Эхинопсис оранда (Юр.Ханон, плантариум) — различия между версиями

С
кажем сразу, а затем аккуратно расставим все точки над буквой «Ẍ», — чтобы заранее не вводить никого в изъян и не обманывать ничьих ожиданий. Итак, слушайте: эта страница..., она представляет собой историю, реальную историю, возможно, даже эпизод из прошлого (европейской цивилизации)... Причём, не просто какую-то там историю, а историю — болезни. Самой настоящей — болезни. Даже двух... болезней.^[3]:114 Первая из которых привела к полному облысению. А вторая — как и полагается в подобных случаях — к нищете (духа). Таким образом, оказалось легко убедиться, что далеко..., — и даже очень далеко не всем будет интересно читать дальше (тем более, ниже). А потому, благополучно простившись со всяким человеческим и человекообразным балластом, продолжим с новыми силами.

Как и всякий сделал бы на нашем месте.

  ...и ещё несколько слов ради вящей прямоты и определённости (как этот автор любил при жизни). На секунду вернёмся чуть выше ↑, в самое начало текста. Как нетрудно понять из савояровского эпиграфа, а также иллюстрации, помещённой чуть ниже,^[4]:6 эта страница посвящена некоему (вероятно) редкому или даже уникальному кактусу. Скажем даже более того: кактусу, которого заведомо нет ни в природе, ни в ботанических садах, ни в частных коллекциях. — Отсюда, собственно, вытекает тот редкий (или редчайший) контингент лиц, для которых может представлять известного рода интерес эта странная страница.

  В первую голову я говорю о тех, кто любит или хотя бы интересуется растениями..., — вернее говоря, несколько у́же: суккулентными растениями..., — а ещё вернее говоря, значительно у́же: кактусами..., — или, окончательно верно и окончательно у́зко говоря: культиварами «ежевичных кактусов» (ботанический род Echinopsis). — Во вторую голову, тем бóльший интерес представляет собой эта страница для тех, кто хотел бы знать хотя бы о некоторых ботанических работах и натур-философских исследованиях столь известного дилетанта и воинствующего аматёра, жившего на рубеже XX и XXI века, — и двойник которого вот уже три десятка лет возглавляет Центр Средней Музыки. — В третью голову, хотя и более чахлый, но всё же кое-какой интерес эта страница также может иметь для тех, кто понимает вкус в тонком минимализме и его способности проникать во все поры, щели и трещины существования: как существенного, так и несущественного.

Пожалуй, на этом перечисление можно бы и прекратить...

  Вóт почему, исходя из принципа прекрасной прямоты,^[6]:406 я предупреждаю: открытое вами днесь эссе про ежеподобную оранду сотворено по принципу образа и подобия с более ранней клоново-клановой статьи про эхинопсис аральский.^[7] Вернее сказать, всё обстоит в точности напротив: поскольку та статья представляет собою бледную тень этой... А если быть окончательно точным, то обе они (все три): и эта, и та, и ещё третья и пятая статья представляют собою особым образом сработанный сколок, гибрид некоего изначального (вероятно) или даже прародительского текста, главным назначением которого было — его внутреннее, ничем не регламентированное употребление.^[5] А засим, покончив с аннотацией и приди’словием, полагаю верным перейти на строку ниже, как указано в инструкции.

Или в точности напротив...

С
кажем сразу, а затем аккуратно расставим все точки над буквой «Ẍ», — чтобы никого не вводить в заблуждение и не обманывать ничьих ожиданий. Итак, смотрите: большáя..., если не бóльшая часть информации (необходимой и достаточной) находится — в двоичном названии растения. Конечно, её можно там обнаружить, прежде всего, в тех счастливых случаях, когда её (информацию) туда (в название) вкладывали (к примеру, так обычно поступали мы с херром Линейным Карлом). Впрочем, даже это не обязательно (хотя и желательно). В большинстве случаев информация в названии содержится даже тогда, когда её (информацию) туда (в название) и не вкладывали. Без разницы.^{[комм. 1]} Или почти без разницы. — Разве что..., в последнем случае требуется немного больше труда, чтобы её (информацию) оттуда (из названия) — извлечь и расшифровать. Впрочем, (как я уже сказал выше) это не наш (сегодняшний) случай. Поскольку он — очевидным образом, другой. В чём я и рекомендую убедиться немедленно, опустив глаза всего на одну строку ниже.

А затем — и ещё на одну...

  Еchinópsis Х oránda (Khanon : Ẍ6 ex Ss-2005) — говоря суконным языком профессии, это небольшое шаровидное растение из рода эхинопсис семейства кактусовых с коротким и совершенно незнакомым (даже для дважды знатоков и трижды любителей) названием вида и видом названия. Причина этого проста и уже была раскрыта ранее: эхинóпсис орáнда ни с какой стороны не является природным видом, о чём говорит поставленный посередине значок гибридности «Х». Таким образом, речь идёт о неизвестном для широко круга специалистов сортовом селекционном растении (или так называемом «культиваре»), имеющем по замыслу творца ряд прекрасных качеств. Во-первых, оно голое и компактное; во-вторых, декоративное и красиво цветущее, и в-третьих, выносливое и неприхотливое по требованиям к содержанию (список достоинств далеко... не полный, вестимо).

Впрочем, как и всё в этом мире...

  Сделаю два шага немного в сторону..., если позволите, мадам... Говоря сугубо между прочим, приведённое выше ботаническое название Echinopsis Х oranda, несмотря на всю свою внешнюю бинарную наукообразность, представляет собой классический случай nomen nudum (или «голое имя», как говорят ботаники), забывая, что таковым, по существу явления, является вообще любое самоназвание или имя собственное.^{[комм. 2]} Хотя, если оставить в стороне профессиональные трафареты и условности, непременно царящие во всякой конвенционально-клановой группе, — далеко не всё в этом названии так просто и пусто, как хотелось бы думать некоторым (с той стороны). Скорее, даже в точности напротив: из одного только голого имени можно сделать целый ряд далеко идущих выводов..., да и не просто далеко, а очень далеко. — В последнем утверждении нетрудно будет убедиться немного ниже..., причём — строго по порядку (это я обещаю на’верное). Итак, можете не сомневаться, — это повторяю для тех, у кого не все дома, или кто зашёл сюда по не(до)разумению. Вóт, значит, как выглядит краткое содержание пред’ыдущих серий...

