Дни затмения (Этика в эстетике) — различия между версиями

« Пни́ Затме́ния » ... или « Дни́ Затемне́ния » — как я сразу же (играя в слова, играя словами) прозвал эту уродистую штуковину ещё тогда, во времена её монтажного, съёмочного и разъёмочного периода (весна-лето-осень 1988 года и, наконец, зима..., пресловутый декабрь), — по старинной савояровской традиции пересмешничая и коверкая слова. Но и не только слова. Поскольку в этих «пнях затемнения» содержалось не только отношение, но и некая маленькая правда, не слишком видимая на поверхности. — Как говорится, «вскрытие покажет». Удивительное дело, но с самого начала «со’вместной работы» и вплоть до сегодняшнего дня — брезгливость, неловкость и стеснение — оставались моими главными ответными ощущениями..., при каждом соприкосновении с самим этим «фильмом». Почти экс’гибиционистским, до краёв заполненным личными комплексами и вожделениями, а тако же — и всем прочим, что от него исходило, касалось или имело отношение. И прежде всего, конечно, с его автором. Надуманность, неискренность, неестественность, принуждённость или принуждение... И наконец, главное — поверх всего, как огромная шляпа — посредственность.

Именно таковыми мне казались и кажутся до сего дня основные его..., их... свойства.

  Сегодня, вчера и даже завтра..., прошу иметь в виду: разговаривая сегодня об этом изрядно затемнённом предмете, я ничуть не представляюсь. Ну..., разве только в той части, где этот фильм давно уже потерял для меня и всякое значение..., и любой интерес. Тем более, что случилась эта «потеря» почти сразу. — Точнее говоря, в день сдачи картины (или «гос-приёмки»..., — кажется, таким словом на Ленфильме называли специфический ведомственный экзамен). И если первые минут пятнадцать-двадцать «премьерного показа» я ещё был способен сидеть в своём плюшевом кресле..., то затем начал..., невольно подвывая своему внутреннему несчастью, потихоньку сползать вниз..., всё ниже и ниже, пока, наконец, не обнаружил себя на полу. Не скажу, что «это было ужасно»... Но беспросветно — да, в полной мере (в полном соответствии с названием фильма). Совершенно разрушенный и унылый от ощущения безнадёжности окончательного результата..., моей главной затеей в конце этого нелепого & убогого зрелища была всего только одна навязчивая мысль: как бы пройти мимо режиссёра «Дней Затмения» молча, не высказав (и не показав) никакого отношения к произведённой им отменной бурде..., лабуде, баланде, лебеде... — Из чистой деликатности. Чтобы не расстроить. Не оскорбить. И самому — не расстроиться поверх уже и так рас’строенного до предела.^{[комм. 2]} Держась отчего-то за левую скулу (будто болели зубы) и сокрушённо скуля про себя: «какая дрянь, какая дивная дрянь»..., — я кое-как проковылял мимо Сокурова, не сказав ни слова. К счастью, «Дни затмения» не были комедией. И мой унылый вид, как мне показалось, вполне мог сойти за аристотелевский «катарсис» по поводу несчастной судьбы троих кретинов, бесцельно бродивших взад-вперёд по съёмочной площадке туркменского города Красноводск.

  А потому..., прошу прощения, ныне мне попросту приходится корчить из себя ханжу, откровенно принуждая себя воспоминать и говорить об этой крайне затемнённой вещи, не имевшей и не имеющей для меня — ни особого значения, ни знака. Ни особой ценности, ни цены. — Само собой, я разумею сейчас только предмет, обычно называемый «произведением искусства»..., но вовсе не тот ряд событий, людей и последствий, который, подобно с...нежному кому, прилип к нему со всех сторон и неминуемо последовал: во время и после работы над партитурой музыки к фильму. — Только подумать..., только вдуматься: «музыки к фильму». Невероятно позорное слово...сочетание, после всего.^[3]:645 — Будто вчера (свеженькое). Даже и не ожидал, что оно до сих пор так выглядит.^{[комм. 3]}

В том месте, куда я так давно не возвращался...

  Собственно, ровно в том и состоит моё здесь примерное ханжество...,^[4] объявленное строкою выше, что заставляю я себя (действуя исключительно по решению) подробно и якобы увлечённо (от первого лица, будучи свидетелем и у...частником происходящего) рассказывать о событиях, лицах и предметах, давным-давно превратившихся для меня в хлам, труху времени и жидкий дым прошлого (как иной раз говорили бравые господа-фумисты). — Но тогда..., — продолжая цепочку рефлексий, — но в таком случае, если это в самом деле правда, возникает следующий вопрос: ради чего?.. Что заставляет этого автора, анархиста от музыки (если верить очевидцам) поднимать сегодня со дна собственной жизни эту пыль и хлам, раскрывать рот и всё-таки — говорить. Вопреки всему означенному выше отсутствию интереса, значения и ценности. — Странное дело...

  Нет, не странное... (возражу). Ничуть не странное. — Потому что..., хотя бы перелистав равнодушным пальцем страницы всей этой прошлой жизни, со всем холодным равнодушием констатации факта упираешься в одну простейшую вездесущую деталь: что всё ценнейшее и главное в их мире постоянно оказывалось где-то в дальнем углу, брошенное в небрежении. Но зато хлам, суета и дым мелкой жизни — они расхватывали и продолжают расхватывать как горячие пирожки (с дерьмом). Не обращая внимания ни на цвет, ни на запах..., ни даже на консистенцию. — Такое вот удивительное несовпадение, которое напоследок..., закрывая за собою дверь, мне пришло в голову взять в ладонь, разжать пальцы и — выложить..., просто выложить... перед их лицом: вот-мол, нате, получите, дорогие мои...,^[5] — вы этого хотели? Вы это жрали с утра до вечера? — Так и получите ещё раз..., его же, в качестве окончательного расчёта. Напоследок... — Хорошее слово. Очень хорошее. Большое спасибо, Пётр Василич...

— Перед тем как окончательно умыть руки...

  — И разумеется, ничего даже близко похожего — там — не было и в помине... — Там..., имея в виду, те бесконечно унылые и (почти) беспросветные дни затмения, всего лишь ещё один пример того времени и места, в котором, как всегда, нашлось масса времени и места для обыкновенного мусора и хлама, но решительно ничего — для экстремального, закрытого или (хотя бы) — внутреннего. Как сейчас помню, насколько тяжкое впечатление произвела на меня «публичная» (почти эксгибиционистская по своей неприглядности) работа режиссёра в постоянном присутствии лиц чужих, посторонних и бесконечно банальных по своему уровню... Привыкший за всю свою предыдущую жизнь (а тогда мне уже исполнилось двадцать два года!) иметь дело «a parte» только с бумагой, наедине с бумагой — будь то партитура, повесть или картина — в полной свободе от чьего-либо неуместного присутствия, я был совершенно сконфужен картиной такого, с позволения сказать, жалкого режиссёрского «творчества». Даже учитывая тот факт, что и там я оставался в полной мере (по)сторонним лицом: присутствовать на съёмках или при монтаже меня никто не обязывал, а сам я не имел к тому ни малейшего интереса, предпочитая «стопроцентную» работу без вечно инертного (резинового) человеческого материала: болванов и болванок. И всё равно, то немногое, что попадало мне пред глаза и уши, вид имело странный (почти страшный). Ну..., взять хотя бы ужасающую по наглядности немощь режиссёра, которую он демонстрировал при своих людишках, будучи совершенно неспособным придумать название для своего очередного шедевра. Рабочее название фильма (и сценария) почти весь съёмочный период в точности копировало повесть братьев Стругацких: «День затмения».^[7] Тем не менее, режиссёр постоянно пребывал в мучениях от необходимости «придумать что-то своё»..., тем более что кинокартина была самым наглядным образом далека от первоисточника: определённо, заголовок нужно было менять. — Увы..., я вынужден признаться, что немощь «главного творца» всей этой истории, выставленная на обозрение (не только) съёмочной группы (более напоминавшей мне труппу) доставила мне массу неловкости, словно бы вынужденный присутствовать при добровольном стриптизе не слишком красивой дамы в возрасте...^{[комм. 4]} — «Не скрою, это причинило мне много страданий», — как не раз говорил в подобных случаях драгоценный Эрик...^[3]:265-266 — И вот, волею случая (забежав в административную комнату на втором этаже) я стал свидетелем чудного торжества, когда мучительная проблема была решена (уже после окончания съёмочного периода) — при помощи множественного числа. Не ведаю, сам ли «творец» справился с ужасной задачей или взял эту дивную «находку» из недалёкой российской истории,^[8] однако вид был примерно такой, словно бы ему в этом деле помогла ленфильмовская уборщица: лёгким движением швабры всего один стругацкий день после длительных мучений превратился сразу в несколько сокуровских дней затмения. — Длинных, тягостных, посреди вязкого полумрака (бес)сознания.

— И в самом деле, это было очень похоже... на правду. Случайную.

  К слову сказать, «сценарий» этой комедии я увидел только тогда, когда «всё было кончено». Уже много после оркестровой записи музыки и завершённого монтажа, уже получив полное потрясение и одобрение мэтра перед услышанным и сделанным, уже примерно понимая соотношение между звуком и изображением в почти готовом фильме... И вот только тогда ради чистоты опыта (и несколько набравшись наглости) я поинтересовался у своего «начальника»: а не хотели бы он после всего подарить мне (на память) ещё и маленький сувенир... со своим автоматическим автографом?.. — Вяло удивившись, что композитор фильма (как оказалось) так ни разу и не видывал сценария, Сокуров для начала поинтересовался: «а как же Вы писали музыку?.., да ещё и какую!..» — и, получив трафаретный ответ (что мне для этого не нужно было никакого сценария, вполне достаточно было посмотреть на его лицо...), позвал (откуда-то из ящика стола) заместителя режиссёра, тот позвал директора картины, тот позвал свою ассистентку, а та, в свою очередь, позвала старшего помощника младшего дворника — и спустя неделю-другую некая неиспользованная брошюрка в партийно-хозяйственном переплёте перешла в мои руки. С дарственной надписью и анималистическим рисунком мэтра.

— Кажется, эта надпись появилась всё же быстрее, чем название фильма...

— Хотя и не без сложностей...

  Несмотря на разгар «горбачёвской оттепели» (1988 год), картину на Ленфильме принимали трудно и нудно, толкаясь вокруг неё как в троллейбусе. Впрочем, такой результат и был заранее запланирован: как один из ожидаемых и необходимых эффектов затмения (Сокурова всюду притесняли и это было необходимой частью программы). В детали и процесс я никак не вмешивался и не особо интересовался, но помню определённо, что едва ли не решающий голос «в пользу» затмения подал Алексей Герман (сын Юрия, тогда он был «младшим», и только теперь сделался «старшим»). Странный (мягко говоря, некрасивый) человек с неприятным, почти отталкивающим выражением на лице... Несколько раз я видел его издали, не имея ни малейшего желания сократить расстояние. Но единожды он подошёл ко мне сам... ради какого-то чудовищного краткого разговора, почти случайного и необязательного, однако полного каких-то подводных и подкожных знаков. Его слова, вполне простые и почти без умысла, я сразу воспринял как невероятно чёткий артефакт и лишнее подтверждение: насколько я — чужой посреди их ублюдочного клана..., равно как и любого другого. Наше пересечение случилось в пятом корпусе Ленфильма ранней осенью 1988 года, — кажется, после закрытого просмотра кинофильма «Дней затмения», на котором присутствовала съёмочная группа и некоторые особо приглашённые лица, в частности — и он, Алексей Герман. Подойдя ко мне с каким-то рассеянно-усталым видом, он сказал: «...ведь Вы на картине композитор, верно...» — К сожалению, и тут меня подвело обыкновение разговаривать не как у них принято. И вечно-то я всё делал поперёк правил, рельсов, линеек, извилин, горла...,^[10] к тому же и интонация вечной внутренней фронды, постоянная для всех лет присутствия в застенках ленинградской Ордена Ленина государственной консерватории имени Римского-Корсакова...
  — Не решаюсь отрицать. Здесь все меня так называют... — Герман взглянул на меня с неприязнью и вялым интересом.
  — Вот как..., — протянул он, — а я хотел Вам сказать, что музыка в самом начале фильма оправдывает всё, что дальше, заставляя ждать: может быть, покажут ещё что-нибудь сто́ящее. Но нет...
  — Спасибо, — я наклонил голову, — это очень тонкое наблюдение. Я тоже ждал. Минут двадцать. А потом перестал...
  — Вы это серьёзно?.. — как будто удивился он, — Вам не понравился фильм, на котором Вы работали?
  — Какой фильм?.. — удивился я, — разве здесь был какой-то фильм?.. Я ничего не заметил, только затмение...
  — Странная искренность. И как же Вы собираетесь дальше тут работать, с такими-то взглядами?..
  — А никак..., не собираюсь, — равнодушно отрезал я.
  — Да..., это очень заметно, — подтвердил Герман...^{[комм. 5]}

  Несмотря на очевидный «дуэт согласия» (в жанре двойного недовольства) по поводу «Дней затмения», разговор не слишком-то клеился: до того наглядно мы не сочлись характерами: два бычка в одном томате...

  Мсье Герману-младшему (в точности как и мне) картина в жанре несуточного «затмения» активно не понравилась: принуждённая и натянутая от начала до конца. Можно даже сказать, он вышел после просмотра изрядно раздражённым: во всяком случае, мне так показалось по результату беседы. И тем не менее, Герман поддержал Сокурова на «худсовете» из «политических соображений»,^{[комм. 6]} как он выразился. Для начала поддержал, но затем, спустя пару месяцев всё же высказал напрямую: что он думает на самом деле по поводу слоняющихся туда-сюда «неумелых мальчиков» и «затянутой скуки». Собственно, и я к тому времени тоже вполне обозначил своё отношение к сокуровской жвачке. — Более чем ясно...^{[комм. 7]} Очевидным образом, солнце катилось куда-то вниз, к затмению, а дело — к финалу: уже второму (и последнему).

  Пожалуй, на этом месте я и откланяюсь, так и не завершив толком свой (даже не начатый) труд..., под сходным названием и только набросав к нему несколько штрихов (коричневой краской). Потому что не вижу в нём ни малейшего смысла. — По сути, сделавшие после 1988 года (шаг за шагом) тот нищий мир, в котором на самом видном месте значится моё Прекрасное Отсутствие (или пустое место, если угодно), эти дни затмения выполнили роль разделительной черты. От них... (это я говорю) ещё можно было пойти — туда или обратно. После них... (это я напоминаю) ещё была возможность выбора или хотя бы — поворота. Однако всю эту возможность они использовали ровно на то, чтобы её упустить.^[12]:388 И самым точным из них из них оказался он, мэтр дней затемнения, не сделавший ни одного необходимого шага. Только случайные. Вялые. Вредные. Наконец, подлые, после всего. Опять после всего...^[3]:649-652 — Небрежение — непонимание — неумение — неимение. Впрочем, ряд вполне произвольный..., в смысле его совершенно-животного происхождения, разумеется. Убогие ноты, Закрытый Реквием‏, Чёрные Аллеи, Три Инвалида‏‎, Карманная Мистерия, точка... — Отныне и навсегда оставайтесь при своих упущенных (не)возможностях. Снимаю шляпу... и помахиваю белым платочком вослед отъезжающему поезду. В добрый путь. В последний путь, мои дорогие. Это всё для вас, всё для вас, всё только для вас...^[5] — Как и весь этот мир, от подбородка до затылка...

Получите и распишитесь.

Теперь они — ваши, в полной мере.

И — полной мерой..., затмения...

