместить его преступную небрежность.
14. ↑ Надо же! — свинья какая! — с позволения сказать..., писáния иного автора, если без лишних расшаркиваний, без должного позыва к рвоте и читать-то никак не возможно. А он — всё туда же: лезет в глаза, в уши... и прочие органические отверстия доброго человека. Вот так и бывает: его гонишь в дверь, он — в окно лезет. Если понимаете. А если нет — тогда считайте, что ничего и не слышали.
15. ↑ Полный текст пьесы не «Ловушка Медузы» – вещи, практически непереводимой на русский язык, и тем не менее, переведённой (точнее сказать, переписанной наново) на него моею злобною рукою, пока существует внутри одной из моих книг, не имеющих публичного хождения. А потому я и позволяю себе во всеуслышание заявить: «нет, не скажу». Не заслужили. И дальше ещё одна опечатка: «в точности как те же господа из-под Арки-Кошона».
16. ↑ И снова повторю, на всякий случай: зелёным цветом в списке сочинений отмечены важнейшие серии литературных произведений Эрика Сати, для свéдения. В основном, эссе, статьи или циклы заметок. И ещё – одна пьеса.

    Ханóграф: Портал

17. ↑ И ещё раз напомню, что о длительности (durée) сочинений можно говорить только условно. В зависимости от исполнителя и исполнения, продолжительность звучания может изменяться весьма вольно, а в некоторых случаях, к которым, например, я отношу себя — даже вдвое или втрое, чтобы не употре’блять обс-(ценных) выражений.
18. ↑ «Кавьяр или Серый медведь» (эксцентрическая опера) — об этом несуществующем существенном сочинении Сати имеется до обидного мало сведений. Музыки не осталось вовсе. Ни копейки. Что же касается до «либре́тто-либерте́», то найти и прочитать его возможно только в одном месте, в указанном источнике: книга «Воспоминания задним числом» (стр.170-172). Исследователи находят ..., — находят весьма странным тот факт, что достаточно дикое и в высшей степени эксцентрическое либретто существует ныне — только на русском языке. Впрочем, с давних пор мы хорошо знаем этих... так называемых «исследователей». Что же касается до французов вообще, то они как всегда разбазарили своё национальное состояние по странам Магриба, а также Джибути и Занзибару. В результате чего, чудом оставшийся экземпляр либретто оперы был окончательно утерян при последней краже, состоявшейся спустя тринадцать лет после смерти автора, в 1938 году, когда неизвестные мародёры обоворовали пустующий дом Конрада Сати, брата Эрика. Большинство бумажек (рисунков и текстов руки Сати) было попросту сожжено или пропало на ближайшей свалке. Остались только несколько — бессвязных строк в записной книжке, посвящённых несуществующей опере «Кавьяр или Серый медведь».
19. ↑ «Ну давай, Чокóтта» — именно под таким названием, частично некорректным с точки зрения перевода, эта песенка впервые прозвучала в России и на русском языке в концерте Ханон-Сати, «Засушенные эмбрионы». Всесоюзно-всероссийская премьера «Шошóтты» случилась 13 мая 1991 года в концертном зале тогда ещё ленинградского «Дома архитектора». Форму «Чокóтта» я выбрал намеренно, — как фонетически более активную и выразительную, отчасти напоминающую «чечётку».
20. ↑ «Неприятные суждения» (или очерки), «Aperçus désagréables» — эти три пьесы Сати посвятил (сугубо внутренне) своему, с позволения сказать, «другу» и ученику, Клоду Дебюсси — со всеми возможными оттенками тайных смыслов: равно неприятных и ссудительных. Тем не менее, письменного посвящения на этих «неприятных пьесах» никогда не было поставлено. Разве что — теперь и здесь. Я ставлю.
21. ↑ «Детство Кóки» (или Кó-ки) — примерно так (заранее & намеренно ошибочно) я назвал это инфантильное сочинение Эрика Сати, написанное, отчасти, ради скромного композиторского дохода... — Дословный перевод должен был бы выглядеть немного иначе: «Детство Ко-Кó» или ещё проще, без дефиса: «Детство Кокó». Однако вернее всего было бы назвать эти три пьески: «Детство Сосó», — что я и проделал в одном из антикварных изданий, посвящённых Эрику Сати и его семейной жизни. Казалось бы, здесь и песенке конец. — Однако нет..., и теперь, когда в целом покончено с обязательной частью, — остаётся маленький комментарий для самых терпеливых и въедливых... Итак. Упомянутый Эриком Сати (как всегда, всуе) Ko-Quo: Ко-Кó, (он же Гóга, он же Гóша, он же Юрий, он же Гóра, он же Жóра...) также и во французском языке имеет добрый десяток разных написаний и транскрипций (от простейшего Coco до усложнённого Quo-Quo) — это персонаж городского эпоса, герой анекдотов (иногда похабных), — нечто среднее между всенародно любимым Вовочкой и поручиком Ржевским. Таким образом, становится более понятным слегка ехидный (как всегда) замысел Сати. И в самом деле, написать для детей три вполне безобидных пьески под странным названием: «Детство поручика Ржевского» — пожалуй, игра стоит свеч. Или напротив.