  Echinópsis (эхино́псис или «ежо́вик»), название довольно большого (на сегодняшний день) рода растений семейства кактусовых.^{[комм. 3]} И с первой же буквы: нельзя не оценить яркую удачность этого имени, вполне подобного тому предмету, который под ним скрывается. Причём, не просто подобного, но даже более того: содержащего в себе летучую ассоциативную связь... между явлением и мозгом и, как следствие, между растением и образом. Последний факт неудивителен, поскольку старое, до сих пор сохранившееся имя Echinópsis («ежевик» или «ежовик») в далёком 37 году придумал в Нидерландах один из великих представителей мировой закулисы: чернокнижник, масон и знаток нумерологии, месье Линейный Шарль (чаще называемый «Карлом Линнеем»). Времена были очень старые, почти кошмарные, а потому под рукою тридцатилетнего херра-ботаника оказалось совсем немного кактусов (чуть больше десятка). Как результат: название «Echinopsis» в первой линнеевской классификации стало не родовым, а всего лишь — видовым («Cactus echinopsis», — как сказал дядюшка Карл).^{[комм. 4]}

  И правда, кроме шуток..., всё кроме шуток: ибо совсем не ради праздной болтовни или популяризации истории ботаники мне пришлось затеять здесь (уже третий) разговор об этом предмете (да ещё и в столь свободном слоге). — Но прежде всего потому (затеял), чтó в точности отсюда, из этой отправной точки линнеевской линии, возникли затем и все мои гибриды эхинопсисов: в высшей степени обрáзные и подóбные (читай: слепленные с натуры по образу и подобию методом линнейного Карла),^[7] но уж... во всяком случае, никак «не научным» путём.

  Чистая правда... Собственно, всё в точности так и было. «И...стена глаголит устами младенца». Помимо родного отца (выдающегося селекциониста), а также моего деда и его прадеда, прежде других, дядюшка Линейный Карл со своими дурными синтетическими наклонностями (отчасти, масонскими) и послужил для меня первым толчком на тернистом пути гибридизации ежей, а также их многоликих образин и подобий. — «Cactus echinopsis», наречённый крёстным отцом ботанической систематики, даже с первого взгляда был похож на какую-то загадку или хитрый тавтологический ребус. Путём двух жёстких метафор, незримо скрестив какую-то колючую дыню с ежом, экзотический образ скрывал за собой — ни много, ни мало, — основные механизмы, сидящие внутри черепной коробочки старого примата. Особенно если учесть, что ни одно из ново’введённых «в науку» понятий не стало открытием или, тем паче, движением поперёк ветра, но только подхватило глупые шутки предшественников.^{[комм. 5]} Само собой, даже в подростковом возрасте я не смог пройти мимо такой шикарной игры главного ботанического авторитета всех времён и народов.

Пускай даже если это была всего лишь игра слов...

  И здесь в дело вмешался мелкий бес противоречия (тем более, детского). В самом деле, если... благодаря линейному Карлу, завсегдатаю лейденских пивных, существует на свете некий тавтологически «колючий кактус эхинопсис, дыня-чертополох, похожая на ежа», то отчего бы мне, спустя какие-то жалкие три сотни лет не попытаться дополнить означенную тавтологию — ещё и самоотрицанием!.. — налицо уникальная ситуация, откуда прямой выход на вечно закрытую для человека территорию абсолютной истины. Туда, где начинается свобода игры. Мелкой и по-крупному. Без разницы. Там можно, например, взять заранее известный предмет и вырастить на прежней «почве» его цивилизационную противоположность, к примеру, нечто идеально голое, лишённый колючек чертополох или «начисто обритого ежа».

Впрочем, другие варианты также не возбраняются...

  — В конце концов, зададим себе простенький вопрос: чтó éсть шипы на растении?.. Если (попытаться) следовать типовой логике антропоморфного мира, колючки — очевидное оружие защиты. Или (что гораздо чаще) — средство пускания пыли в глаза (с целью испугать и отправить всех посягателей как можно дальше от себя). В любом случае, мера превентивная, формирующая окружающий мир и оттого дающая «неизменный эффект». Оценённый по достоинству даже конкистадорами...^[12]

Уж они-то знали толк во всяких шипах...

  Идём далее... Шаг второй, сделанный в русле той же логики. Кажется, на человеческом языке это называется «тепличное существо». Попробуем мысленно поместить животное или растение — обратно, в райские условия всеобщей любви и благоденствия. Будучи совершенно защищёнными от врагов (в моей маленькой оранжерее) и, как следствие, лишёнными необходимости защищаться, колючие дети всемирного разума вполне могли бы избавиться от своих оборонных атавизмов и предстать перед новым миром в раздетом виде (или начисто «бритом», как любил говорить Эрик): как мать родила, совершенно голыми (разновидность порнографии)... — Видимо, ещё в подростковом возрасте у меня пробудился вкус к растительному стриптизу, поначалу не замутнённый и не разбавленный никакой (по)сторонней сублимацией.

Равно как и не’посторонней...

  В особенности же говоря, моё желание окончательно оголить ежовую Венеру оформилось и укрепилось,^[15] когда я впервые увидел верхушки некоторых псевдолобивий,^[16]:220 доживших до возраста восковой спелости.^{[комм. 6]} Они представляли собой зрелище поистине ошеломляющее: несмотря на вполне густую и частично даже крючковатую околюченность нижней части растения, самые нежные и важные части стебля (точка роста, между прочим!..), казалось бы, нуждающиеся в наибольшей защите, напротив того, были совершенно оголены перед лицом враждебного мира, поглядывая прямо в небо ничем не прикрытым глазом. — Эволюционный парадокс выглядел более чем убедительным через эксгибиционистское пенсне. К тому же, в оголённых точках роста светилась не одна только логика, но также — эмоция (тоже голая, вестимо). Глядя на них с точки зрения гео’метрической правильности форм и эстетического вкуса, скромные и даже слегка вдавленные верхушки представляли собой зрелище удивительной открытости красоты и естества. Буквально говоря, они побуждали..., прямо-таки подталкивали вывести полностью раздетый, разоблачённый кактус,^[17] весь от пяток до макушки — как эта сногсшибательная точка роста. Вероятно, некоторые бы сказали, что мною овладел экзотический демон нудизма — разве только с некоторою поправкой на преобладающий интерес к растительному царству (в обход всяких там волосатых & полосатых приматов). Не стану попусту возражать, только сошлюсь на первоисточник. Поскольку сам виновник торжества в те времена выражался куда более невинно, заявляя о своём совершенно-детском желании произвести в пику линнеевской колючей дыне-чертополоху — своего, доморощенного «голого ежа». Глядя на такую божественную простоту, и поневоле усомнишься...