и
так, вчера вечером я открыл этот лист мусорной книги,^[12]:107 чтобы лишний раз констатировать неприглядный факт: сегодня прошло уже два года, в которые я принудил себя сделать усилие над собой и, приняв волевое решение вести некоторое время внешнюю деятельность: равно служебную и публичную. Точнее говоря, равно пустую и непродуктивную. Теперь, оборачиваясь назад, я вынужден (тщательно соблюдая дубовую серьёзность верхней части лица) сказать несколько слов о том: чтó было и чегó не было.

— Довольно наглая постановка вопроса, не так ли?

  И прежде всего, это был невиданный шаг навстречу людям. Мой шаг. Такой шаг, которого я никогда прежде не делал и никогда не стану делать впредь.

  Но почему же (спрашивается) я заставил себя совершить этот шаг? Ради каких-таких ценностей? Или намерений? — Ответ по-детскому прост: да, это было сделано из вредности..., чис-с-стой вредности. Обычно люди называют подобное поведение «филантропией». И здесь я буду вынужден кое-что напомнить (из собственной биографии). — Четвёртый курс консерватории. Безвестный студент Ханин, уже единожды исключённый и едва не исключённый во второй раз, пребывающий в полной обструкции к своему окружению из числа консерваторских консервов и музыкальной академии. Большинство профессоров и вся кафедра в целом настроена враждебно или неблагожелательно. Весь клан ощерился против чужого. Слонимский, Тищенко, Белов, Арапов, Успенский (список далеко не полный) — активные злопыхатели, они постоянно нападают и не скрывают своего намерения делать это и впредь. Остальные — ведут себя в рамках неучастия или равнодушия. И только умеренная защита и.о. профессора Владимира Цытовича позволяет кое-как переходить с курса на курс. Таким образом, перспектива предельно ясна: ещё год, полтора, битва за диплом — и всё. Конец, баста. Покинув консерваторию — я остаюсь в полной изоляции. — Что же делать? Неужели — идти по истоптанному пути Гаврилы Чернышевского (или его жены Веры Павловны)?..^[15]

— Не хотелось бы думать. Или, тем более, пробовать.

  Само собой, я не собирался вести себя «как у них принято»: отбивать поклоны, прикидываться лояльным, толкаться локтями, втираться в доверие и всеми остальными общеизвестными способами цепляться за место в музыкальном клане. Тем более, что на этом затхлом и убогом месте меня никто не ждал. Скорее — напротив. А значит, пускай не надеются меня — выгнать. Я уйду сам, да ещё и хлопну дверью..., как следует. Но для этого нужно..., — нужно о себе сначала заявить, в конце концов. Резко и определённо. Иначе никто попросту не заметит моего «хлопанья дерьми». И вот — появляется крайне неприятное и трудное решение: сделать ход лошадью..., так сказать, внезапный обманный манёвр. Или — объехать на кривой козе...

— Последнее предпочтительно, само собой...

  ...Впервые я получил от Сокурова предложение «написать музыку к кинофильму» — в начале 1986 года, тогда это было ещё «Скорбное бесчувствие» (под рабочим названием «Дом, где разбиваются сердца»). Моя реакция была предельно краткой, резкой и ехидной: «Я?! В кино?! — да Вы меня, кажется, с кем-то перепутали, Александр Николаич! Никогда я не давал согласия работать официантом!..» Аналогичной была моя реакция и на следующий раз (при случайной встрече с Сокуровым) примерно год спустя. И только в сентябре 1987 года я (как типичный оппортунист из балета «Шаг вперёд – два назад») резко поменял своё решение и пошёл на попятную, сделал свой шаг назад. — Буквально за пару дней, ощутив спинным мозгом всю безвыходность своей ситуации после окончания консерватории, — я дал своё согласие на работу («официантом»). Это был типичный компромисс — сближение по расчёту и только на один фильм. Для тех, кто не понял с первого разу, я повторю, — заранее и предельно чётко: только на один. Могу повторить и ещё раз: по слогам. К сожалению, волею случая это оказался именно он, «День затмения» (тоже рабочее название тоже фильма). Хорошо помню своё двойственное состояние (почти осязаемое предчувствие), когда решился: да, это будет шаг в сторону, я принимаю неверное внутреннее решение ради собственной внешней линии. Я сделаю большую и особенную работу, за которой последует нечто внезапное и превосходное, вроде яркого результата или неожиданного успеха. Это было состояние — перед прыжком..., перед прыжком пантеры, я хотел сказать, (или гиены). Без разницы.
  — Однако не всё так однозначно просто (у меня «просто» не бывает — ничего и никогда). Соглашаясь на работу, при первой же встрече с Его Величеством Режиссёром (Начальником умывальников) я имел наглость выдвинуть ему три непременных условия для совместной работы и общения в ходе оной. Прямо в лицо сказал, как я люблю. Коротко и предельно чётко..., почти загибая пальцы (как пункты здесь). Вот они, практически дословно:

►1. я предлагаю ему не «композитора на найме у режиссёра», как это принято, а полномасштабное («партийное», как я выразился) сотрудничество на один фильм;

►2. необходимо совместное и открытое решение всех вопросов обоюдного интереса, — в первую очередь, тех, которые касаются использования музыки;

►3. все проблемы и вопросы человеческого характера, возникающие по ходу работы, должны решаться немедленно и между собой, исключая любых третьих лиц, разговоры «за глаза», сплетни и толки.

  Выдвигая перечисленные условия, я сразу же добавил: понимаю, что это Утопия, попытка искусственно исключить из правил игры старую как мир человеческую натуру и создать обстановку с минимальным количеством издержек. Однако предложенная схема может и не быть Утопией: она безотказно работает при условии доброй воли обеих сторон и даёт возможность свободного и чистого сотрудничества без обычного хлама и осложнений. Послушав меня, Сокуров назвал три условия разумными, сказал, что согласен, спросил, когда мне нужно познакомиться со сценарием и попросил за пару недель сделать для него «демонстрационную» запись... — Сценарий мне понадобится только как сувенир, читать его я не буду, – сказал я сразу. А на возникшее тусклое удивление Сокурова ответил: «я буду писать музыку для Вас, а не для фильма».

  Просьба о «демонстративной» записи меня обескуражила ровно таким же образом, как и всякий раз бывало впредь.^{[комм. 8]} Тем не менее, я понимал: таковы стандартные условия игры (или среды). Приняв решение единожды поучаствовать в их клановой деятельности, я заранее был вынужден под’чиниться (минуя согласие и лояльность, разумеется). Пускай даже и понимая всю нелепость и абсурдность выдвигаемых условий.

  Само собой, история с демонстративным огрызком музыки имела запланированно-жалкое продолжение... Судить об этом я мог очень легко: по прямой реакции и косвенным последствиям. Запись на бытовом магнитофоне, расстроенное домашнее пианино, вместо суггестивной музыки состояния — пустые колыхания воздуха, вместо гулких позывов большого барабана — тупые удары кулаком по куску оргалита, приготовленного для живописи (это была имитация основного симфонического номера под названием «Одна, отдельно взятая голова»). Понятно, что подобные «жалкие эффекты» не могли произвести должного впечатления на Сокурова: один только я мог заранее слышать, как это будет звучать и что за собою нести. Тем не менее, не дав волю раз’очарованию, режиссёр будущего затмения попросил меня написать пять номеров. Один большой (на 10-15 минут) и четыре маленьких, один из которых будет — непременно с аккордеоном, в этаком французском духе.^{[комм. 9]} О контракте, впрочем, не было даже и речи. Ни Сокуров, ни директор картины (с говорящей фамилией Шлик), ни кто-либо другой даже вскользь не произносили такого слова. И тем более, никакого договора со мной никто не заключал. Впрочем, это меня и не слишком трогало. В сущности, человеческие бумажки всегда были для меня вопросом второго эшелона... (как я узнал впоследствии, сакраментальная бумага в принципе существовала, но до последнего момента в ней стояла (указанная самим Сокуровым, конечно) показательная цифра «5 минут музыки»). Говоря в принципе, я по своей житейской «невинности» даже и не знал: когда и кто должен предлагать мне совершить те или иные формальные действия. — Нет, значит, нет... Однако у них далеко не всё было так просто как для меня. Сразу же после появления моего скоромного имени во внутренних документах кинокартины, меня вызвали к «музыкальному руководителю» Ленфильма (партийно-хозяйственному) и там кое-как допросили,^{[комм. 10]} почему это у нас какие-то студенты получают государственный заказ на музыку, когда в городе полным-полно «настоящих» композиторов?.. — По просьбе Сокурова я отвечал не слишком дерзко, но в целом (как всегда) продемонстрировал неуважение к существующей системе, пояснив пастозным голосом, что не являюсь «каким-то студентом» и, в принципе, не был им никогда, каковое суждение, кстати говоря, мне не раз удостоверяли те самые «настоящие» композиторы, которых «в городе полным-полно». В том числе, и письменно.

— На том и расстались..., без особых травматических последствий.

  Количество музыки, написанной «студентом» (за летний месяц работы, пока шли съёмки в Туркмении) составило примерно 40 минут,^{[комм. 11]} немного больше того, о чём просил меня «заказчик». Читка и запись партитуры состоялась в декабре, начало зимы, крайне неприятная погода. И всё остальное — ничуть не менее неприятное. Впрочем, было и кое-что «утешительное» (слегка напоминающее детский «нежданчик»). Во время оркестровой записи, ещё до важнейшего этапа наложения голосов — явственно читалось, что мой заказчик (имея в виду герра Сокурова) не просто потрясён результатом, но и ошеломлён собственным непониманием: кáк это получилось, кáк он это просмотрел между пальцев и ещё: кáк это сделано!.. Попросту говоря, он никак не ожидал, что итог моей работы произведёт на него столь сильное & прямое действие. Не долго думая, он сходу объявил меня — «гением», и в течение почти года тихим проникновенным голосом сообщал об этом всем вокруг (однако, кроме меня), а иногда даже — в моём присутствии, словно бы надеясь, что я плохо слышу. И в самом деле, он был прав: я на его слова никак не реагировал, считая их благоглупостями и болтовнёй. Единственное, что в этом было приятно: «заказчик доволен результатом»..., а значит, я мог быть спокоен на счёт своей работы: галочка поставлена, я свою часть дела закончил, первую и последнюю, как было заранее условлено. Мой план и предварительный расчёт, как казалось, удался. С другой стороны, сокуровский пастельно-пастозный тон восхвалений казался мне не’естественным (надуманным и лицемерным) и, как следствие, вызвал фронду, колкости и массу насмешек: внутренних и внешних.^{[комм. 12]} С самого начала «совместной работы» прямого со’авторского контакта не получилось. И чем дальше, тем больше мне хотелось держать дистанцию от этого человека, от которого никак не удавалось получить прямого слова или ответа на вопрос. Всякий раз он уходил в сторону какой-то иноходью..., боком-боком. А ведь «прекрасная прямота» всегда была нашей главной ценностью..., моей и Эрика, я хотел сказать.

  Правда, сокуровское «по...трясение» моей музыкой затмения повлекло за собой один результат вполне конкретный. — Трудно было бы посчитать его дурным..., и тем не менее, ничего особенно хорошего мне в нём тоже не показалось. Уже после окончания всех записей и монтажа мне «неожиданно» предложили всё-таки подписать контракт (задним числом..., что за прелесть). — Правда, теперь в нём появилась некая «новая версия», составлявшая уже 22 минуты музыки (по 60 рублей за минуту).^{[комм. 13]} Само собой, я подписал договор не глядя и не читая (всё это сделал позже, чтобы знать). Несмотря на презрительное отношение к товарно-денежным отношениям, мне сразу же бросилось в глаза очередное некрасивое несоответствие между словами и бумагой, точнее говоря, между «сказанным и написанным» (опять хвалёное «слово и дело», не так ли). — Понятно, что никакой внутренней финансовой кухни Ленфильма (или Госфильма) я не знал, и никто не удосужился даже шепнуть мне пару дружеских фраз. На мои вопросы и Сокуров, и все прочие члены его группы только делали пустое лицо, пожимали плечами, и ни единого разу я не получил ни одного мало-мальски правдоподобного ответа, по какой же причине режиссёр заказал мне на словах одно количество музыки, а в контракте поставили — другое. Причём, лишний раз повторяю: для меня речь шла не о деньгах, никогда не о деньгах.^{[комм. 14]} С таким же успехом они могли поставить в договоре «40 минут по 30 рублей», и никаких вопросов у меня бы не возникло.^{[комм. 15]} Это было чистейшее раздражение на небрежение, несоответствие и обман, не более того. Никогда я не желал знать их пакостных обычаев, и ни разу не подписывался под оскорбительным обязательством исполнять ритуалы двойного счёта...^{[комм. 16]}

  Монтажом музыкальных эпизодов «Дней затмения» Сокуров занимался сам (что было явным нарушением пунктов 1 и 2 нашего устного соглашения чести), ни разу не поставив меня в известность, и только с прологом (первыми минутами фильма) у него вышла кое-какая заминка: пресловутая мелодия аккордеона длилась от силы полторы-две минуты, а ему (по длине сцены) нужно было — пять. Только тогда он позвонил и попросил меня поучаствовать в процессе: склеить сопровождение для начала кинокартины. Без лишних разговоров я сразу пришёл и смонтировал (это происходило втроём: со звукорежиссёром и монтажницей) весь пролог, стараясь расставлять музыкальные стыки и акценты по принципам своего метода «резонансного монтажа». — К сожалению, Сокурова в тот день на студии вообще не было. Пресловутого соавторства опять не получилось... Как и всего остального.

  Печально признаваться в который раз, но наш фильм оказался откровенно неудачным и более того: тягомотным. Для меня же (личный, внутренний) приговор оказался однозначным: это провал. На сдаче картины (кажется, это было весной 1988 года) я почти не смог вытерпеть обнажённой бестолковости и бездарщины происходящего на экране, и большую часть времени провёл сидя на полу, потихоньку скуля под креслами (это вовсе не преувеличение, именно так всё и было, можете осведомиться у свидетельницы по фамилии на букву Х.). Расплатой стала — ужасающая головная боль, разумеется. Не хотелось принимать случившееся всерьёз, но поначалу вид был таков, будто я зря принуждал себя работать в кино, потому что окончательный результат получился — почти идеально убогим, хоть брось... — Но так или иначе, я испытал облегчение: на этом пункте можно было поставить жирную точку. Actum est: дело было сделано (тот один фильм, на который я себя принуждал, закончился) —

и впредь больше не нужно было возвращаться к заранее постылой работе в кино...

  Тем временем, ко мне приближался мерзостный диплом со всеми сопутствующими обязанностями, а к нему в комплекте и прочая мишура по окончанию злокачественного образования в консерватории. И вдруг, словно в довесок ко всему — ещё одна «новость» крайне неприятная..., ничем не легче воскресения какого-нибудь вурдалака из мёртвых. А.Н.Сокуров — который готовился к съёмкам «Мадам Бовари» — взял, да и безо всяких «лишних» вопросов — прислал мне новый сценарий. Вид это имело — почти тошнотный: словно смесь рвотного со снотворным (не говоря уже о слабительном). Полагая себя обескураженным и почти оскорблённым (что за мерзкая необязательность: мы же с ним с самого начала строго уговорились! — только на один фильм!..),^{[комм. 17]} в крайнем волнении я позвонил ему и напомнил, что с самого начала соглашался только — на одну работу, а потому полагаю себя свободным от каких бы то ни было обязательств. Так что я прошу прощения, но писать музыку к следующей картине не стану. — Словно бы впервые услышав о нашем уговоре, Сокуров, не скрывая своего удивления,^{[комм. 18]} попросил меня не отказываться сразу, а зайти к нему в съёмочную группу для важного разговора (это был маленький замурзанный кабинет на втором этаже третьей студии, где я любил бывать один, изредка).

Спустя несколько дней — искомый разговор всё же состоялся.