А затем снова скажешь себе сакраментальное: «Только-то?»^[19]:22

  И тем не менее, описанная психологическая картина яснее ш’пареной репы: налицо полный комплект. Всё что нужно для мотивации начала любой продуктивной деятельности (в том числе и селекционной, вестимо). В конце концов, примерно с той же протестантской точки возражения начинал дважды знаменитый американец Лютер Бёрбанк своё нашумевшее «выведение» бес’колючковой опунции. Правда, у него цель выглядела куда более приземлённой, чтобы не сказать — утилитарной: пустынный корм для скота, дешёвая говядина для народа, деньги-товар-деньги, товар-деньги-товар...,^{[комм. 7]} а мой подход был, скорее, сродни игре: спекулятивной, метафорической или эстетической. — Собственно, я и не сравниваю: на то он и «знаменитый американец» в отличие от никому не известного «затворника у чёрта».^[20] Тем более что к моей работе Бёрбанк не имел решительно никакого отношения, уж слишком велико было между нами расстояние. Примерно как от жвачки из кормовой опунции — до пресвятой иконы голого ежа...

С трижды сиятельным нимбом вокруг просветлённого чела...

  Несмотря на то, что ни Бёрбанк, ни его легенда не оказали сколько-нибудь существенного влияния на мои ботанические упражнения (говорю это вчистую, как собственный биограф), всякий раз я с каким-то неприкрытым (читай: голым) удовольствием читаю обаятельно-примитивные строчки его мемуаров. И даже более того: чувствую тёплую благодарность к этому человеку..., да, вот именно: человеку, причём, бесконечно далёкому для меня. И даже почти враждебному. Впрочем, оставим неуместную лирику на полях (шляпы). — Умерший всего на год позже Сати, к брежневским временам мистер Лютер был почти забыт; его верные «враги и поклонники» постепенно превратились в «рабов и покойников», и наконец, велiкий селекционер окончательно ушёл в архив, утеряв своё последнее место, потребное для империи Советов — как раздражающий фактор, мальчик для битья или расхожий жупел конкурента «отечественной науки». И здесь, пожалуй, пора поставить досадную для меня точку. Жирную и очень чёрную. В Советском Союзе моего детства и юности о нём попросту не вспоминали.

И совершенно напрасно, между прочим...

  Пожалуй, ещё раз повторю напоследок, что мои занятия голой селекцией (читай: кактусным нудизмом) в отличие от коммерческого мистера Бёрбанка заранее были лишены всякого практического или, тем более, социального умысла & смысла. Пожалуй, всякий здравый тип назвал бы их «бессмысленной тратой времени» или ещё чем похуже. — Более всего это дело напоминало «чистое искусство» (или домашнее рукоделие), развивавшееся строго параллельно каноническим партитурам, книгам или живописи. Принимаясь за многолетние опыты, я отдавал себе отчёт, что (если поглядеть на меня со стороны людей нормы) веду себя как «обыкновенный чудак», занимаюсь каким-то бесславным, глубоко маргинальным (и даже, отчасти, морганатическое) делом, обречённым остаться фактом моей личной жизни и такой же био’графии. — И ещё одна деталь: начиная «дело о голом кактусе», я не имел никаких контактов с ботаниками: профессионалами или любителями, занимаясь селекцией вслепую и вглухую, вне среды и всякой информации.^{[комм. 11]} — При том я сразу же, так сказать, априори решил, что в моём намерении нет и не может быть ничего уникального: хотя бы по формам движения ума и логики. Так сказать, личное (почти интимное) дело, отдушина для художника. Как мне казалось, было бы невероятно, что среди громадной армии кактусистов (любителей и прóфи) до меня, в былые времена, никому и ни разу не пришло в голову вывести такую метафорическую игрушку: голое «подобие ежа», Echinopsis nuda (или denudata). Не имея перед собой ни одного артефакта, литературного свидетельства или зримого прецедента, и даже более того, не имея перед собой ни одной живой души, у которой можно было бы спросить, тем не менее, я был заранее уверен, что моя задача не представляет собой прецедента. Наверняка не раз, и не два (я в этом как-то даже не сомневался, находились на свете чудаки, которые занимались решением такой же или близкой задачи... Не говоря уже о множестве аналогичных примеров — природной «селекции» (дикой & нецивилизованной, разумеется).

О которых можно было бы и промолчать...

  Думаю, я здесь не открою большой тайны, если сообщу (сильно понизив голос..., на всякий случай), что прямо там, в дикой и непричёсанной природе обеих Америк, среди кактусов образовалось изрядное число «голых от рождения» видов,^{[комм. 12]} — причём, безо всякого моего вмешательства. Многие из них достигли в своих естественных условиях обитания потрясающих высот стриптиза: имея вместо шипов только пух (облезающий с первым дождём) или вовсе ничего, даже жалкого фигового листка. — Природные примеры несравненного подвига не могли не вдохновить на будущие селекционные свершения. — Пожалуй, приведу здесь несколько таких примеров, нисколько не претендуя на приятную полноту списка. Тем не менее, не могу утаить имена дерзких героев, ставших моей путе...вводной звездой..., на тернистом пути оголения ежовых подобий и образин.

Прошу считать это моим маленьким мемуаром...

  Начну с лет моего бессолнечного детства, конечно.^{[комм. 13]} С самых ранних времён я обращал внимание на странные кактусы, листоподобные и без колючек, которые частенько попадались в окнах первых этажей или на подоконниках в школе (в первую очередь это — эпифиллумы и общеизвестный зигокактус, так называемый «декабрист»). Они цвели яркими цветами (чаще всего — розовыми), что придавало им слегка мещанистый оттенок. — Немного позже, уже в подростковые годы, я завёл у себя несколько рипсалисов, типичных эпифитов, похожих на голые палочки или зелёные спички (тоже без колючек), которые всякий день висели у меня перед глазами, слегка покачиваясь и наводя тоску своим слегка оскоплённым видом.^[24]. Правда, эти типичные «перерожденцы», вернувшиеся из пустыни обратно в тропические леса, не слишком подходят под привычный образ, «стереотип кактуса» (дыня-ёж, весь в колючках, круглый и толстый, длинный и стоячий..., или хотя бы — шиповатые лепёшки: одна поверх другой, фабрика заноз имени Бёрбанка).

Кактусы-эпифиты не вызывали никаких мыслей о селекции...

  Хотя в шеренге оголённых и раздетых кактусов находятся далеко не только отщепенцы и «перерожденцы». Скорее даже напротив: там встречают подлинные шедевры, едва ли не самые модные и известные виды. Пожалуй, первым из них нужно назвать «запретный» (в рамках государственного идиотизма) пейотль, а также примыкающих к нему (бедных) мексиканских родственников из рода ариокарпус, розеокактус и турбиникарпус, а также несколько видов восхитительного астрофитума. Содержать этих аристократов в квартире без солнца я не мог (да и не хотел, по органической нелюбви ко всякой моде), но книжные фотографии неизменно производили эффект своей красотой, часто — геометрической, и ещё, в особенности, тем, что внешне (при полном отсутствии шипов) как-то совсем не производили впечатления «беззащитного растения». Собственно, так оно и было. Все эти виды отказались от шипов и колючек (сохранив для порядку, разве что, только притеняющий войлок, перья или пух), с большим успехом променяв привычную физическую оборону — на химическую (не говоря уже о более тонких механизмах защиты).^{[комм. 14]} И всё же..., при несомненных и выдающихся достижениях в области фигурного стриптиза, все перечисленные кактусы по своему внешнему виду и местоположению (как географическому, так и в систематике семейства) находятся очень далеко и непохоже на «cactus echinopsis». Никаким аргентинским ежом тут даже и не пахло.

Они были, что называется, «совсем другие»...

  Отдельную статью расходов составили собственно-природные-эхинопсисы. Точнее говоря, те новые виды (или сравнительно новые), о которых в старые времена (при советском царе горохе) ничего не было известно. Возможно, только мне (одному), учитывая почти полную герметичность моей жизни... Однако до конца 1990-х годов — ни в книгах, ни среди живых растений я ни разу не повстречался с натуральными образчиками голых ежо’подобий. А встретившись, каюсь, в первом случае испытал разочарование, а во втором — напротив — восхищение, так и не прошедшее до сегодняшнего дня. Минутку терпения...

Сейчас (раз)скажу немного подробнее.

  Первым номером в безыскусной «опере голых» выступил некий загадочный Echinopsis subdenudatus, в переводе «сверх-обнажённый».^[27] Впервые наткнувшись на его название в каталоге известной немецкой фирмы, я тут же заказал его (причём, сразу семена и растение), затем ожидая с нетерпением: какова же окажется (по вскрытии) его природная нагота. Этот вид, как я уже сказал, был мне совершенно незнаком — ни в советские времена, ни позже (вероятно, по недоумению). Приехавшее вскоре растение одновременно подтвердило и разочаровало мои детские ренты. Нет, вовсе не в колючках здесь было дело. По рассмотрении (на подиуме), голое ежо’подобие оказалось вполне честным и очень красивым. Хотя..., я бы никогда не назвал его «сверх-обнажённым» (крошечные, меньше миллиметра огрызки сероватых шипов всё же виднелись в ареолах и неприветливо скребли по подушечкам пальцев). Однако при всей правильности форм, он ничем не напоминал психоделическую картинку оголённой верхушки псевдолобивий: вид у него был строгий и суконный. Ещё более разочаровало цветение: прямой и грубоватый, словно бы рубленый по форме зеленовато-белый цветок с очень длинной трубкой (более 22 см.), выстреливающей вверх, сразу выдал в нём обитателя саванны и сухого травостоя.^{[комм. 15]} Но главное: что к моменту получения немецкого субденудатуса в моём арсенале уже был десяток своих, доморощенных ежей, предельно гладкая нагота которых превосходила все известные степени при’родного «сверх-обнажения». Лучшим в этом ряду & роде был (и до сих пор остаётся) белоцветковый гибрид Echinopsis velutina с мелкими бугорчатыми рёбрами, выведенный на основе манипуляций с несколькими растениями бывшего рода псевдо’лобивия.^{[комм. 16]}

Забегая вперёд, скажу: он был одним из предков орáнды...

  Второй номер в безыскусной «опере голых» появился у меня ещё двумя годами позднее эхинопсиса «сверх’обнажённого». Причём, приобретение это заранее, как я считал, не представляло никакого интереса по селекционной части. Попросту говоря, мне захотелось иметь у себя это (редкое, — в том смысле, что редко кто мог на него польститься) растение. И моё желание ничуть не обмануло... и не разочаровало. Хотя поначалу трудно было ожидать чего-то экстраординарного. В отличие от «субденудатуса», его название не сулило ничего хорошего, во всяком случае, по части стриптиза: Trichocereus scopulicola.^{[комм. 17]} Между тем, латинская вывеска невольно обманула: растение оказалось не только полным обаяния, но и голым, можно сказать, до неприличия, почти совсем (что, несомненно, очень редко случается в Боливии... при тамошних-то нравах). Правда сказать, выяснилось это не сразу. В апреле 2002 года, когда мне привезли два маленьких растения, по ним можно было заключить только одно: что они едва не вымерли в пути. Вид у них был не только обнажённый (в смысле проблемы жизни и смерти), но и совсем неблестящий. Впрочем, всё кончилось боливийским хеппи-эндом, хорошенько переболев несколько лет, оскопленцы выжили. Сегодня в моём собрании уже с десяток их потомков: крупнокалиберных ветеранов стриптиза, некоторые — в мой рост. — Впрочем, и они не приняли никакого участия в дальнейшей нудической селекции. Прежде всего потому, конечно, что цветут в крупном состоянии и поздно; вдобавок, крупны, столбовидны и по всем своим потенциям крайне далеки от центральной группы видов эхинопсиса.

Не говоря уже о псевдо’лобивиях...

  Пожалуй, на этой бравурной ноте нетривиальное обсуждение рода эхинопсис можно бы и прервать. Равно как и толкование разнообразных форм ежового стриптиза. Сугубо временно, конечно (прервать). Только здесь и сейчас, — так сказать, до новых поступлений. Поскольку тема эта... сколь всеохватна, столь и нетронута (ни одним пальцем). Но всё-таки прервёмся. Потому что пора, пора..., — как говорил один мой старый приятель, — потому что пора..., оставим, больше ничего хорошего из этого отверстия в ближайшие полгода не вывалится.^[3]:375

Так нужно ли понапрасну испытывать — судьбу?..