  Со всеми необходимыми реверансами, разговаривая каким-то вымученным канцелярским языком, Сокуров сказал мне (впервые прямо в лицо), до какой степени впечатлён результатом работы на «Днях затмения», и что никак не ожидал найти в моём лице столь замечательного со’автора. Довольно едко я сразу поинтересовался у него: зачем же он тогда столь настойчиво просил меня о сотрудничестве, если «не ожидал такого результата». Ничего вразумительного Сокуров, конечно, не ответил, — но зато, упрямо продолжив заранее заготовленный спич, напомнил мне о голубой творческой мечте своей жизни: создать «фильм непрерывного музыкального развития». И вот теперь, когда это чудо, (благодаря мне!..) наконец, стало возможным, — вдруг такой крах! — как в страшном сне..., я отказываюсь от дальнейшей работы и буквально выбиваю у него почву из-под ног. Проще говоря, он просил (очень просил!) меня написать (ни много, ни мало!) почти два часа музыки (количество запредельное..., для тех, кто понимает!) для «Мадам Бовари». По существу говоря, Сокуров поставил меня перед живодёрским выбором, сыграв обычную историю детского шантажа: «где твой кинжал? Вот грудь моя!..»^[18] Отказать в такой ситуации я счёл (бы) для себя попросту — свинством. Хотя и согласиться так просто (с человеком, уже дважды нарушившим наш прежний уговор) я тоже не мог. А потому, прежде всего, я взял с него непременное обещание вернуться к прежним «трём условиям совместной работы» (см.выше), а затем, с некоторыми условиями всё же — согласился, отдельно оговорив, что «всё-таки» это будет второй и последний фильм. Дальше — стоп машина!.. Пожалуйста, запомните это, — добавил я настойчивым голосом. — Не только у Вас, Александр Николаевич, есть «голубая мечта», но и у меня (странно подумать!) имеется свой канонический ряд наращения доктрины, который я должен (обязан!) выполнить, по возможности, не отвлекаясь на всякую постороннюю ерунду (и так почти год был потерян на окончание консерватории и предыдущий фильм). Понятное дело, мои приоритеты никак не связаны с работой в кино..., и тем более — с какой-то «Мадам Бовари». Надеюсь, Вы понимаете, что это для меня очевидный «шаг в сторону», который я делаю ради только Вашей просьбы.

И более ни ради чего...

  Но всё же (и это я повторяю особо), главное из моих условий состояло в прежних трёх пунктах построения со’авторских отношений. С максимальной определённостью я сказал Сокурову, что два часа музыки — это громадная работа, вообще мало для кого подъёмная (тем более, что времени на всю работу оставалось — всего пять месяцев, включая мой диплом). Также я особо выделил для него тот факт, что вся эта гора музыки будет сделана — лично для него. Мне самому она не нужна, это принципиально служебная музыка, а потому — именно на него и ляжет вся тяжесть за принятое решение и результат совместной работы. Тем более, два часа оркестрового звука..., это небывалая, прецедентная задача — и для композитора, и для режиссёра. — Между прочим, отдельным пунктом я выделил некоторую нелогичность сокуровского предложения (насчёт пресловутой мечты «голубого цвета»). Уж если он в самом деле хочет создать «фильм непрерывного музыкального развития», то был бы ему прямой ляд не к сценарию своему заказывать музыку (десяток служебных номеров), а напротив: взять цельную симфоническую партитуру и на неё поставить «монтажную симфонию». — Такой музыки и без меня на свете море!.., — заметил я, — но если Вы желаете в самом деле сделать нечто совместное, то у меня как раз сейчас в работе (хронически откладываемая из-за навязших дипломов и затмений) «Симфония Собак», полуторачасовая фреска, а следом за ней я собираюсь взяться за «Среднюю Симфонию», обе вещи кинематографичны до одури!..^{[комм. 19]} — Вот где было бы в самом деле «непрерывное музыкальное развитие». Слегка озадаченный, Сокуров сказал, что сейчас у него на столе «Мадам Бовари», которую он не представляет: как можно положить на симфонию собак, но сразу по окончании этого фильма он обязательно вернётся к нашему сегодняшнему разговору. — «То что Вы говорите, очень интересно, и как только появится возможность, мы это с Вами сделаем»..., — закончил он, оставив меня наедине с будущей кошмарной работой на ниве своей «голубой мечты».

Нужно ли и говорить, в каком восторге я пребывал по этому поводу...

  — Страшно произнесть, но к октябрю 1988 года опять «actum был est»: я практически завершил всю свою работу. Было написано почти два часа партитур для того «непрерывного музыкального развития», а возможно — даже больше.^{[комм. 20]} В ноябре на Ленфильме косяком пошли оркестровые читки и записи. Однако в этот момент во всей истории случилось две последние модуляции. Для начала 28 ноября 1988 года некстати подоспела первая церемония вручения «Евро-Оскара» (или «Феликса») в Западном Берлине, где фильм «Дни Затмения» получил приз за лучшую музыку; а затем (спустя пару дней) — и концерты во время премьерных «Дней затмения» в Москве (1-5 декабря).^{[комм. 21]} Там, уже совершенно независимо от Сокурова и его личных предпочтений, состоялись мои выступления «Музыка Собак», прошедшие с небывалым для таких событий — скандальным резонансом. Зал громадного «ДКЗВИ» под конец первого «собачьего концерта» буквально стоял на ушах. Крики «браво, бис, кончай дурь, пошёл вон» — то заглушались оркестром, то заглушали оркестр.^[20] На сцене и в креслах творилось нечто невообразимое. Режиссёр был вне себя: он бегал за кулисами, схватившись за голову и говорил: «занавес, нужно дать занавес, это ужасно, такой крик, такой гвалт, нужно закончить концерт, закройте занавес, он не выстрадал такого успеха...» (это я-то не выстрадал?..)^{[комм. 22]} — Короче говоря, настроение и состояние было совершенно деструктивным...

— Конечно же, никакими днями затмения здесь даже не пахло...

  Однако (как показало последующее вскрытие) хуже всего дело оказалось с «Феликсом» (или «Европейским Оскаром», как его сразу прозвали). Одним из членов жюри нового европейского кинофестиваля оказался маститый (и сверх того, с изрядным гонором) франко-греческий композитор по имени Микис Теодоракис. Бог весть: зачем его вообще позвали в состав жюри..., видимо, в качестве статиста: ведь среди номинаций первой премии киноакадемики не предусмотрели для своего «брата» ровно ничего музыкального. Ситуация получилась забавная: мэтра пригласили, а выделить для него соответствующую номинацию (вотчину) «за лучшую музыку» — не удосужились. В результате произведённый эффект оказался зубодробительным. Фильм «Дни затмения» не получил ни одного приза в обычных номинациях, что (добавлю не без огорчения) было не слишком-то удивительно для столь кислой ленты. Однако пролог фильма произвёл на Теодоракиса слишком сильное впечатление, чтобы за него не уцепиться (одновременно натянув одеяло на себя, вестимо). И он — порядком раздражённый — настоял на вручении мсье (или герру) «Юрию Ханину» специального приза за «лучшую музыку»,^{[комм. 23]} а также потребовал, чтобы со следующего года музыкальная номинация вошла в число присуждаемых (иначе какого чёрта его вообще сюда позвали)... Последнее, впрочем, было с лёгкостью проделано.^{[комм. 24]} На прощание старик Микис (видимо, «в гроб сходя») благословил своею державною рукою «талантливого русского копозитора»,^[22] попросив камрада-Сокурова передать мне «своё искреннее восхищение и пожелание наилучших успехов».

— Как это ни прискорбно слышать, но Сокуров в самом деле передал, не ослушался...^{[комм. 25]}

  Не слишком ли много (дурных) совпадений случилось в ту недельку..., после 27 ноября 1988 года. Начиная от пресловутого «Феликса», всё-таки выстрелившего вопреки всему..., вопреки любому клановому сознанию или здравому смыслу, и кончая чудовищным дебошем «Музыки Собак» — когда?.. И где?.. В Советском Союзе, посреди горбачёвской «перестройки», внутри промозглой декабрьской Москвы 1988 года... Казалось бы, фантастика.^{[комм. 26]} Внезапные (хотя и недолгие) дни затмения социалистической реальности..., вернее говоря, прошлой системы плановых & клановых отношений.

  Какой-то удивительно расстроенный, почти траурный Сокуров вместе со страшненькой (примитивистской) статуэткой Евро-Оскара приехал в стольную Мосву в аккурат накануне премьеры (своего) фильма и (моих) концертов. Смертельно усталый и замотанный на репетициях, поначалу я вообще не придал значения статуэтке, ограничившись замечанием, что «киноприз — далеко не лучшая оценка для композитора». Признаюсь, даже до меня далеко не сразу дошло, что именно «ради неё», как это ни постыдненько звучит, — именно ради этой уродистой бронзовой штуковины я и сделал тогда, чуть более года назад, над собой это дьявольское усилие и единожды согласился на позорную для себя работу (ну и жалкий же результат!.., вполне под стать их такому же миру...) И только реакция окружающих, выпучивавших глаза на «невероятный успех» мало-помалу заставила меня принять условия игры..., в их мелочные и суетные дни затмения. — А спустя ещё один день, 1 декабря 1988 подоспел и первый (из четырёх) скандальный концерт «Музыки Собак». Хорошо понимаю (да и тогда понимал, конечно), что сослужил Сокурову не слишком-то верную службу..., хотя и вполне заслуженную (им), после всего... Разумеется, ударная и эпатажная музыка собак была далеко не лучшим камертоном для настроя публики перед премьерой придурковато-возвышенных (высоко’духовных) Дней затмения. Какие-то возмутительные Мельчайшие оргазмы (и это в Советском Союзе!..), Публичные песни, средние между абсурдом и пародией на заседание политбюро ЦК, рвотные песни, на сцене — худой небритый автор с авоськой и в драной курточке, время от времени прикрикивающий на публику, и даже хорошенько наподдавший под зад «дирижёру Пукиреву» за неверно взятый темп... Однако дела это уже нисколько не меняло: публика стояла на ушах, а у кого не было ушей, стояли на том, что было. На всякий случай повторю, прекрасно понимая, что всё равно никто не станет читать этот тест полностью и внимательно... — Мне говорили, что Сокуров во время концерта нервно ходил за сценой и говорил: «Нужно срочно сократить концерт, дайте скорее занавес, это ужасно, такой успех, он не выстрадал этого успеха...» В общем, чушь собачья лилась широкой струёй. — Никогда не понимал и не желал понимать людей, живущих до такой степени всерьёз: здесь и сегодня, посреди мелкого корыта своей жизни... и полагающих это место масштабом целой Вселенной (с её днями затмения)... — Что же касается до меня, то я вообще не видел и не желал знать никакого «успеха», — ужасно уставший, я хотел поскорее доделать своё обещанное дело, закрыть все обязательства и как можно скорее пойти вон отсюда, из этого суетного места, где нет ничего настоящего или хотя бы стоящего...
  — Ну и что из того, что публика орёт,свистит, хлопает руками и топает ногами?.. — стало быть, ей так угодно: развлечение на час и не более того. Ваша жёваная «слава и успех» тут вовсе ни причём..., к тому же, лично меня все их развлечения не слишком-то касаются. Разве только, если бы реакция на мой концерт была равнодушной или с обычной «академической скукой», мне это было бы значительно тяжелее перенести это событие..., хотя бы с точки зрения душевных затрат.^{[комм. 27]} А так называемый «успех» — я не чувствовал за собой ровно так же, как не чувствую его и сегодня. Не актёр, не певец и не музыкант — здесь, на сцене московского ДК ЗВИ я (по определению) был не на своём месте, а потому и не желал впредь к нему возвращаться...

— Равно как и ко всему прочему..., принятому в их мире...

  Неприятно было и кое-что ещё..., поверх Феликса. Почти карикатурное, почти неправдоподобное. И в самом деле, в эти декабрьские дни (затмения) мне пришлось наблюдать какое-то гротескно-резкое изменение отношения Сокурова, по крайней мере, на словах. Словно в дурацком мультфильме, вместо «гения или потрясающего композитора» — в считанные часы после получения жалкого Евро-Оскара я, словно бы по мановению волшебной палочки..., превратился — в какого-то «малозначительного участника съёмочной группы», о котором было бы приятно позабыть... Новая итальянская эскапада из комедии масок с переодеванием в дурацкий колпак выглядела настолько сказочно и примитивно, что у меня не могло вызвать ничего, кроме печальной насмешки... Ещё одной насмешки, после всех предыдущих. И прежнее духовно-тарковское придыхание на слове «гений», и новое сдержанно-краткое определение: «своеобразный студент консерватории» или «молодой композитор с трудным характером» всегда заставляли меня одинаково отмахиваться рукой, словно от назойливой мухи.^{[комм. 28]} Неприятнее было другое: важны не слова, а то, что за ними следует (поступки), — это я знал и ждал всякий раз... Также мне передавали странный анекдот, будто Сокуров, показывая статуэтку Евро-Оскара журналистам, поначалу сообщил, будто бы этот приз был вручён за звуковое оформление картины — звукооператору, более чем заурядному человеку с фамилией и интеллектом..., как бы это выразиться..., в общем, типа того дирижёра, которого мне пришлось приложить по филейной части — прямо на сцене московского ДК ЗВИ. А затем, когда кто-то между делом взял статую Феликса в руки и прочитал гравировку на основании, Сокуров и вовсе объявил, что «гравировку он сделал сам, потому что ему было жаль молодого композитора, который не получил никакого приза». Честно говоря, в подобную ересь я бы не смог даже и поверить, но... этот конфуз случился на пресс-конференции, при массе свидетелей. Глядя на двоящееся лицо мэтра, у меня было ощущение, будто я попал в какой-то первобытный палео’логический зоопарк нравов... или стал персонажем одной из крыловско-эзоповских басен..., вроде «Обезьяны и Осла» (или двух ослов, на худой конец). Однако и здесь, опять повторюсь: всё это меня не слишком-то занимало, в их уродистом мире я был всего лишь гостем. Временным и недолгим... К счастью, дело было кончено. К сожалению, не слишком-то красиво. Ничуть не чувствуя себя участником пародийной феерии (неужели, ярмарки тщеславия?..)^[3]:511 — я попросту дожидался момента доделать последнее дело (2-5 декабря) и убраться как можно скорее прочь, за закрытую дверь, домой. А там, наконец-то отбросив постылый человеческий хлам, прийти в себя и — за работу. Настоящую..., по большому счёту. Не по-маленькому..., нет.

И уже безо всяких-там кино, басен и цирков.

  Кстати говоря, куда более неприятным открытием для меня стала ещё одна картинка..., чтобы не сказать: живопись (без масла и холста). Сейчас я имею в виду до крайности натянутое и даже как будто внутренне озверившееся лицо моего (бывшего) друга детства, Амшинского, который, случаем наткнувшись на меня в большой артистической комнате после первого концерта «Музыка Собак», не смог нормально (читай: естественно, как всегда) разговаривать, и даже не пытался скрыть какой-то особенной внутренней уязвлённости и — раздражения (на поверхности лица). Глядя на него с усталым удивлением, поначалу я не мог понять причины. Это было — поистине невиданно, напоминая старый (как мир) анекдот о Диогене, его ученике и тухлой рыбке. — Статуэтка, слова, фильм, оркестр, сцена, публика, корреспонденты, интервью, премьера... Разноцветное бумажное конфетти и конфетные фантики, которым я не придавал никакого значения, на поверку внезапно оказалось каким-то увесистым утюгом, придавливающим самолюбие людей изнутри до состояния плоского земляного червя. Не слишком ли дорого мне обошлось это дешёвое сокуровское упражнение?.., после всего. Кажется, самое время было возвращаться — назад... К тому, с чего начинал, Je retire...