С
кажем сразу, а затем аккуратно расставим все точки над буквой «Ẍ», — чтобы не вводить никого в пустые надежды и не расстраивать ничьих рассчётов. Итак, смотрите сюда: затронув (только с поверхности) первую (общую) часть бинарного названия Echinopsis, тем не менее, я ещё ни единым словом не обмолвился о его второй (индивидуальной) половине, заключающей в себе почти все характерные особенности голого имени, голого вида и голого гибрида, вызвавшие его появление на свет. Ни один предмет не существует вне пределов собственного контекста: истории и предыстории вопроса (тем более, когда речь идёт о культуре по всех её смыслах и формах). Именно он, контекст — придаёт вещи её контактный смысл, значение и особенности. Но кроме таковых, осмелюсь напомнить, существуют ещё и собственные свойства. Вот о них-то как раз ещё и не было сказано ни слова: очевидное упущение & опущение автора (статьи и культивара). А потому, наскоро свернув пустые разговоры, — перехожу прямиком к делу. Пытаясь, тем временем, не расплескать воды из корыта...

И одновременно сохраняя конкретное выражение лица...

  ... Х oránda (культивар «орáнда»; Khanon : Ẍ6 ex Ss-2005) — как я уже обмолвился, это один из прекраснейших артефактов, происходящих из человеческой области nomen nudum. Целью четвёртого поколения селекции было создать линейку некрупных голых (полностью или почти лишённых колючек) гибридов с большими цветами лилово-розового до лилово-оранжевого цвета и контрастными внешними лепестками (зеленовато-белыми). Как следствие, в качестве рабочего названия гибрида в первые три-пять лет (пока не зацвели все экземпляры) значилась простая аббревиатура ora-nuda, впоследствии сокращённая до «oránda». Цветение и опыление материнского растения датировано августом 204. Тепличный посев от 6 января 205 (при подогреве и интенсивном искусственном досвечивании специальными лампами) дал более трёх десятков сильных всходов, из которых сегодня, спустя шестнадцать лет, в живых остались более тридцати взрослых ежегодно цветущих растений. Правда, только половина из них была акцептирована в качестве собственно линии культивара «Оранда», остальные — просто красивые (тоже голые) и прекрасно цветущие эхинопсисы,^{[комм. 18]} которые в стандартной ситуации можно было бы определить как «селекционный отход»..., — но увы, не только рука, даже язык не поворачивается такое выговорить.^{[комм. 19]} — Кстати, налицо ещё один несомненный факт вящей непрофессиональности этого автора.

Как будто он ещё кому-то требовался...

  Теперь несколько слов о селекционной кухне и таковой же прачечной (впрочем, не слишком углубляясь в нижнее бельё и прочие асексуары). — Находясь по срокам примерно во второй половине магистрального направления моей селекционной работы (прежде всего, по части облысения и свойствам цветка), Echinopsis X oranda был задуман, прежде всего, как голый-цветной (прошу прощения за невольный расизм), поскольку голые-белые уже были в избытке: всех возможных и невозможных габитусов и форм. Один из них, как я уже обмолвился выше, пожалуй, самый яркий из моих гибридов был — тот самый «velutina», из числа ярко-выраженных псевдо’лобивий, совершенно голых и, вдобавок, с потрясающим по форме и размеру цветком.^{[комм. 20]} Мой коварно-гибридский замысел был до позорного прост и до простого позорен. Главной изюминкой в нём было — артистическое исполнение. Глубоко ненаучное. Релятивистское. И даже — анархическое.

Чтобы не сказать даже более того...

  Приступая к опылению в августе 2004 года, я поставил перед собой предельно узкую задачу, причём, жёстко очерченную: речь могла идти только о выборочном наследовании свойств родителей. Причём, превентивном. И глубоко произвольном, — так, словно бы речь шла не о генетических свойствах натуры, но — о какой-то идее или даже отдельном пункте анкеты. После всей выполненной за полтора десятка лет подготовительной работы, никакой другой вариант меня попросту не устраивал. — С одной стороны, мне нужна была компактность и потрясающий голый габитус бархатного эхинопсиса велутина (его фотографию я тут не привожу, поскольку первостатейная статья о нём уже давно ожидает своей очереди на публикацию),^{[комм. 21]} а с другой — нужно было отнять у него белый цветок (желательно, оставив его прекрасную форму, равно галантную и куртуазную), по(д)ставив на его место — оранжево-розовый, невообразимо сложной ступенчатой окраски. Для этого у меня уже имелся замечательный донор в виде пары результатов трёх предыдущих стадий селекционной работы по части близко’видовой (или внутри’видовой) гибридизации.^{[комм. 22]} И здесь снова пора обернуться назад, к названию культивара «орáнда».

В качестве небольшого ребуса..., для тех, кто понимает.

  Пожалуй, одну из самых тяжёлых, ригидных и, одновременно, заманчивых ежо’подобных групп, — одновременно возможность и препятствие для селекционной работы, — представляет собой крайне рыхлый и неустоявшийся вид: Echinopsis (pseudolobivia) obrepanda.^[33] Точнее говоря, даже не вид, а большая группа иногда связанных, но большей частью разрозненных региональных форм, подвидов, разновидностей и клонов, многие из которых были в XX веке «открыты» и описаны как отдельные виды (или подвиды), а затем многократно тасовались как игральные карты, перемешивались, сливались и снова разделялись, пока, наконец, не превратились в изрядную толпу близких и дальних родственников, наподобие раскиданного взрывом таксона (в основном, кстати говоря, тоже боливийского), не окончившего своё формирование и в таком состоянии застигнутого любопытными европейскими приматами.^{[комм. 23]} Как результат: из группы obrepanda можно было подобрать большое число очень разных растений (под одинаковыми или разными названиями), способных к скрещиванию. Именно это и позволило мне, манипулируя с различиями в габитусе, выбирать наименее колючие экземпляры, чтобы через одно поколение произвести из их потомства — выносливого бастарда с очень красивыми цветами оранжевого цвета и значительно разряжённым числом шипов. Пожалуй, главными его недостатками был крупноватый размер, толстоватые колючки и очень узнаваемые по форме «обрепандовые» цветы, возможно, простоватые для высокого звания культивара. Прежде всего, оттуда, через вынужденное родство с бархатным Echinopsis velutina я и собирался внести все необходимые коррективы.