  А спустя примерно месяц случилось ещё одно анекдотическое событие — первую церемонию вручения Евро-Оскара (ту самую, символическую, случившуюся в Западном Берлине 28 ноября 1988 года) внезапно показали — по всесоюзному телевидению. Подобное, окровенно крамольное дело в советские времена..., почти невероятно! — и такая диверсия случилась также впервые, — имея вид очередного прорыва (или прорвы) горбачёвской «(со)гласности» и «перестройки». И теперь, глядя на голубой экран, все внезапно узнали, что наш прекрасный духовно-душевный мэтр, «дубль-Тарковский», оказывается, попросту врал. И премию получил не звукорежиссёр, а какой-то «малозначительный автор», фамилию которого (чтобы он не расстраивался) Александр Николаевич выгравировал собственноручно..., пока ехал в поезде на Москву. — Кажется, сам момент выхода Сокурова на сцену и получения им статуэтки «за лучшую музыку» несколько раз повторяли в новостях, потому что я — как сейчас — помню этот непередаваемый кадр, напоминавший скорее похороны суслика..., прошу прощения, я хотел сказать, савойского сурка, чем «праздник духа».^[26] Честное слово, в жизни своей я не созерцал более мрачного и сокрушённого лица. Впрочем, достаточно. Оставим этот разговор, слишком пустой и малосодержательный, — как говорил один мой старый приятель...,^[27]:137 — всё равно из него ничего не высосешь. Как из девятого пальца... К тому времени мне было уже всё равно, тема отвратной работы в кино для меня была — бесповоротно закрыта и отходила всё дальше на зад (равно как и сам этот сказочно-расстроенный красноводский бай Сокуров).

— Это уже лишнее..., — как сказал бы тот, кого с нами давно нет.^[28]:350

  Пожалуй, напоследок мне остаётся только констатировать с равнодушием ртутного градусника, что «совместная работа» над «Мадам Бовари» (в скором времени опочившей под елейным названием «Спаси и сохрани») отличилась от «Дней Затмения» только в худшую сторону. Причём, очень сильно худшую... И я теперь даже не заикаюсь о скара(мент)альных трёх пунктах (договора чести), которые оказались выброшены на помойку вместе со всеми прочими пожеланиями: благими и не очень. Куда хуже было наблюдать, что эскапады с волшебным превращением «гениального композитора» в «малозначительного автора» — не ограничились пресс-конференциями или приватными беседами с толстыми тётками. В полной мере они коснулись и — дела, то есть, незаконченной (на тот момент) совместной работы над «Мадам Бовари». По возвращении из Москвы Сокуров тут же отменил оставшиеся оркестровые записи, назначенные на декабрь (причём, сызнова не сказав мне ни слова..., и только формально поставив в известность через «старшего помощника младшего дворника»). Рядовое свинство, конечно..., причём, примитивное и ничуть не замаскированное. Тем более сказать, что к тому моменту было исполнено меньше половины всей музыки, написанной «исключительно по его просьбе», ради осуществления «голубой мечты» розового кролика (браво-браво, дядя-Саша)... Таким образом, теперь мне оставалось только закончить монтаж записанных номеров и — быть свободным на все четыре стороны..., что я тут же, с максимально возможной оперативностью и проделал.

Потому что уже давно пора было кончать с этой не на шутку затянувшейся шарманкой.

  Однако и здесь ещё оставалось немало такого, о чём нужно было бы сказать..., пускай даже и преодолевая собственную брезгливость. И прежде всего, сам по себе фильм, получивший постное название «Спаси и Сохрани» (вытерпеть его просмотр оказалось ещё труднее, чем «дни об’скурации»), превзошёл все ожидания, даже самые смелые. Само собой, опыт приснопамятного «Феликса» не прошёл мимо внимания режиссёра. Равно как и «самые лучшие» пожелания дряхлого Теодоракиса. — Пожалуй, трудно было бы придумать «более непрерывное симфоническое развитие» — чем в этой флоберовской жвачке. Бухгалтерия выглядела предельно просто: из двух часов музыки, написанной исключительно для-ради «мечты голубого мэтра» было исполнено чуть менее часа, а в кинокартину вошло всего... пять (или шесть, точно не стану припоминать) минут. Да и то — только тех, которые были отсняты, так сказать, прямо в мизансцене, остались в кадре, а потому не подлежали вырезанию. Ровным счётом, это был романс двух людей и опера собак — словно по иронии, обе вещи, первоначально не имевшие никакого отношения к будущему (а затем и прошлому) фильму.^{[комм. 29]}

  Подводя красную (слегка черноватую) черту и округляя сказанное выше, можно сделать торжественный вывод: из музыки, написанной специально по «сердечной» просьбе Сокурова для «непрерывного симфонического развития» в кинокартину не вошло ни-че-го. Zéro. Nihil. Ноль. ∅. — Не могу сказать, чтобы удручающий результат (в виде обычного «пшика») меня очень сильно расстроил или уязвил. Принципиально одноразовая тема «партийного соавторства» (оказавшаяся очередной средне’человеческой «утопией») была закрыта заранее, ещё на неудавшихся & неудачных «Днях затмения», а вторая работа делалась только «из со’чувствия к просьбе/мечте мэтра». И всё же, не скрою: итог был противен, — слишком уж наглядно сквозь всю историю светилась банальная человеческая мстительность и подлость..., или, выражаясь сугубо корректным языком: низкая (и даже нижайшая) мотивация творчества.^[29] Как говорил в таких случаях Шуринька Скрябин: «минимум творчества», terre in terre.^[30]:643 Разумеется, здесь и сейчас я намеренно не стану вдаваться в анализ поступков и характеров: они очевидны и прозрачны. Цель этого эссе — всего лишь противодействие вранью, — простая фиксация, изложение дряхлеющей на глазах истории: голой и ничуть не мраморной, поверх которой мой бывший визави за эти годы навалил громадную кучу лжи и свиста. Скоро-скоро уже она вовсе изотрётся из памяти и, побледнев, сольётся куда-то вниз, в сточное отверстие, как происходит со всем человеческим хламом суеты. И всё же сама по себе она, эта банальная история — слишком наглядна и отчётлива, чтобы пренебречь ею вовсе, предоставив течению вещей оставаться в своём обычном, вернее сказать, обыденном — предельно тусклом состоянии.

Ровно таком, как это и бывало: вчера, сегодня и завтра..., в прошедшем времени.

  Завершаю пунктиром... Несмотря на очевидное различие названий, сюжета и хронометража фильмов, с контрактом на «Бовари» почти в точности повторилась та же нудная история, что и на «Днях затмения». Читая написанные (в столбик или строчкой) цифры, понять эту волшебную арифметику без полстакана водки (хотя бы и царской) было решительно невозможно. Однако увы, в те времена я не только не пил, но даже и не знал вкуса алкоголя..., так что разобраться мне так не удалось. А потому скажем сухо и равнодушно: согласно договору мне должны были выплатить меньше половины той суммы, которая причиталась за заказанную и написанную музыку. — Впрочем, на сей раз я даже не стал интересоваться: по какой причине мне предоставили созерцать двойную бухгалтерию», ограничившись простой формулой: всё пустое. Именно так: всё пустое..., и ни центом больше. <...> Кстати сказать, не прошло и полугода, как почти всю эту сумму я без особых колебаний отдал (исходя из представлений участия и солидарности) своему детскому приятелю..., (да-да, тому самому), который не преминул распорядиться ею по своему усмотрению. Без малейших признаков благодарности, разумеется... Ничего личного. Если не ошибаюсь, на их языке это называется «бизнес»..., или что-то в таком роде. Таким образом, круговорот вещества в природе снова пришёл к своему начальному нулю. Zéro. Nihil. Ничего. Пустота. ∅.

— До боли знакомая цифра..., не так ли?..

  Кажется, моя песенка спета и здесь начинается уже — постскриптум...
  Весной 1990 года я дал интервью некстати подвернувшемуся журналу «Огонёк» (в лице Димы Губина). Сначала запрещённое и выкинутое в корзину, а затем опубликованное таким же чудом, пока главный редактор был в отъезде, это интервью называлось «Игра в дни затмения» (здесь, поблизости имеется его полный вариант, прежде никем не виданный). По сути, это было и не интервью вовсе, а мой личный и совершенно доверительный разговор со своим (не)добрым знакомым: непривычно прямой, резкий и открытый, в котором я раздал всем сестрам по серьгам, а некоторым досталось даже — и по браслету. Ничего не стал я скрывать, в том числе, и в истории с Сокуровым, благо, она была ещё очень жива в памяти. Хотя... из-за краткости эпизода (законы жанра и пространство журнала!) было весьма затруднительно понять самое существо проблемы. А в результате разразился большой и некрасивый скандал, в котором со свойственной людям примитивностью, всё дело свели чуть ли не исключительно к деньгам, центральной и удобопонятной точке своего интереса. Как говаривал незабвенный Антон Павлович, «по говну и черепок»... — Интервью вышло в июне 190, и почти сразу разразился вязкий и унылый (вполне под стать своему субстрату) скандал. Невесть ради какого испуга Сокуров мобилизовал все свои прежние связи и устроил в ленинградской прессе показательный «советский» отпор «проискам врага». В ход пошли и классические «свидетели Иеговы», и обосравшиеся бюрократы из «музыкального отдела Ленфильма», и ручные корреспонденты, и сочувствующие зрители, и даже стыдно сказать: ктó ещё. — Признаюсь, я не участвовал в потасовке и не отвечал. Единственное что я счёл нужным сделать: выполнить задним числом одно из трёх условий несостоявшегося «сотрудничества». 17 сентября послал письмо лично Сокурову с очередным напоминанием о том, кáк всё выглядело на самом деле, чтó он обещал поначалу, и к чему всё пришло в результате его небрежения. Находясь лицом к лицу со мной, крыть ему было — нечем. После этого вонь постепенно затихла и улеглась — на дно, как обычный человеческий сапропель. Там она и лежит до сих пор, между прочим. Не раз и не два (даже в своей предельно закрытой жизни) я имел счастье её там обнаружить: нежданно.

Категорически не советую прикасаться: вонь, муть и пакость. Не отмоешься...

  Но вóт чтó странно..., почти непостижимо. С некоторым (почти мистическим) ужасом я узнал, что (оказывается) вплоть до выхода моего (якобы, скандального) интервью в июне 190 года, некий советский кинорежиссёр по имени Александр Николаевич Сокуров якобы пребывал в полной уверенности, что я... (страшно сказать) буду работать... на его следующей кинокартине... И в качестве когó бы вы думали? — нет, ни за что не догадаетесь! — в качестве ком-по-зи-то-ра!.. — О..., с каким облегчением я тогда выдохнул!.. Кажется, только «игра в дни затмения» спасла меня..., от неминуемой гибели. В гомерической форме...

— Да..., mon chere, жизнь поистине удивительна, а люди — тем более...

Глядя на них, иной раз даже и не (сразу) поймёшь: чтó это такое перед тобой?..

1. ↑ Предварю статью небольшим вступлением, прочитав которое, собственно, можно уже и не возвращаться к самому тексту... И не читать дальше, поскольку..., поскольку всё... главное, центральное и даже среднее — уже будет сказано здесь. Между строк, между слов, как это у них принято. Но и одновременно, — во строках и в словах, причём, с предельной прямотой, как это у них не принято (и не приятно). Итак, я начинаю, слегка отодвинув в сторону лист бумаги...
     И прежде всего..., если говорить по сути вопроса, находящееся здесь эссе не только наощупь, как сказано выше, и вообще-то «не про фильм», но даже и «не статья» вовсе, а — тáк, пустяк..., среднего размера помойка, в которую её автор..., вернее говоря, обои авторов попросту скидывают всякий мусор и хлам, накопившийся за последние тридцать лет по изрядно захламлённой & «затемнённой» теме человеческого затмения. И делает это, прежде всего, чтобы впредь более не было нужды (ни малой, ни большой) носить взад-вперёд оную ворвань и рвань при себе, и каждый раз словно бы заново отвечать на пустые «био...графические» и эмпирио...критические вопросы всяких праздно...шатающихся, интере...сующихся и прочих де-пытливых. Но и кроме того, постоянно приходится иметь в виду непреложный факт, что никакой мусор (читай: повседневная жизнь, суета, окружение), сколь бы пустым и бес...содержательным он ни был, имеет (где-то там, внутри, за двойным дном) немалое или даже исключительное значение..., по крайней мере, в той части, где касается большого художника.
     Причём, не следовало бы заранее слишком упрощать. Далеко... не (только) в том дело, что для настоящего генеративного типа (и такого же лица) не существует принципиального разделения на «мусор и не-мусор». Решительно всё (всякое, любое) ценное или неценное (по произволу или свободному выбору) в результате резонанса может стать исключительно важным материалом для построения отдельных кирпичиков Высшей реальности искусства. Кажется, уже давно стало дурным тоном цитировать повторённое до дыр «...когда б вы знали, из какого сора, растут стихи, не ведая стыда...» (автор строк неизвестен, подвиг его бессмертен, само собой). Однако, начиная эту страницу (то было раннею весной (как сказано ниже), в декабре 1990 года), я имел про себя ещё одну немало... важную деталь, обычно выскользающую из пальцев..., а затем — и вовсе ускользающую от внимания многочисленной когорты профессиональных исследователей и смакователей мусора (биографов и историков культуры, к примеру), армия которых с каждым годом всё более пухнет и раздувается... И вот, значит, о чём я здесь толкую...
     Как говорил (во времена слишком старые) ещё один праздно’цитируемый автор (имя которого я также не хотел бы лишний раз упоминать всуе, тем более — здесь, в этом священном месте), «...и видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая, когда в ней ничто не похоже на просто пустяк...» — Выразившись излишне образно и не без дешёвого эффекта, тем не менее, поэт имел в виду под своей изысканно-ольховой метафорой некий внутренний предмет, хотя и простой, но достаточно увесистый, который далеко «не у всякого человека» имеется. При посредстве этого предмета (несомненно, лишнего для подавляющего большинства представителей рода человеческого) некое условное лицо может получить практически ничем не ограниченную свободу в манипуляции собственным миром. Любое умозрительное или умозримое событие (даже самое пустое или мусорное) при посредстве незначительных манипуляций может совершенно поменяться в своём весе, смысле и местоположении, в какой-то момент сделавшись, скажем, центральным или определяющим (как минимум) для одной из участвующих сторон. Причём, вероятность подобного поворота событий многократно возрастает, когда в некоем сюжете (отношениях) участвуют люди искусства (или, тем более, люди Большого искусства), в немалом своём числе — высокие инвалиды духа, наделённые очевидными излишками тонкой натуры и такого же воображения.
     Именно потому, как мне (наивно) кажется, в отношениях (и тем более, в продуктивных отношениях) между артистами (или художниками..., в широком смысле слова) особенно неуместны такие массовые и, к (моему большому) сожалению, считающиеся совершенно нормальными проявления человеческой натуры как неискренность, невнимательность, лживость, небрежение, подлость, вредность, грубость и прочие частные варианты необязательного зла, которым несть числа. (Разумеется, я не говорю о так называемых «артистических коллективах», вроде театров, оркестров и прочих «академий», скорее напоминающих муравейник с пауками и тараканами, чем сообщество людей искусства, — по сути, это безнадёжные кланы ремесленников и рассадники заразы, не более того). — Вступая в отношения уникального сотрудничества с А.Н.Сокуровым, я заранее видел его несомненную инвалидность и рассчитывал именно на неё, будучи уверенным, что на свете не существует иных гарантий для взаимного понимания и чистого поведения. Только внутренний императив и участие в собственных словах. Именно здесь меня и ожидало главное разочарование: и если в инвалидности я ничуть не просчитался, то всё остальное оказалось фикцией. Между тем, мой будущий соавтор был заранее предупреждён со всей «прекрасной прямотой», что свой приход к нему на «Дни затмения» я считаю исключительной мерой, единственным событием и даже «прóбой» (читай: тестом) на совместную работу. В случае успеха он получил бы нечто уникальное, не ожидаемое и невероятное (прецедент), а в случае неудачи — повторения не будет. Казалось бы, открыв подобный «кредит доверия», я был (бы) вправе надеяться на такой же ответ. Пускай, не симметричный, конечно, но хотя бы — особенный и «не’дежурный». Как минимум, внимание и корректность в совместных вопросах и личном общении. Желательно, открытость и прямоту (о которых был предварительный уговор). И уж во всяком случае, отсутствие обычного небрежения, невнимания и подлости. Однако получилось всё ровно наоборот. Начавшись вполне дежурным образом, далее отношения претерпели только постепенную деградацию, — причём, невзирая ни на какой «успех», «прецедент» и прочие неожиданности жанра. И тем более показательной оказалась эта «проба», что дело шло — о двух Больших художниках. И кроме того, о двух инвалидах.
     Как мне казалось, в таких особых случаях стоило бы сделать хотя бы минимальные усилия над своей человеческой натурой, чтобы не повторить в тысячный раз банальную историю «конфликта больших артистов», внезапно обнаруживших себя в неприятной луже известной субстанции. Тем более, что путь заранее был намечен и соблюдение трёх простых правил давало минимальные гарантии чистоты опыта. — И тем не менее, всё произошло как всегда. По обычной тропинке от необязательности до небрежения и далее в приятные пенаты тотальной подлости и лжи.
     Причём, особую неприглядность все эти поступки приобретают только потому, что были попущены действительно крупным и тонким художником в отношении своего визави, другого артиста, — заведомо превосходящего его не только по характеру своей деятельности или таланта (что есть категория эфемерная и оценочная), но и — прежде всего — по масштабу личности, что выглядело особенно наглядным в развитии ситуации. А также — по её постепенным последствиям в течение трёх десятков лет. Включая раз и навсегда не’сделанные фильмы, не’прозвучавшую музыку, сожжённые книги и утонувшие партитуры. Именно это, последнее обстоятельство и придаёт, безусловно, «пустяковой и мусорной» истории с днями затмения, характер ещё одного личного преступления, не имеющего срока давности; а также очередного (примера) человеческого неразумия, проще говоря, глупости, когда на месте уникальной творческой возможности (читай: в том месте, где у Анны Андревны должны были образоваться, как минимум, стихи) приходится любоваться только грудой банального хлама и дерьма. А растёртая на ладони и сдутая «ольховая серёжка» не только навсегда останется пустяком, но ещё долгие годы продолжает засорять глаза досадной пылью и скрипеть на зубах гнилым привкусом обыкновенного человеческого скотства.
     И тогда всё что остаётся после всего, — только пожать плечами (превыше недоумения) и почти с удивлением оглянуться назад, внезапно припомнив вечное..., невесть откуда выпрыгнувшее из детства, слегка салтыковское на просвет: «дурак! чижика съел». — Закрывая за собой двери...
     Впрочем, ведь и последнее (далеко) не предел..., как могли бы заметить некоторые особо проницательные особы (& даже особи, чтобы не промахнуться). — Но это, прошу прощения, повод уже совсем для другого разговора.
2. ↑ Прошу понимать сказанное в точности так, буквально по написанному: «Из чистой деликатности. Чтобы не расстроить. Не оскорбить. И самому — не расстроиться...» — Ни одна из причин не прибавлена, не пропущена и не упущена. — В самом деле, мне было искренне жаль человека, который столько времени своей жизни потерял на производство подобной ерунды, оказавшись лицом к лицу с апофеозом собственной неубедительности и посредственности. Равным образом, мне было жаль себя, измученного за полтора часа в полутёмном зале (на полу), не имея возможности выйти вон. Значительно менее жаль было месяца, «впустую потраченного» на сочинение музыки к этой провальной лабуде: прежде всего потому, что решение было принято мною заранее и вполне сознательно как «провальное и позорное», но и потому, что изнутри у меня оставалось какое-то удивительно стойкое и упрямое ощущение, что всё-таки нет, не зря я потратил свои дни, часы и минуты уникальных сил. И главное, для тех, кто не понимает: среди моих мотиваций (промолчать) вовсе не было ни малейшей конъюнктуры. Например: не сказать ничего плохого и сохранить на будущее отношения с режиссёром, чтобы он и впредь продолжал мне заказывать музыку к своим, несомненно, велiким и эпохальным картинам. Пожалуй, для всякого нормального человека (композитора) именно такой (здравый) ход мыслей был бы наиболее ожидаемым. Тем более, для студента консерватории, едва успевшего получить диплом. Работа в кино вообще была самой желанной кормушкой для советских музыкописак, едва ли не самый лёгкий способ обеспечить себе непыльное безбедное существование плюс известность. До сих пор помню дивный анекдот, случившийся после гос.экзамена по композиции. Мой драгоценный профессор (Цытович) категорически настоял, чтобы «в довесок» к обязательной программе прозвучал и фрагмент из моей музыки к «Дням затмения». Ворча и морщась, я всё же подчинился (в конце концов, я не имел права мешать своему «спасителю», когда он говорил: «мне так будет легче достигнуть желаемого результата»). — После окончания заседания кафедры Владимир Иванович вышел, как всегда, потирая руки и поздравил меня, что «всё кончилось»..., а затем, в качестве довеска ко всему, передал мне просьбу (именно так, просьбу!..) Александра Мнацаканяна, декана теоретико-композиторского факультета ленинградской Ордена Ленина государственной Консерватории , а «по совместительству» ещё и ком’озитора. Он сказал буквально следующее, чем-то напомнившее мне анекдотический монолог из кинофильма «Здрасьте, я Ваша тётя!»: «...я сам старый киношник и понимаю толк в киномузыке. То, что сочинил Юрий — это лихо сделано. Высший класс. Теперь его завалят заказами, я не сомневаюсь. Если у него будут какие-то фильмы, для которых он не захочет сочинять музыку, пускай он — не забудет — про меня...» — Даже самому не верится такое читать. Но увы..., честное слово, я ничего не выдумал: так всё и было... «Also sprach Decanus». Уже тогда, категорически не собираясь продолжать карьеру кино’композитора и считая её глубоко позорной, я воспринял слова несчастного Александра Дерениковича как отборную бытовую пошлятину. Подобный способ выстраивания жизни и отношений с людьми мне всегда казался клановым, трафаретным и, как следствие, по меньшей мере — рвотным. Само собой, за несколько месяцев, прошедших между выпуском из консерватории и сдачей фильма — ничего не изменилось. И моё решение больше не работать в кино (включая Сокурова, разумеется) стало окончательным и бесповоротным. Тем более, что к нему добавилось ещё несколько обстоятельств, слегка выходящих за границы «Дней затмения» и, как следствие, за границы этой страницы. А потому вынужден поскорее оборвать этот затянувшийся комментарий. — Dixi, мадам.
3. ↑ И в самом деле: видок у него..., неприглядный (мягко выражаясь). Изрядно потёртый (вторые руки), словно бы пожёванный и, в конечном счёте, конечно же, позорный. Попросту говоря, он именно такой: по-зор-ный (по своему основному свойству, как у них принято). И точка. — Разумеется, как бы я ни старался (в тот раз), как бы ни лез вон из кожи, пытаясь прыгнуть выше (их) головы, но в любом раскладе эта служебная деятельность не подлежит никакому принципиальному улучшению. И как была «музыка к фильму» делом недостойным и сугубо бытовым, так и останется — на все ближайшие времена, покуда не отсохнет. Останется... — Разве только за одним исключением... (которого в данном случае не было). Но в таком случае она будет уже называться немного иначе. Не «музыка к фильму»... — Нет.
4. ↑ Грешным делом, мне это напомнило ещё одну изрядно нелюбимую мною историю коммерческой войны двух балетных парижских конкурентов, увенчавшуюся очередным bon mot. — Речь идёт о премьере «Болеро» Равеля в антрепризе Иды Рубинштейн, которая в гордом одиночестве исполнила под музыку танец семи покрывал, в конце концов, раздевшись до полного равеля. Цинично и неприязненно наблюдавший за этим спектаклем дядя-Серёжа (Дягилев) (кроме всего, совсем не любитель до женских прелестей, скажем это очень мягко), покуривая сигару и заложив ногу на ногу, по окончании выпустил очередное кольцо дыма, и со специфической гримасой подытожил увиденное: «она была голая и бездарная»... — Что тут скажешь? Одно слово: засранец. Само собой, всё сказанное не имело к «Дням затмения» (и их автору) ни малейшего отношения.
5. ↑ Затем он сделал шаг в сторону, словно бы потеряв интерес к диалогу, но я остановил его маленьким и точным вопросом по поводу последнего «романа» его отца, где изрядное место занимают строки из савояровских Трубачей. Впрочем, и здесь я не снискал особого успеха: заданный дважды, мой вопрос так и остался без разъяснения (возможно, Алексей Юрьевич даже и не понял: о чём я его спрашиваю). — Впрочем, я особо и не настаивал, отлично понимая: навряд ли ему известен... или интересен ответ. Тот ответ, который я в любой момент мог получить из первых рук: от автора романа. Его отца... И моего — тёзки... И получил его. В одном слове. Буквально в одном. (Тётка)... — Впрочем, этот предмет уже слишком далеко отстоял от «пней затмения».
6. ↑ К слову сказать, в точности из таких же «политических соображений» не сделали ни малейших возражений к фильму и братья Стругацкие (и не сняли свои фамилии со сценария), несмотря на тот факт, что фильм им «очень кисло понравился», — а от их чахлого первоисточника (повесть «За миллиард лет до конца света») в конечной ленте, кажется, не осталось и тени, в точности как во время убийственной августовской жары в Красноводске: Туркмения, брат. Родина режиссёра... — И здесь кроется одна из пожизненных черт Сокурова, который всегда умел удержаться в умеренной зоне противостояния (внутри клана..., и никогда не снаружи него), лавируя между разными интересами и возбуждая к себе максимально возможное сочувствие (но главное: содействие) из «политических соображений». С первого дня своего знакомства с ним, это его умение вызывало у меня вялую брезгливость и желание не прикасаться (сохранять дистанцию). По форме такое поведение можно было бы определить как широкое & опосредованное «интриганство», а по существу — как пожизненное присутствие в главном русле Homo socialis, одновременно стараясь выдать себя за индивидуалиста, «протестанта» и даже изгоя: только там, впрочем, где это может принести дивиденды.
7. ↑ И не только словесно (обозначил), но и добавил, а затем и припечатал... средствами искусства. В первую очередь, своими «возмутительными» (по выражению Сокурова) «Публичными песнями» на премьерных показах кинофильма в Москве (2-5 декабря 1988 года). И мало того, что они назывались «Музыка Собак» (в честь дней затмения), так ещё и среди упомянутых песен была одна, имевшая все черты гимнической мелодии времён Третьего Рейха (включая директивное пение на немецком языке), которая так и называлась: «Его Дни Затмения» (триумфальная арка). — Пожалуй, трудно было бы изобразить издевательство более выпукло..., на общем мертвенно-бледном фоне (вне)очередного сокуровского шедевра. — Как мне видится со своего места, в конце 1980-х годов товарищ-режиссёр переживал настоящий «творческий кризис»..., чтобы не сказать упадок (вместе со всей страной, вестимо) и мне попросту «повезло» попасть на две, пожалуй, самые провальные его ленты. Впрочем, точно судить об этом не берусь, потому что после смертельной скуки педерастически-вялых «Дней Затмения» и натужно-кладбищенской «Мадам Бовари» больше не видел ни одной его «картинки», корзинки и картонки. Короче говоря, «игра в зрелище» мне очевидно не удалась. — Что поделаешь, дважды входить в эту дивную речку я заранее не собирался.
   
   
   
   
8. ↑ И в самом деле, стандартное требование предоставить «торговый образец» (échantillon, — как сказал бы Эрик), будь то музыка, живопись или проза, всякий раз приводит в оторопь и, в общем-то, походит на обыкновенное хамство, когда некий безымянный издатель, распорядитель, директор чего-либо или «даже» режиссёр желает заранее удостовериться в «качестве» покупаемого товара (чтобы не продешевить или не промахнуться). Причём, желание это высказывается в точности как на базаре в воскресный день, вне всякого понимания субординации & контекста: с кем он, вообще-то, имеет дело и «ктó он сам такой» (говоря между прочим). Помню свою крайнюю досаду, когда один человек весьма ничтожный (сидящий задним местом в кресле главного редактора) для начала разговора запросил у меня «демонстрационный» отрывок (причём, немалый) из будущей книги «Скрябин как лицо». Ценой моего потерянного времени и с трудом сдерживаемой брезгливости к этому человеческому материалу, он получил его, пустой торгаш. Качество текста его (якобы) полностью «удовлетворило» (он «разрешил» мне работать дальше и подписал договор). А книгу он затем так и не издал, типичный подлец и врущий врач своего малого дела... — Примерно та же история приключилась и с «товарищем» Сокуровым. Ничего толком не поняв из «демонстративной» записи (само собой, человеку без слуха и опыта достроить такое здание было попросту недоступно), он был заранее «разочарован» в результате. Однако во время оркестровой записи всё перевернулось вниз ногами: бедный человек «испытал потрясение» от «невиданной музыки», которую уже единожды слушал (но не слышал). — Спрашивается, и какого чорта ему был нужен этот нудный отрывок? — Ответ всегда известен и прост как щелчок двумя пальцами. Человек нормы всюду одинаков: пошляк, болван и торгаш по природе, дворняжка, не знающая субординации, доверия и уважения к чужому труду. И по сей день просьбы «показать, прислать, предоставить» приводят только к одному: не изданные книги, не исполненная музыка, уничтоженные партитуры, — как следствие, всеобщий и равный мир скота живёт и побеждает. Впрочем, ненадолго. Скоро они доедят друг друга и отправятся вслед за Макаром... — Наконец, оставим эту тему: из неё больше ничего не высосешь. Попросту говоря, с той поры и до сего дня я считаю все подобные разговоры пустым трафаретным (рассеянным) хамством. За которое (в данном случае) моя (не)земная благодарность.
9. ↑ «О..., моя бедная Франция...» — как восклицал (не без ехидства) в таких случаях герр-Альфонс. Следом за режиссёром был обескуражен & разочарован и я. И правда: никаким фантазийным «богатством» от сокуровских (музыкальных) пожеланий даже и не пахло. Они были тривиальны, стандартны и совершено плоски. — Впрочем, и вся эта средне-туркменская (красноводская) низменность меня с самого начала касалась крайне слабо. С подростковых времён словно бы привыкший ко всеобщему недомыслию и непониманию (привыкнуть к которым решительно невозможно) , я приучал себя попросту не обращать на них внимания: «делай что решил и будь что будет». — Оставшись наедине с партитурной бумагой и карандашом, я попросту плевал на всю образцовую дряблость и тупость начальной фазы этого затмения..., оставив в качестве «полезной» нагрузки только один, отдельно взятый «французский аккордеон» (с о-де-колоном). — И в самом деле, разве это так уж трудно, мой дорогой Эрик?.. Несколько лишних кнопок, старая шарманка, сурок и традиционная парочка мсье Савояровых вдогонку. — Курьёзно сказать, но этот начальный трёхминутный номер для аккордеона, голоса и оркестра носил рабочее (техническое) название «Де-душа» (или «феликс для оркестр»а). С названиями я там вообще не слишком церемонился: понятное дело, музыка была служебная, стало быть, заголовки не носили ни малейшей нагрузки для этих пьес одноразового использования. Нечто вроде туалетной бумаги. И само собой, я не только не имел в виду «тогó Феликса», но даже и не подозревал о его существовании (существовании, которого ещё не было, с позволения сказать). И всё же, сов...падение (п)оказалось курьёзным..., как и всё на этом свете.
10. ↑ Чтобы не возводить напраслину, сразу скажу: «допрос» был недовольным, ворчливым, но не слишком-то строгим. По существу, дряблая беседа, не более того. Видимо, никаких «указаний» сверху на мой счёт не приходило (или их попросту не запросили по вялости нрава), а время было уже вяловатое, горбачёвское, когда иной бюрократ вполне мог «не рвать когти», если ему о том не спустят особого распоряжения. — Как говорится, спасибо что не 1937 год (там бы мне легко показали, «где Феликсы зимуют»).
11. ↑ Обстановочка для работы, впрочем, была не лучшая. Наступал пятый курс (выпускной). — Нарастала агрессивная тупость вокруг дрянного диплома (который, к слову сказать, я писал не только для себя и не только за себя). Болезнь. Рвота от низкопробного человеческого материала... — в общем, всё как всегда. Дальнейшие анонсы излишни. Да и авансы тоже.
12. ↑ Поначалу я просто посмеивался, глядя на манеру «мэтра и гения» держать себя каким-то «высоким интеллектуалом» (духовным и рафинированным), тем временем, внешне скрывая свои комплексы за подражанием Тарковскому (младшему, конечно). Этого своего кумира он копировал, временами, совсем курьёзно... Но с другой стороны, мне в сущности не было до этого никакого дела: я не был членом его съёмочной группы и не собирался работать впредь с этим человеком. — Хотя и портить с ним отношения также не входило в мои планы.
13. ↑ Честно говоря, увидев впервые перед глазами подобную бухгалтерию, я обнаружил себя совершенно оконфуженным... И мало того, что вообще «получать деньги за творчество» (да ещё и сделанное по большому счёту) мне было дико и постыдно, так ещё и наблюдать «их нравы» в столь чудовищном формализованном виде: «22 минуты музыки (по 60 рублей за минуту)». — Впервые в жизни открыв контракт в смешанных чувствах: стыд, любопытство, брезгливость... — после всего осталось только гадостное послевкусие. По всей видимости, их нормальный способ существовать для меня был чем-то вроде оскорбления. Хотелось вызвать обидчика на дуэль, дать пару пощёчин, а затем уйти навсегда и больше не вернуться, забыть как тошнотный сон. — Чтó стало тому более причиной: савояровское происхождение, наследственный аристократизм, интеллигентские комплексы, высокая инвалидность или жестокое нежелание жить по их правилам, опускаясь до мира дворников и дворняжек... Здесь и сейчас, на полутёмной странице затмения — я намеренно обсуждать не стану. И ненамеренно тоже.