Что и удалось сделать, причём, с первой попытки.

  Итак, пора бы уж и кончать этот (пустой) разговор... Не будем напрасно выделываться, натягивать маски и гримаски, скрывать и скрываться. В конце концов, здесь нет ни малейшего повода для возражений. Всё покрывается одной универсальной шляпой, сделанной в точности под размер мира людей. Разумеется, мой «откровенный» рассказ о секретах производства лысого шедевра никому пригодится (разве что, кроме тех, кто и так умеет видеть за поверхностью текста и читать между строк..., весьма редкая инвалидная способность, вестимо). Это был опыт: возможно, интересный, красивый и яркий, — не более, чем опыт, но и не менее, — и он постепенно уйдёт вослед за своим автором, исчезнув без остатка..., ровно таким образом, как исчезает любое человеческое время вместе со звуком голоса или движением руки: симфонии, балеты, оперы, картины, скульптуры или страницы книг...

Не исключая и прочих предметов.

  Точно так же и это странное, почти фумистическое эссе... совершенно неясного тона и жанра, смещённого относительно всех нормативных и ожидаемых способов изложения. Если угодно понимать правильно, оно представляет собой в чистом виде Евангелие о Рождестве голой Оранды и дальнейших событиях 205-220 года от Р.Х. Но главное, что оно совершенно лишено главного принципа конвенциональной научной статьи: воспроизводимости и проверямости со стороны коллег и сообщества.^[35] — Прежде всего потому, что релятивистский селекционный опыт под названием оранда и номером Ẍ6 неповторим и непознаваем. И ещё потому, конечно, что его автор — не ботаник и не торговец растениями, а какой-то странный каноник..., или, говоря более понятным языком, — художник, переводящий любое дело в заведомо чуждый ему контекст. Оттого и все методы его, и результаты селекционные — обладают чертами сюрреальными, несравненно более художественными, чем научными. Пожалуй, похожими путями идёт в природе и самый процесс эволюции, постепенно смешивающий, переплавляющий и сливающий одни виды с другими. Описанный здесь тонкий культивар эхинопсис оранда во всех своих живых проявлениях подобен управляемому натургибриду. Он стал естественной прокладкой между двумя другими гибридами, каждый из которых уже обладал всеми свойствами генетической (и личной) уникальности. С одной стороны, ему положил начало никому не известный (за пределами моей оранжереи) «Echinopsis velutina», популяция которого составляет сегодня десяток экземпляров. С другой..., не менее тонкий внутривидовой бастард obrepanda под условным собирательным именем calliantholilacina. Набор генетических признаков этого растения (которое до сих пор процветает в моей оранжерее) не только неповторим, но и ещё более спонтанен, чем единожды (по случаю) составленная цветовая гамма на палитре художника. Глядя на столь странный комплект, сложно избавиться от подозрений, что даже точное повторение опыта 2004 года с теми же растениями дало бы сегодня — совсем иной результат.

И здесь придётся ступить ужé в область тонкой алхимии (этого) процесса.

  Глядя издалека на почти курьёзную, временами, удачливость & плодовитость того же мсье Лютера Бёрбанка, немалая часть жизни которого имеет вид циркового фокуса в области селекционного дела, — трудно избавиться от ощущения, что этот человек, со всеми его жестокими наклонностями к метафорам, гиперболам, параболам и преувеличениям, оставил почти фотографический отпечаток на всей своей деятельности. Вернее говоря, занимаясь якобы селекцией десятков, сотен и тысяч растений, на самом деле он попросту репродуцировал себя на том материале, который был у него под руками — примерно таким же образом как художник воспроизводит свою натуру через краски на холсте. К слову, тот же «карликовый каштан, плодоносящий на второй год жизни»..., — спрашивается, какая же «возжа» должна была попасть под хвост этого некогда скромного и добропорядочного древа, чтобы он (причём, замечу: одновременно!..) — измельчал до состояния пигмея и достиг половой зрелости при младенческом возрасте и росте!? — Ответ обескураживающе прост и уклончив. Очевидно, что в этом процессе замешался кто-то третий, назовём его для простоты «Автор» или «Творец», действовавший в рамках старого (как этот мир) метода, тыщи раз повторённого на страницах одной (обще)известной Книги, а также и за её пределами: «...и создал по образу и подобию своемý»...^[7] — Разумеется, «по своемý», по какому же ещё!.. Считай, это аксиома: поскольку никакого другого «образа для подобия» попросту не существует. «И ныне, и присно, и вовеки веков, аминь»...^[36] Со всеми вытекающими отсюда последствиями...

Причём, вытекающими далеко и во все стороны...

  А потому, чтобы не слишком застрять в человеческих анналах, почту за благо вернуться обратно под сень развесистого каштана, одного из великих карликовых творений протестантского мсье Лютера. Несомненно, что этот шедевр был произведён на свет под его личным волевым влиянием и даже, если угодно, вливанием. — Как и всякий демиург или гений, человек творящий, уже одним только эффектом присутствия он создавал вокруг себя локальный мир, населённый собственными образами и подобиями, клонами и бастардами... Мир, принципиально отличный от привычного..., такой мир, где становилось возможным нечто принципиально недоступное человеку нормы, обывателю и потребителю, рядовому животному, существующему за счёт (потребления) среды, созданной (другими). — Разумеется, и сам «гений» (будь то музыкальный, политический или научный) отнюдь не константен. Далеко не во все отрезки своей биографии он может находиться в реактивном состоянии.^{[комм. 24]} Неизбежно, что через десять лет (или даже пять минут) повторение такого же опыта по созданию иных систем (и, как следствие, иных вещей внутри них) для него станет невозможным. И тогда он, добрый бюргер своей говяжьей родины, сидя в кресле-качалке с сигарой в зубах и бокалом пива, сможет только воспоминать про былые футуристические подвиги.^[38]

Невольно дивясь самому себе...

  Так могло быть, и так было в случае с голым Евангелием по орáнде... Принимаясь за (бес)прецедентную экстремальную партитуру, черновик ни-на-что-не-похожей книги, очередной безумной картины, которую никто-ещё-не-видел или голого кактуса, которого не-бывало-в-природе, кроме необходимых ингредиентов будущей гремучей смеси (в виде бумаги, карандаша, красок или кистей), главным в процессе сотворения неизбежно остаётся Автор. Причём, не просто автор, но — Лицо со всей его начинкой и со всем тем, на что он способен (или не способен). Пребывающий в том своём необходимом состоянии и качестве, в котором он находится здесь и сейчас, в конкретном месте и времени. Само собой, Лютер Бёрбанк или Эрик Сати 1891 года — совсем не то же самое, что 1916-го..., и селекционные гибриды у этих двоих-обоих лиц, несомненно, получились бы очень разными. Даже при прочих равных... — Вóт почему все мои старческие сказки про «неожиданный результат» и ограниченные уравнения типа «obrepanda + velutina = oranda» ^{[комм. 25]} несут в себе лишь небольшую часть умысла (и смысла), по сути, описывая только поверхность события и не дотрагиваясь до его внутреннего существа. Потому что... в них не достаёт некоего главного ингредиента.

Читай: хрена со сметаной. Ну... или напротив.

  Здесь бы мне впору и кончить..., всё, включая голое Евангелие, конечно. Как раз в тот момент, когда перед ним маячит ещё небольшой островок среди вечной космической зимы и животной жестокости, — маленький, почти жалкий, оставшийся у меня в запасе отрезок времени и места — ad marginem. Потерянный..., затерявшийся и только потому ещё уцелевший. Глубоко на полях этой необычно толстой книги (без листьев и даже без колючек). — Между тем, если я не ошибаюсь, здесь завалялась ещё одна красивая фотография и в довесок к ней — четыре коротких слова, которые как-то не сказались вовремя..., и которые мне теперь предстоит выдавить из себя. Вместо эксгибиционистского эпилога... Или такой же эпитафии — на надгробии (невовремя обнажённого) Куперена...

Как это и следует, — после всего...^[6]:633

С
кажем сразу и всё. А затем, наконец, аккуратно поставим последнюю точку над буквой «Ẍ», — чтобы не вводить никого в пустые надежды и не расстраивать таких же (пустых) расчётов. Итак, глядите сюда, без лишних комментариев:^{[комм. 26]} именно эти три-четыре года (201-205) дали самый богатый урожай на нудические результаты селекции, в ряде случаев — почти не-ве-ро-ят-ны-е по сочетанию не’сочетаемого и достижению не’достижимого. Глядя на постепенно (по мере вызревания) раскрывавшееся перед глазами богатство, о котором я прежде не думал и мечтать, — временами невольно возникало внятное ощущение, будто здесь не обошлось без некоего (по)-ту-стороннего чуда или чудесного в’дохновения, имевшего, видимо, ту же природу, из которой выросла в те же годы нездешняя Agonia Dei‏ или карманная мистерия, или чуть раньше: почти не’представимое предварительное действо, или голубой, не от мира сего, мак с двумя лепестками в духе той са́мой лилии (да-да, я ничуть не оговорился).^[40]:190 Бывало, обнаружив поутру или, напротив, ввечеру очередной распускающийся, а то и распустившийся гибрид, я не мог поверить глазам своим (и носу): неужели это я... на самом деле... вижу (сделал, добился, смог, спровоцировал) появление на свет столь нетривиальной сущности, в лучших своих образцах приближающейся к состоянию чистой идеи. Удивительное, почти непостижимое дело. — То, о чём я мог только смутно мечтать в конце застойных 1970-х или середине опухших 1980-х, внезапно оказалось видимым: и не журавль в небе, а прямо здесь, у меня в оранжерее, под рукой и в руках — шикарные растения с фантастическими цветами. Не говоря уже об их благодарности и неприхотливости. Одно слово: «эхинопсис», выносливый, почти неубиваемый «крестьянский кактус» (как говорят линнейные немцы), неприхотливость которого давно стала предметом любительских анекдотов. И вдруг — столь благородный габитус (почти астрофитум). Плюс — прекрасная геометрия (в проекции и объёме). И главное: ни единой колючки. Ваше Ежо’подобие: голое и трижды прекрасное. Совсем как в детской сказке (про белого бычка, вероятно)...

Причём, не одного, что особенно приятно...

  Пожалуй, находясь где-то здесь, на территории этой сказки, и проще всего показать на пальцах тот пожизненный казус, который и составил существо герметического ответа... или, если угодно, карманной мистерии — как внутри, так и вовне искусства.

Без особенной разницы между первым и вторым...

  О чём я здесь говорю?.. — разумеется, снова о том главном, что составляет жизнь человеческой особи среди себе подобных (если он подобен) или не’подобных (если он — иной).^[42] Например, о короле, которого «играют» притворные придворные. Или о преступнике, которого «играет» палач...^[13]:679 — Есть ли хотя бы мельчайшая разница между этими двумя? Любое время..., человеческое время & времена устроены примерно одинаковым способом. Отношения между лицом и средой, индивидом и коллективом, пардон, группой выстраиваются по одной и той же кальке, — отличаясь только по форме бытования обычаев: глубиной дозволенного и линейкой общепринятого. Наше время относится к периоду не слишком агрессивной цивилизации, когда тотальный обыватель (по существу, наполовину сытый пошляк) уже давно показал свой основной примат, альфа и омегу личного потребления, где первичные и вторичные потребности замыкают свой круг на расстоянии вытянутой руки от задницы или желудка. По существу своему, он рождается и живёт как голый: квартира, дом, тачка, тёлка, турция, говно..., — две квартиры, два дома, две тачки, две тёлки, мальдивы, сапропель. Простейшая двух’ходовка на расстоянии менее одного жизненного цикла уже приводит к трафаретному окончанию: мусор, развалины, ржавчина, падаль, рвота, пустота... Всё это люди малой минуты, биологические особи, существующие ровно тот отрезок времени, который определён фактом их кажущегося присутствия: здесь и сейчас, пока не утеряли способности толкаться, жевать и поглощать добытый корм. В конечном счёте, они представляют собой популяцию или видовой наполнитель, потребляющую и воспроизводящую среду, пластилин поколения, приходящий и уходящий без сухого остатка. В конечном счёте: люди-которых-не-было.

Именно они и диктуют (без слов) нижние правила игры.