    малое напоминание

14. ↑ Тем более наглядный случай, что почти все деньги, полученные за работу на сокуровских картинах, я из чистой солидарности отдал своему другу детства (Станиславу Амшинскому), когда он решил начать своё дело. Он же, не долго думая, попросту положил их к себе в карман, а затем, при первом же случае, умножил всю сумму на «ноль», — наверное, так ему было удобнее жить дальше. Собственно, он и до сих пор продолжает в том же духе, скрываясь от меня уже третий десяток лет. Ничего не скажешь, снимаю свою несуществующую шляпу: настоящий мещанин, патентованный петух своего маленького человеческого места... В последний раз я видел его в феврале 1996 года, могу даже сказать точнее (потому что оставил по этому бес...прецедентному поводу отдельную запись), было это 15 числа: «...Днём ко мне зашёл мрачный Троцкий с каким-то остановившимся взглядом, остекленевшими глазами и рассказал, (вот удивительно!) что ему не очень нравится чувствовать себя свиньёю, а потому (sic!) он постарается потихоньку вернуть свои долги...» — конечно, мне было очень приятно услышать подобное признание от «единственного друга» (после семи лет глухого молчания)... Но если судить по результату, — похоже, с той поры он втянулся в свой образ (который ему прежде не очень нравился), и сжился с ним до конца своей биографии. С тех пор больше никаких принципиально новых новостей от него не поступало, равно как не появлялся и он сам..., из вековых недр человеческой пре’исподней...
15. ↑ Грешным делом, этот случай со столкновением «гонора и гонорара» мне чем-то неуловимым напомнил..., кого бы вы думали?.. Конечно, Эрика Сати. Не сразу, конечно (напомнил)..., но только три десятка лет спустя (рукава, штаны, три шкуры), когда я работал над книгой (в первой редакции) «Воспоминания задним числом». И вот тогда-то я наткнулся на одно подловатое письмецо некоего засранца по имени Жан Кокто (в адрес такого же <...> Сержа Дягилева), где прекрасный соавтор «Парада» издевается свысока (как ему кажется) над глупыми причудами аркёйского мэтра и одновременно даёт советы, как с ним полегче обойтись: «...теперь с Сати невероятно трудно управляться, так что я выжидаю удобную минуту. Это может произойти за столом или утром <...> Ты заплатишь ему аванс, и игра будет сыграна. Сати чувствителен только к деньгам, с одной только поправкой: для него 4 су примерно то же, что и 4000 франков. Так что если с ним всерьёз говорить о 5 франках, он и на то согласится. Я тебя прошу хранить это письмо в дальнем кармане...» — Пожалуй, всё сказанное в письме можно отнести и ко мне..., разве только с двумя маленькими поправками. Первая: в отличие от Сати, я вообще не в состоянии обсуждать деньги/грязь, будь то пятак или алтын. Это пожизненное клеймо..., как угодно, можно сказать: наследственного аристократизма, брезгливости или тяжёлых личных комплексов... — И ещё одна мелочь, о которой умолчал Кокто (по своей поверхностной глупости)... Так называемые «деньги», чаще всего выражая отношения между людьми, остаются только наклейкой, внешним зна́ком. А потому через них (при любой сумме и валюте) очень легко проявляется личное отношение. Именно к этому внутреннему эквиваленту и был так чувствителен Эрик. Пожалуй, любые четыре су или десять копеек запросто могли бы сойти (и сходили) за настоящую сумму..., но только при очень чистых отношениях. Правда, в таком случае, это был — кредит. За который мы оба (равно и я, и Эрик) спрашивали очень строго. — Или не спрашивали совсем.
16. ↑ — Отлично понимаю, что при всей чёткости линии моего поведения («слово и дело!») & прозрачности задаваемых вопросов, мой характер мог показаться (и казался) «местным» обитателям весьма странным и диким. Раз и навсегда я оказался чужим в этом насквозь клановом мире, где десятки лет естественным и традиционным способом обращения оставалось небрежение, невнимание, неаккуратность, необязательность, где всякий должен был исполнять пожелания начальника (благодетеля и работодателя), но никто не отвечал за свои слова. — Помню своё состояние между брезгливостью и рвотой, однажды случайно оказавшись в прокуренном ленфильмовском буфете..., кажется, даже от стен там веяло делами, делишками и клановыми отношениями, которые решались здесь..., между своими в стае, «по-хорошему». Деньги-товар-деньги. Положение-имя-положение. Всё что я произнёс тогда самому себе: в первый и последний раз..., «никогда более». — Единожды появившись в этом мире, я покинул его, не задерживаясь: с чувством яркого облегчения. Не думаю, что я был первым таким (высоким инвалидом) в этих стенах. Но, пожалуй, единственным за последние годы, который дерзнул не просто уйти (или быть выгнанным), но ещё и «(не)благодарно» хлопнуть дверью... напоследок. Прости-прощай, благословенное человеческое дерьмо.
17. ↑ Каюс... (Юлий Цезарь), но сколько бы лет ни проходило, я остаюсь неисправим: и сегодня всё такой же. Любой договор чести, любое данное слово считаю обязательным к исполнению. И каждое новое проявление обычного для людей рассеянного свинства принимаю как впервые: остро и болезненно. Словно «сто тридцать второе китайское предупреждение», никогда оно не станет последним и ничего не переменит в человеческой механике отношений. — И знали бы они, типовые клановые ублюдки, на что́ они себя обрекли, в конечном счёте, при посредстве элементарного неумения исполнять свои обещания и соблюдать соответствие слова и дела. Полиция, тюрьмы, агенты, сексоты, судьи, адвокаты, нотариусы, прокуроры, армии, чиновники, надзиратели, охранники, депутаты... (список «полных...» как всегда неполон), всю эту свору паразитов им приходится тащить на своих загривкам исключительно по одной причине: тотального неприсутствия (отсутствия сознания) при факте собственной жизни.
18. ↑ Именно что!..., «удивления». Это потрясающе! Словно бы мы с ним ни о чём не говорили и не договаривались. Или договаривался я один, а его в тот момент (между нами) не было в том месте. Или был, но спал, к примеру, находился в бесчувственном & бессознательном (как всегда) состоянии... или был пьян до изумления. Короче говоря, пребывал в статусе недееспособности, когда не только не могут отвечать за свои слова, но даже и не помнят: о чём там была речь. Всякий раз меня поражает это дерзкое (почти наглое) неприсутствие человека при факте собственной жизни: полностью лишённый сознания и способности (желания) контролировать свои слова и поступки, он только так и может себя почувствовать хозяином положения. — Пожалуй, здесь я только могу лишний раз повторить свой окончательный приговор, вынесенный на границе чёрных аллей: « ███ ██ ████████ , ███ ».
19. ↑ Памятуя о нашем с Сокуровым разговоре, я даже решился на кое-какую затею, не вполне для себя обычную. Условным образом можно было бы назвать её: дважды тест. Вполне справедливо предполагая, что вскорости у меня больше не будет никакого доступа к оркестрам и потому забежав немного «вперёд себя», я попросту «приписал» к числу партитур «Мадам Бовари» — ещё и первую (основную) часть из «Средней Симфонии» (фундамент, на которой держится вся её внутренняя конструкция). Для меня это было своего рода про́бой средней музыки (до того момента ни разу не исполненной) на «среднее ухо» и, одновременно, «контрибуцией» (скажем проще, реваншем или компенсацией за дурную, бесценную & бесцельную работу на «того дядю»). С другой стороны, средний тест предлагался и «заказчику». Раз уж он сказал, что «вернётся к этому вопросу», пускай послушает кусок из того «непрерывного музыкального развития», причём, так сказать, вчистую, не ведая, что перед ним находится тот самый предмет, которому суждено, вероятно, осуществить его «голубоватую мечту»... — Разыгравшаяся во время записи «среднего номера» сценка оказалась очень показательной и полной внутреннего смысла (очевидно, видимого только мне). С первых же звуков «Средней симфонии» Сокуров совершенно переменился в лице (именно так, я прошу понимать мои слова буквально). Он насторожился, весь как-то напрягся, собрался и даже несколько раз выбежал в студию к дирижёру (дать ему указания к исполнению, чего никогда с ним не случалось: ни прежде, ни затем). Наконец, дослушав первый дубль записи до конца, он повернулся ко мне и сухо сказал: «это очень сильный номер». Не глядя на него, я ответил в сторону: «нет, это не номер»..., и немного помолчав, добавил: «я Вам его не отдам». — В каком это смысле?.., — даже с некоторым вызовом удивился Сокуров. — А в прямом..., не отдам. Сами увидите, — такой он услышал ответ. А затем и в самом деле «увидел»... Но всё это произошло уже немного позже...
20. ↑ «...почти два часа партитур..., а возможно — даже больше» — дело здесь идёт о том, что реальное время звучания этого музыкального кирпича до сей поры неизвестно (а потому и указываю только «расчётное», сделанное по метроному). В результате вялого развития последних событий остатка года — больше половины «музыки голубой мечты», написанной для «фильма непрерывного музыкального развития» так и осталось не исполненной. — Как говорил податель сего (ещё в подростковом возрасте): «голубые мечты» — они на то и голубые, чтобы никогда не становиться коричневыми. — Но увы, человеческий материал всё превозмогает. В том числе, и по цвету.
21. ↑ Разумеется, не сам я выдумал и устроил эти идиотические концерты (на премьере нисколько не радующего меня фильма). Об этом меня попросил кто?.., — да, вы правильно догадались. Тот же человек, который мечтал о «фильме непрерывного симфонического развития»..., и тем же пастозно-духовным тоном. Получив, впрочем, снова отказ мотивированный кошмарной усталостью (а было это, кажется, в середине сентября 1988 года, когда ещё не были закончены все партитуры для «Бовари»), попросил снова. Затем подослал мне двух бешеных тёток из организации со странным названием «СоюзИнформКино» — и всё равно повторил свою просьбу. Раздосадованный (почти разъярённый) такой вопиющей неделикатностью, наконец, я согласился..., но предупредил, что программу буду определять сам, не потерплю никаких указаний, потому что делаю эти концерты — не только уступая его настойчивым просьбам, но буквально — из-под палки. По правде сказать, ситуация была отвратная, и даже вспоминать её сейчас несносно. — Полубольной от нечеловеческой нагрузки и усталости, я держался из последних сил, тем временем, получая всё новые и новые «поручения». — Наконец, эта кошмарная непрекращающаяся нагрузка привела к тому, что спустя полгода, в конце зимы 1989 года я по-настоящему сорвался и заболел. По-настоящему... заболел. На три года. С больницами, капельницами и прочей человеческой дребеденью. — Спасибо, «дядя-Саша»... Ещё раз спасибо, спустя тридцать лет. И продолжай дальше... врать про меня в том же духе, как это делал предыдущую четверть века.
22. ↑ Разумеется, находясь всё время концерта на сцене, я не видел этой душераздирающей сцены. Мне её передавали затем свидетели (в частности, менеджер премьеры и служащий ДК ЗВИ), возможно, слегка преувеличив ради краски. Сам же я вовсе не воспринимал случившееся как «успех», почитая это слово пустым и суетным: из того плоского мира, где жил (и до сих пор живёт) мой заказчик. Ни до какой публики, славы и прочего мусора мне решительно не было дела. — Больной, злой и усталый, я только хотел поскорее отделаться от четырёхдневной премьерной обузы, которую, кстати сказать, мне сам Сокуров и навязал. Точно так же, как и свою «голубовато-розовую мадам Бовари». Говоря по существу, моя «Музыка Собак» стала окончательным актом раздражения и полной свободы от обязательств..., — в ответ на то систематическое небрежение и обман, который я имел от Сокурова в течение этих полутора лет ленфильмовского затмения.
23. ↑ Присутствие в титрах фильма пресловутого «Юрия Ханина» и, как следствие, то же самое во всех прочих привходящих документах — результат очередного небрежения (на сей раз кордебалета труппы Сокурова). Когда мне был задан вопрос: как меня указывать в титрах, я сразу сказал, чтобы там светился «Юрий Ханон». Однако вездесущие ассистенты (Бога) как всегда забыли, затеряли — и очередная мелочная ошибка увенчала всю эту историю какой-то «чужой» фамилией. В результате искомый «Ханон» появился тремя годами позже — но уже не в титрах, а в будуарах и кулуарах... Потому что моя публичная деятельность к тому моменту полностью утихла & утухла.
24. ↑ Между тем, ежегодная премия «лучшему композитору» прожила не слишком долго (для начала, всего четыре года). Пока Теодоракис приезжал «судить» и жаловать (а было это в 1989-1992 годах), премию присуждали, но затем, с «отбытием» старого грека, её упразднили на одиннадцать лет. — Сызнова её ввели только после полного «переформатирования» Евро-Оскара (в 2004 году) и с той поры она стала регулярной. Несмотря на всю несущественность этого комментария, я его оставляю здесь валяться так, словно бы в нём есть капля смысла.
25. ↑ Толковать стандартное ехидство этой фразы как заблагорассудится я предоставляю всем желающим. Гарантия тому — моё невмешательство. Хотя... при всём роскошестве той ситуации, невероятно богатой завитушками, виньетками и загогулинами в стиле рококо..., толкований здесь может быть как минимум — трое (не считая обосравшейся собаки).
26. ↑ Вовсе нет. Не фантастика. И не совпадения. — И пресловутый «Феликс», и невероятный дебош «Музыки Собак»..., всё это возникло в условиях надвигающегося слома советской системы, в свою очередь, породившего расшатывание всего цемента клановых отношений. Только это и позволило одинокому анархисту-выскочке каким-то невероятным образом проскользнуть (причём, без мыла) сквозь проржавевшие зубчатые колёса системы. Год, другой, третий..., и уязвлённая клановая система снова начала восстанавливаться, тем более, что анархист закрыл за собой дверь и больше не делал попыток прорваться. — Прежде всего, потому, что не было того места..., куда прорываться. Но ещё и потому, что решение было принято — однократное. Всего на один День... затмения. — Заранее не рассчитанное на второй, третий или шестой (дни).
27. ↑ Кстати сказать, это наша наследственная савояровская черта. И Михаил Николаевич терпеть не мог, когда в публике царила тишина: любыми средствами добиваясь непосредственного ответа..., и не важно какого. Что фурор, что скандал, что размахай — всё лучше, чем благостная скука или очередной концерт. А спустя ещё десяток лет я не без удовольствия отметил, что и блаженный Эрик переживал свои концерты точно так же.
28. ↑ Хотя..., к слову сказать, никогда не мог взять себе в толк, из какого заднего места они (к примеру, тот же Сокуров или Дима Губин) вытаскивали это дурковатое & стандартно-безличное определение (насчёт «трудного характера»). Ни единого разу я так и не услышал, в чём же, собственно, состояла его пресловутая «трудность»?.. — В том ли, что я позволил Сокурову себя обманывать: раз, два, три, а затем высказывал ему прямо в лицо всё что думал по поводу его небрежения и неаккуратности и, наконец, соглашался дальше работать над его выморочными «мечтами»?.. В конце концов, мой подход был всегда предельно прост: прекрасная прямота и прямое соответствие. Дал слово чести — выполняй. Не выполнил — извинись, исправь. Не извиняешься, не исправляешь — значит, бесчестный. Правда, пустословие насчёт «молодого композитора с трудным характером» быстро надоедало. И здесь, кроме шуток, я всегда обращался к ветхому опыту нашего старого (практически, Евангельского) знакомого, на строгий вопрос Понтия Пилата «правда ли, что называешь себя Царём Иудейским» отвечавшего с предельной кроткостию & краткостию: «Ты сказал»... — Вот так и я, изрядно наскучив слушать завиральные басни про «трудный характер», попросту выставлял перед фасадом говорившего — зеркало: ну..., уж если возводишь напраслину, да ещё и настаиваешь, что «трудный», так и получи на здоровье, будет тебе «трудный». — «Ты сказал».
29. ↑ «Романс двух людей» и «Опера собак» (названия сугубо условные и служебные, по сценарию) были сделаны ad libitum в виде оркестровых обработок двух номеров из цикла «25 положительных песен на тексты А.А.Фета» — эту камерную вещицу г.Сокуров слушал в моей записи задолго до начала съёмок и сам выбрал несколько харáктерных вещей для будущего фильма. Музыкальные фонограммы были исполнены заранее, ещё весной 1988 года на специальной оркестровой сессии и сцены из кинофильма, соответственно, уже снимались под музыку.
    
    
    
    
30. ↑ Для тех, кто проспал или только что пришёл, напоминаю ещё раз: категорическим водоразделом для высказываний Александра Сокурова стало 28 ноября 1988 года (церемония вручения первого приза «Феликс»). — После этого злосчастного дня (и ночи) сначала на «180 градусников» поменялся знак оценок Сокурова в мой адрес: из прежнего «гения или потрясающего композитора» я превратился в «малозначительного участника съёмочной группы» или «молодого музыканта с трудным характером», а затем (начиная с 1989 года) он и вовсе постарался не произносить этого паскудного имени. Само собой, с июня 1990 года позиция ещё более ужесточилась: был введён тотальный запрет на всякое упоминание. — Какова была моя реакция?.. В точности одинаковая. Мне что «гений», что «дурак»: пожизненно не люблю пустословия.
31. ↑ «Ю.Ханин.Ф.» — именно под таким «лейблом» я был вынужден делать свою декабрьскую «Музыку Собак» («ханинские чтения», отчего-то упомянутые Ларисой Юсиповой — были только подзаголовком). Поскольку очередной «старший помощник младшего режиссёра» по небрежению всё-таки впилил в титры фильма ветхозаветную фамилию «Ханин», тётушки из «Союзинформкино» попросили меня придерживаться единой версии и не «менять» фамилию на концертных афишах. Ну и ладно, раз так. — Когда вся ваша жизнь ошибка, совсем не трудно подыграть на своей маленькой дудке.
32. ↑ Говоря о «прозе», здесь Лариса Юсипова ведёт речь не только о тех отрывках и аннотациях, которые были опубликованы в премьерных материалах концертов «Музыка Собак», но и собственно о моих рассказах и повестях 1980-х годов. Прежде всего, в их числе: «Повесть о той жизни», «Костмалламырский синдром», «Чернеющий на срезе», «Маленький шедевр (эрзац)», «Рисунок головы» (роман-газета), «Трудная ещё повесть» и так далее примерно в том же духе.
33. ↑ Здесь и ниже приводится не тот исторический & истерический текст (сокращённый и оскоплённый, отчасти), который был опубликован в июньском журнале «Огонёк» (№26 за 1990 г.), а первоначальный живой вариант интервью (расшифровка с моей редактурой), единственная публикация которого произошла спустя четверть века — здесь, за углом.
34. ↑ «Реализована Безрукову»..., реализована — довольно странный, почти идеально коммерческий термин (с точки зрения обывателя). Как правило, под этим словом полагается — элементарная продажа. Однако в данном случае — было совсем не так. Поскольку десятиминутная пьеса (под скоромным названием «бледная голова») была реализована не только «безруким», но и вполне «безденежным» способом. Практически, в дар на эутаназию (к сожалению, фильм вышел уникально бледным, как та голова). Таким образом, здесь имеет место очередное очковтирательство из серии: «я занимаюсь провокаторством и обманом». Причём, совершенно неясно: с какой целью. — А вот..., как хочешь, так и понимай. (С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — СПб.: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.)
35. ↑ Пожалуй, здесь я только могу отвесить глубокий человеческий поклон..., для начала — восхитительному корреспонденту, конечно. Заранее & почти наизусть зная курьёзную ситуацию с гонорарами на «Днях затмения» и «Спаси и сохрани», а также (ничуть не хуже) изучив мой характер и пожизненное обыкновение «прекрасной прямоты», — всё же задать такой вопрос... Дивный, сногсшибательный «профессионализм», не говоря уже о личном отношении к уважаемому «анфан терриблю». Само собой, нормальный человек в большинстве случаев попросту ушёл бы от точного и конкретного ответа, ограничившись (в той или иной степени) обтекаемыми замечаниями. И уж точно не стал бы заострять & выносить сор из сарая. Но не таков был этот Ханон, само собой. И здесь уж, пожалуй, мне придётся отвесить второй глубокий человеческий поклон — на сей раз самому себе, конечно. Ответить с такой сногсшибательной прямотой и исчерпывающей конкретностью, словно бы разговариваешь не с пятимиллионной абстрактной аудиторией огонька, а со следователем по делу или, как минимум, близким дру́гом. — Собственно, ведь в точности так оно и было. Я попросту беседовал со своим ближним..., человеком, который пожизненно признавал во мне «гения», как следствие (не ожидая от него вреда или подвоха), у меня не возникало ни малейших сомнений: как ему отвечать на его каверзные вопросы. — Только прекрасная прямота. И ничего больше. А потому и выложил (в очередной раз) всю исподнюю правду (вместе с подноготной и белыми нитками на изнанке) из ленфильмовских коридоров, кулуаров & будуаров. От которой не отказывался тогда, во время всех скандалов, да и теперь отказываться не собираюсь (было бы от чего, как говорится)... — Потому, пожалуй, таким особенно красивым и выглядел следующий «редакторско-редакционный» поступок: стребовать с меня ещё и подпись, аккуратно и педантично, под каждым листом интервью, словно бы заранее показывая своё недоверие (такое официальное, такое синтетическое), и с огоньком переводя все «стре́лки» — в другую сторону..., подальше от огонька (мол, наше дело тут — сторона). Словно бы я и в самом деле собирался подставить редакцию, ненароком «отречься» от своих слов, сбежать (& избежать ответственности) или срочно перекреститься в шотландского протестанта. Примерно так же выглядели — и все последующие (ничуть не менее красивые) поступки: столь же плановые и клановые, личные и отличные, которые последовали в течение будущих... двух, трёх, пяти десятков лет жизни бравого писателя, питателя и потребителя..., настоящего героя своего времени. Говорю всё это тихим и ровным голосом, с высоты своей собственной сегодняшней непричастности..., — без малейшего пристрастия или гнева, но только сожалея об этой (их, его) жизни, как всегда, одним лёгким движением руки превратившейся в кучку повседневного мусора. Словно грязная посуда после очередного корпоративного фуршета... — Спасибо же тебе, Дима. Ты был настоящий..., высокий профессионал: ничего личного..., ничего лишнего..., практически, при...рождённый главный редактор, f..h..m.
36. ↑ К сожалению, это не совсем точная фраза (по факту). Контракт мне как раз не выдали, но только предложили подписать, после чего — забрали. С тех пор я его и не видел. Собственно, никакого договора по «Дням затмения» у меня нет до сих пор, — попросту говоря, никто не удосужился отдать мне второй экземпляр, полагающийся по всем правилам.
37. ↑ — Что, «прекрасная прямота», говоришь?.. Ну хорошо, значит, продолжим. По прямой линии. Примерно таким образом, как это (у них) не принято делать..., в аналогичных случаях... Потому что (совсем не) забавная это была история, отчасти, похожая на лист Мёбиуса, очень скоро замкнувшийся окончательно. И если (говоря сугубо фигурально) первая половина композиторского гонорара этому автору попросту не была выплачена, то вторую — у него, не долго думая, свистнули (как рак на горе), ничуть не поморщившись. Как говорится, следите за руками. И не только — за ними... Этого «друга детства» (безо всяких скидок на оба слова) звали Станислав Амшинский, который учредил предприятие «Крейт» (сначала кооператив, а затем уже какие-то другие партийно-хозяйственные формы принял, одутловатые). Само собой, получив из моих рук «сокуровские» деньги (имевшие очень подходящий для такого случая лейбл «спаси и сохрани», не так ли?), искомый «друг» очень скоро превратился в «не друга», а ленфильмовские деньги без особого стеснения умножил на ноль (ничего особенного, между прочим, это была типовая «коммерческая» операция). Собственно, и сегодня, спустя три десятка лет этот «детский друг» остаётся моим почётным & персональным должником «союзного значения», пожалуй, самым красивым из них — как с фасада, так и изнутри. Особенно, если учесть, что речь идёт о подростковых годах: едва ли не самое важное и продуктивное время, которое никогда не забывается, оставаясь живым и актуальным до последних дней. — С трудом могу себе представить, каким образом человек, не будучи конченым сукиным сыном (смелая гипотеза), может спокойно продолжать жить с таким впечатляющим грузом (не)мелкой подлости за плечами. И главное: по отношению к кому?... Вдвойне позорно: дважды променять драгоценный жемчуг на кусок жирного петуха.. Пожалуй, здесь у меня в запасе остаётся последнее слово: сапропель..., и больше ничего. Донное отложение. Типичный потребитель, мещанин, живущий только здесь и сегодня, а в итоге — нигде и никогда. В сущности, ничего страшного. Всего лишь: диагноз. В любое время вокруг — миллионы, миллиарды именно таких людей нормы, и никуда от них не деться, они поистине вездесущи (как господь бог) и парят буквально повсюду: начиная от п’резидента и кончая — его двоюродной бабушкой.
38. ↑ Насчёт «100 лучших фильмов столетия, отобранных Европейской киноакадемией» — по-видимому, это (слегка) испорченный телефон. В 2000 году, отмечая наступление нового столетия, гильдия кинокритиков России (не Европы..., нет..., и даже не Казахстана) внесла «Дни затмения» в список лучших кинолент отечественного киноиндустрии (за весь предыдущий век её существования). А насчёт «Европейской киноакадемии» — история была попроще, как мне кажется (хотя с тех пор я не следил..., и со свечкой не стоял). Насколько я осведомлён (всё из того же вечного источника), академия вручила дядюшке Сокурову оный «приз Феликс» (sonderpreis der Juri) за лучшую музыку... и на том сочла красноводский инцидент исчерпанным. — Тем более, что Туркмения — не Европа.
39. ↑ «чуть меньше 7 минут» — это не совсем точная бухгалтерия автора книги. Хотя узнать о неточности ему было мудрено, очевидно (разве только от самого Сокурова). Выше я уже описывал этот эпизод, когда основное условие соавторства (участие в монтаже) единственный раз оказалось выполнено — причём, исключительно по технической причине: одного музыкального номера физически не хватило на начальную сцену фильма. Как следствие, получившиеся семь минут были смонтированы из трёх отрезков (с имитацией нормальной репризы, вестимо), в результате чего получился единый музыкальный эпизод с частичным применением заявленного мною метода «резонансного монтажа».
40. ↑ Здесь, пожалуй, уже слишком много всего намешано..., а потому я вынужден, потупив глаза, отказаться от части приписанного мне чрезмерного богатства. Прежде всего, от «традиционной восточной музыки», конечно. В звуковую дорожку её напихал звукооператор (человек примитивный и дисциплинированный, попросту выполнявший распоряжение своего «начальника»), стало быть, моей вины в том нет, слава богу. Равно и «детский смех» мне совсем не к лицу (особенно, если хотя бы смутно представлять себе: что есть я). А вот «гулкие удары» (большой кассы) и «отдалённое женское пение» (основная часть из которого, видимо, исполнялась с моего голоса) отрицать не стану. Пускай будет...
41. ↑ В данном случае я не считаю нужным комментировать или возражать автору: его текст в целом транслирует (хотя и в смягчённой форме) отлично известный мне взгляд со стороны Сокурова (который с наступлением 1989 года вообще не упоминает моего имени). Замечу только, что часть утверждений фактически ошибочна, а в другой наблюдаются проблемы с логикой. И тем не менее, в целом всё соединяется в общую достоверную картинку, — правда, при одном условии, что мне было бы позволено поменять в тексте несколько слов (причём, не обязательно на обсценные или инвективные).
42. ↑ Мелкое (несущественное) уточнение: как уже неоднократно было сказано выше, музыку к «Дням затмения» этот «незначительный член съёмочной группы» написал далеко ещё не «окончив Ленинградскую консерваторию по классу композиции», а вполне пребывая на четвёртом курсе, а затем — летом... «в пересменок».
43. ↑ Ещё один несущественный комментарий: забавный ритмический & психологический приём (чтобы не сказать: трюк), который автор применил в этом музыкальном номере, привёл к странному результату: «Феликса» регулярно называют «вальсом» (вынужден в скобках признаться, что всегда терпеть не мог этот предмет), при том, что в нём нет даже малейшего намёка на трёх’дольность. — Квадратнейший период с ортодоксальным размером в четыре четверти (вместе со всеми упомянутыми странностями), тем не менее, с первого же звука производит впечатление парящего вальсирования. — Ну да и бог с ним..., хоть «тангой» назовите, лишь бы сызнова в кино не затаскивали...
44. ↑ И здесь, в конце всего, мой отдельный поклон Сергею Уварову за то кристаллизованное понимание всей маленькой «мистерии затмения», которое у него появлялось постепенно, словно бы шаг за шагом (причём, совершенно самостоятельно!..) продвигаясь в прежде закрытую для него оранжерейную область экзотических растений... Особенно же показательно наблюдать на конкретных примерах, как его оценки менялись (так сказать, дрейфовали) в течение почти десятка лет. — И тем более (драго)ценная история, что свою первоначальную позицию он получил напрямую из рук Сокурова, а со мной — и ныне остаётся вполне незнакомым. Как мне кажется, главный перелом здесь наступил во время издания книги Сергея (цитированной выше) и его знакомства с текстом «Воспоминаний Задним Числом», местами написанном кровью. — Ещё раз спасибо Сергею за этот дивный артефакт чистаго со’общения...

1. ↑ ^{1,0 1,1} М.Н.Савояров, «Обратно» (1913). «Замётки и помётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (двух..томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
2. ↑ Иллюстрация — «Чёрный квадрат» Альфонса Алле, (каким он мог быть). Псевдо’реконструкция (февраль 2009) картины 1882 года, показанной в октябре того же года на выставке «Отвязанного искусства» под названием «Драка негров в подвале глубокой ночью» (название приведено не точно, к тому же — намеренно). Reconstruction de Khanon, fe 2009, — archives de Yuri Khanon.
3. ↑ ^{3,0 3,1 3,2 3,3} Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & Лики России, 2010 г. 682 стр.
4. ↑ «Сочинения Козьмы Пруткова». — Мосва: «Художественная литература», 1976 г. — стр.35 (Эпиграмма №I).
5. ↑ ^{5,0 5,1} В.А.Екимовский. «Автомонография» (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
6. ↑ «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
7. ↑ А.Стругацкий, Б.Стругацкий. День затмения; Сталкер; Машина желания; Чародеи. — Сан-Перебур: Terra Fantastica, 2002 г. – стр.133-212.
8. ↑ Половцов П.А. Дни затмения : записки главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П.А.Половцова в 1917 году. — Paris, 1918 г.
9. ↑ Иллюстрация — последний генеральный секретарь ЦК КПСС, последний председатель президиума Верховного Совета Михаил Горбачёв на трибуне мавзолея. Фото: вероятно, май 1987 года
10. ↑ Хуан Рамон Хименес «Испанцы трёх миров»: Избранная проза. Стихотворения. — Сан-Перебур: изд(ев)ательство Ивана Лимбаха, 2008 г.
11. ↑ Иллюстрация — Сокуров, Юриздицкий, ассистент и Ананишнов во время съёмок кинофильма «Дни Затмения». — Красноводск (Туркмения), август 1987 г.
12. ↑ ^{12,0 12,1} Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебу́ра: «Центр Средней Музыки», 2002 г.
13. ↑ Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
14. ↑ Иллюстрация — Копозитор и каноник Юрий Ханон на своём месте (на фоне ряда атрибутов жизни & деятельности). — Сан-Перебур: ноябр 191 г., прт.
15. ↑ Н.Г.Чернышевский. «Что делать?» (роман, без вопроса). — Мосва: Гослитиздат, 1954 г.
16. ↑ Иллюстрация — Сокуров, Ананишнов и Юриздицкий во время съёмок кинофильма «Дни Затмения». — Красноводск (Туркмения), август 1987 г.
17. ↑ Иллюстрация — титульный лист сценария кинофильма «Дни Затмения» с дарственной надписью и «рисунком» Сокурова. — Ленинград, Ленфильм, 1987 г.
18. ↑ Даниил Хармс. «Горло бредит бритвою». — Рига: Глагол, 1991 г. — 240 с.
19. ↑ Иллюстрация — некий А.Н.Сокуров во времена съёмок кинофильма «Дни Затмения». — Красноводск (Туркмения), август 1987 г.
20. ↑ Л.Ю.Юсипова. «Мужики, стреляю на голос». — Мосва: «Спутник кинозрителя» №9 за 1989 г. — стр.16-17
21. ↑ ^{21,0 21,1 21,2} Юр.Ханон, «Тусклые беседы» (цикл регулярных статей, еженедельная страница обструктивной критики). — Сан-Перебург, газета «Сегодня», апрель-октябрь 1993 г.
22. ↑ А.С.Пушкин. «Евгений Онегин» (роман в стихах). — Полное собрание сочинений в 16 томах. — М.; Л.: издательство АН СССР, 1937—1959 гг. — том 6 (глава 8.II)
23. ↑ Иллюстрация — Статуэтка премии «Феликс» (European Film Awards). — вручённая 26 ноября 1988 года в Западном Берлине на первой церемонии «Европейского Оскара». Yuri Khanon : für die Beste Musik
24. ↑ Ил’люстрация — Пригласительный билет на премьерные дни кинофильма «Дни Затмения» (Мосва, ДК ЗВИ, 1-10 декабря 1988 г.) со змеиной «емблемой» фильма (made in «СоюзИнформКино»).
25. ↑ Иллюстрация — Станислав Б.Амшинский, друг детства и должник (скрывшийся в кустах), в руки которого перешли почти все сокуровские гонорары. — Лениград: ~ апрель 1987 года.
26. ↑ И.В.Гёте, Л.В.Беховен. «Сурок» (песенка савояра, соч.52 №7, 1805 г.) — Мосва: «Музыка», 1976 г.
27. ↑ Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
28. ↑ М.Н.Савояров. «Это уже лишнее» (сатирические куплеты). — Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
29. ↑ А.А.Ахматова. «Песенка» (из сборника «Вечер», II). Собрание сочинений в 6 томах. — Мосва: Эллис Лак, 1998 г.
30. ↑ Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.
31. ↑ Иллюстрация — Yuri Khanon, «Direction» (sculpture, objet, Saint-Petersbourg (France), 24 mars 2014) — лабораторная иллюстрация (крыса) в минимальном духе, сделанная для текста монографии «Минимализм до минимализма».
32. ↑ Иллюстрация — Картина (или коллаж, если угодно) Сапека «Дымящая Джоконда» была впервые выставлена на Второй парижской выставке «Les Arts Incohérents» (Отвязанных искусств) в октябре 1883 года. — Из книги: Coquelin Cadet. Illustration of «Le rire», edition 1887, page 5.
33. ↑ А.Н.Сокуров, из материалов пресс-конференции (26 сентября 1988 г.) — Рига: журнал «Арс» (Латвия), № 12 за 1988 г.
34. ↑ ^{34,0 34,1 34,2 34,3 34,4 34,5 34,6 34,7} «Дни затмения», буклет «Резонанс» (редакторы: В.Глазова, Я.Либерис, С.Сваровская). ― Мосва: ВО «Союзинформкино», тираж 40 000, сентябрь 1988 г.
35. ↑ Иллюстрация — Картина (или коллаж, если угодно) Сапека «Мона Лиза с трубкой» была впервые выставлена на Второй выставке «Les Arts Incohérents» (Отвязанных искусств) в октябре 1883 года. — Из книги: Coquelin Cadet. Illustration of «Le rire» edition 1887, page 5. (Юрий Ханон-2009 — реставрация и подкраска).
36. ↑ А.Н.Сокуров, из аннотации к пластинке «Одинокий голос человека» (фонография сокуровских фильмов). — Лениград: «Мелодия», 1988 г.
37. ↑ Ил’люстрация — «Мыслитель» Родена (Rodin «Le Penseur») реплика. — Sveden, Auguste Rodins «Tankaren», copie. Terrassen pa Waldemarsudde, Stockholm.
38. ↑ Елена Стишова. Краткие анонсы. — Мосва: «Советский экран» №1 за 1989 г.
39. ↑ ^{39,0 39,1 39,2} Майя Туровская, «Дни затмения, или мерцающая аритмия». В сборнике: Сокуров, книга вторая. — Сан-Перебур: «Сеанс», 2006 г.
40. ↑ ^{40,0 40,1} Лариса Юсипова. «Мужики, стреляю на голос». — «Спутник кинозрителя» №9 за 1989 г.
41. ↑ ^{41,0 41,1 41,2 41,3} Д.Губин «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интервью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
42. ↑ Иллюстрация — Auguste Rodin, «Le Penseur», sculptures en bronze (1880-1882), — ещо одна копия, установленная в Национальном Музее города Киото.
43. ↑ Юр.Ханон, персонариум (персональные дела на сайте «Yuri Khanon com)». — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 1990-2013 г.
44. ↑ «Механика киносудьбы»: Юрий Арабов (интервью на радио «Свобода» с Сергеем Юрьененом). — Мосва: Кинозал «Свободы», 2000 г.
45. ↑ Иллюстрация — René Magritte, Portrait d'Erik Satie (1958). — Reproduit en regard du poeme «A la gloire d'Erik Satie» dans E.L.T.Mesens, Poemes 1923-1958, Terrain Vague, Paris, 1959.
46. ↑ И.Ю.Любарская. «Новейшая история отечественного кино» (1986-2000 гг.) Кино и контекст. Том III. — Сан-Перебург: «Сеанс», 2001 г.
47. ↑ ^{47,0 47,1} С.А.Уваров. «Музыкальный мир Александра Сокурова». — Мосва: Классика-XXI, 2011 г.
48. ↑ Владимир Раннев, «Композитор Александр Сокуров». — Сан-Перебург: журнал «Сеанс» №11 от 7 октября 2011 г.
49. ↑ С.А.Уваров. «Музыка в режиссуре Александра Сокурова», автореферат диссертации (на правах рукописи), научный руководитель — М.А.Сапонов. — Мосва: 2014 г.
50. ↑ Евгений Нефёдов, рецензия на фильм «Дни затмения» (на сайте AllOfCinema.com, 31.01.2017).
51. ↑ Алексей Ботвинов, из партикулярного письма от 6 но 218 г. (публикуется с разрешения автора).
52. ↑ Иллюстрация — «ТриАнон» (авторское «фото автора» для буклета лазерного диска фирмы «Olympia», было сделано в ответ на просьбу г.директора б.ж.хр.фирмы Е. при условии п.х.), archives de Khanon.
53. ↑ Ил’люстрация — Юр.Ханон, зарисовка со сцены, (назовём её условно: «Два Ангела») выполненная 24 ноября 1998 года (до и) после премьеры балета «Средний Дуэт» в Мариинском театре (тушь, акрил, картон). Фрагмент: якобы «Белый ангел» — правая половина эскиза.

• Д.Губин, Юр.Ханон. «Музей Вождей». — Лениград: программа «Монитор» от 8 апреля 1990 г.
• Д.Губин «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интер...вью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
• Юр.Ханон «Музыка эмбрионов» (интервью с Максимом Максимовым). — Лениград: газета «Смена» от 9 мая 1991 г., стр.2
• Юр.Ханон. «Лобзанья пантер и гиен». — Мосва: журнал «Огонёк» №50 за декабрь 1991 г. — стр.21-23
• Юр.Ханон, «Скрябин умер, но дело его живёт» (интервью с Кириллом Шевченко). — Лениград: газета «С...мена» от 13 ноября 1991 г., стр.7
• С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г., стр.11
• Юр.Ханон. «Александр Николаевич (январские тезисы)...» (к 120 годовщине со дня рождения А.Н.Скрябина). — Сан-Перебург: газета «Смена» от 7 января 1992 г. – стр.6 (и последняя)
• Юр.Ханон. «Моя маленькая ханинская скрябиниана». — Мосва: журнал «Место Печати» №2 за 1992 г. — Приложение: к 120-летию со дня рождения А.Н.Скрябина, стр.102-135.
• Юр.Ханон: «Эрик-Альфред-Лесли, совершенно новая глава» (во всех смыслах). — Сан-Перебург: «Ле журналь де Санкт-Петербург», № 4 за 1992 г., стр.7
• Юр.Ханон. «Несколько маленьких грустных слов по поводу годовщины усов» — Сан-Перебург: газета «Смена» от 6 января 1993 г. – стр.7
• Юр.Ханон, «Разговор с психиатром в присутствии увеличенного изображения Скрябина», — Москва: журнал «Место печати», №4 за 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (первый обрывок). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо». — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & изд.«Лики России», 1995 г. — том 1. — 680 с. — 3000 экз.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.

• Satie, Erik. «Correspondance presque complete» (réunie et présentée par Ornella Volta). — Рaris: Fayard; Institut mémoires de l'édition contemporaine (Imec), 2000.
• Мэри Дэвис. Эрик Сати (пер.Е.Мирошниковой). — Мосва: Ад маргинем, 2017 г.

• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть вторая), издание уничтоженное. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & те же Лики России, 2002 г. — 840 стр.
• «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 836 стр.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Санкта-Перебурга: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
• Юр.Ханон «Русский Шумахер» (роман’с без слова). — Центр Средней Музыки, Сана-Перебур (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Савояры царя Авгия» (третий конденсат). — Сана-Перебур, Центр Средней Музыки, (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Альфонс, которого не было» (или книга в пред’последнем смысле слова). — Сан-Перебург: (ЦСМ. 2011 г.) Центр Средней Музыки & Лики России, 2013 г. — 544 стр.
• Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание). — 121 стр.
• Юр.Ханон, «Мусорная книга» (в трёх томах). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 191-202-221 гг. (внутреннее издание)
• Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (интервью). — Мосва: жернал «Современная музыка», №1 за 2011 г. — стр.2-12
• «Ханон Парад Алле» (или малое приложение к большому прибору). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2011 г.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Мы не свинина» (малая ботаническая энциклопедия). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус «Два Процесса» (или книга без права переписки). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г. — 624 стр.
• Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Не бейтесь в истерике» (или бейтесь в припадке). Третий сборник (второго мусора). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
• Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
• Л.А.Латынин, Юр.Ханон. «Два Гримёра» (роман’с пятью приложениями). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2014 г.
• Юр.Ханон «Книга без листьев» (или первая попытка сказать несказуемое). — Сан-Перебург, Центр Средней Музыки, 2014 г.

• Юр.Ханон, «ПАР» (роман-автограф). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2015 г.
• Юр.Ханон «Неизданное и сожжённое» (на’всегда потерянная книга о на’всегда потерянном). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2015 г.
• Юр.Ханон «Животное. Человек. Инвалид» (или три последних гвоздя). — Санта-Перебура: Центр Средней Музыки, 2016-bis.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (двух...томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
• Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле. «Последний рассказ» (или надгробие гения). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2017 г.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Через Трубачей» (или опыт сквозного пре...следования). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2019 г.
• Юр.Ханон. «Уходящая книга» (вид со спины). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2020 г.
• Юр.Ханон, Эр.Сати. «Малая аркёйская книга» (или скрытый каталог школы иезуитов). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2021 г.
• Савояровы : после слов ^ie. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2023 г.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (издание второе, углýбленное и ухýдшенное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2025 г.
• Михаил Салтыков-Щедрин, Михаил Соловьёв-Савояров. «История одного города‏‎ полная‏‎» (по подлинным документам издал Юр.Ханон). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2026 г.

• Игра в Дни затмения  (если такое возможно)
• Эффект отсутствия  (после закрытия дверей)
• Лобзанья пантер и гиен  (а затем — наоборот)
• Некогда — скрести — Скрябина ?‎
• Не-обя-за-тельное-Зло
• Рука — дающего
• Приевшиеся жужжания.. памяти велiких композиторов (предыдущая серия)
• Физиология шарма
• адаизм до дадаизмаД

• Рихтер — против Прометея...
• Карманная Мистерия со всех точек зрения
• Любители — и любовники (ad marginem)
• и даже «Средний дуэт» (по-среднему говоря)
• Анархист от — музыки
• Веселящая Симфония  ( даже без тени улыбки )
• Родня...  от Шумахера до Савоярова
• Турин, столица... савойской... империи  мемуары ос’колка