  Действуя в качестве исключительной & исключающей среды... или грязи, заполняющей сегодняшнее время и место. Исключительно здесь и сейчас. Однако, проникая повсюду: от поверхности и до толщи донных отложений, где они и находят своё последнее место обитания. С некоторым недоумением всякий день обнаруживая себя в таком окружении, и поневоле начнёшь чесать в затылке, задавая куда-то в пустоту вопрос. Возможно, простоватый и несколько старомодный, но зато — вослед за его нестрогим автором, с лихвой покрывающим все издержки: «Чтó вы предпочитаете: музыку или колбасу?»^[6]:435

Без малейшего расчёта на ответ, разумеется.

  И в самом деле... Похоже, мы с богонравным Эриком слегка запоздали со своим вопросительным выражением. Ответ — давно дан. Причём, без малейшего участия человека (за его постоянным отсутствием). А потому никак не может быть признана — новостью. Ни сегодня, ни вчера, ни, тем более, завтра. Как говорится, не мальчик уже..., и заранее было известно, что любое неочевидное дело — посреди их мира — приходится совершать не благодаря, а вопреки. Лицом к лицу с человеческим миром: враждебным, равнодушным или отсутствующим. Вариантов немного. Всего три: один другого хуже. Но в любом случае, при любом варианте, всё: один на один, как в лесу. Да ещё и — в голом виде.

Как этот ежо’подобный чудак...

  Не благодаря, а вопреки, значит... Видали бы вы эту велiкую оранжерею, где рождаются на свет уникальные... голые растения. Оранжерею, чудом выстроенную... из моей крови и костей. За двенадцать лет — вместо полугода. На честном слове и на родном крыле. Голая, вся в дырах, словно простреленная пулемётной очередью. Вопреки всему и всем. На всех ветрах. Совершенно обнажённая..., посреди моря человеческой грязи. Подлости. Тотального воровства. И кланового бандитизма.^{[комм. 27]} Заранее обречённая среди этого чужого упавшего мира. — И всё равно, упрямо продолжая своё странное, единожды начатое дело всей жизни: невзирая ни на что, против ветра, по клоаке против течения, десятки лет. Не от мира сего... Не спрашивая. Не надеясь. Не ожидая. «Чтó вы предпочитаете: музыку или колбасу?» Сейчас, погоди минутку, приятель. Будет и ответ, если захочешь... — Не благодаря, а вопреки, значит...

Воистину вопреки, батюшка ты наш, кормилец, надёжа...

  И в самом деле, не слишком ли шикарное чудачество по шею в дерьме..., не слишком ли кровавая эксцентрика, после всего?.. Как сказал один мой приятель, один мой старый не’добрый приятель: эти слова, эти дела..., наконец, вся эта книга..., да, не сомневайтесь, эта книга посвящена всем тем, кто меня закопал: милый друг и не-друг...^[6]:649 — Годы, десятилетия, тридцать лет молчания и работы. В полном одиночестве. Земля и песок.^[5]:330 Вода и кровь. И всё это... не только не благодаря, но и вопреки... всему и всем. Двадцать лет сокрытой карманной мистерии — без единого звука живого голоса. Десять лет пунической войны за первую оранжерею — вместо полугода ожидания. И что в ответ, в благодарность этому миру?.. — Сто часов не-ве-ро-ят-ной музыки.^[44] Десять томов не-бы-ва-лых книг.^[45]:6 И поверх всего — изящные, изысканные, эксцентричные ежо’подобия. Голые, ничем и никем (кроме меня) не защищённые растения посреди грязного плебейского мира тачек, консервных банок и тёлок... Растения, которых-не-было-и-не-будет. Отдельный замкнутый мир, маленький и хрупкий, существующий одно мгновение, пока я ещё способен его защитить... Мир, появившийся как мираж..., словно бы ниоткуда, — на месте победившей (как всегда) пустоты... — И всякий раз, глядя на сверкающую гору сокровищ и нечеловеческого богатства, сам собой возникает вопрос: а не пора ли остановиться?.., — на достигнутом, дружище Моцарт. — В том месте, где за всем, наконец, следует тишина..., вернее сказать: мол’чание. Длинное и выразительное (исключительно ради непонимания)...

— Ровно такое, чтобы в него, внутрь поместилось — всё.

  Никогда... Разумеется, никогда я не стану убирать отсюда..., уничтожать своих голых..., лысых и вооружённых, маленьких и больших... — как уничтожаю свои партитуры, книги или картины... Но это ничуть не меняет результата. — Зима. Холод. Грязь. Люди. — Все они быстро сделают своё дело, едва между голыми растениями и миром не станет меня. Единственной прокладки. Временной защиты... Маленькой видимости, будто «невозможное всё-таки возможно»..., пускай хоть на минуту, а «небывалое всё-таки бывает»..., пускай хоть на нескольких метрах. Сегодня нет ни малейшего сомнения: пустота придёт..., и займёт своё законное место. Гамак и пиво на месте невозможных растений. Тачка и тёлка поверх небывалых цветов. Дерьмо и сапропель в качестве карманной мистерии.

И всё же, чтó вы предпочитаете: музыку или колбасу?

  Потому что..., потому что..., как (не раз) уже при...говаривал мой старый & (не раз) ис’пытанный приятель по имени Виктор :

— Браво, мой прекрасно, браво...

Исключительно точно сказано...

Пожалуй, даже я так не сумел бы...

Ни при каких обстоятельствах... Да...

  — Тем более, теперь: когда они уже давно кончились.
          Равно как и всё остальное.

Вот такой, значит, получился у меня гибрид...

  И теперь, глядя издали на этот
        чистый и пустой лист бумаги,
              я теряюсь в догадках: кáк же мне вас ещё от’благодарить.

За всё, за всё, мои дорогие...

Мадам..., мсье..., мадмуазель... За всё...

1. ↑ В первую голову я говорю здесь про ту досадную (клановую) практику господ биологов (зоологов, орнитологов, вирусологов и прочих ...ологов), которая возобладала в последнюю сотню лет, а к началу XXI века и вовсе — сделалась практически повальной. В первые века существования бинарной систематики название рода и, тем более, вида растения (а также животного или прочего ослища) должно было содержать в себе массу информации..., прежде всего, о том, какие, собственно, особенности или отличия заставили выделить его из числа прочих родственников (и друзей покойного). И не только по элементарной логике вопроса. И не только ради удобства & целесообразности. Но прежде всего, потому, что именно такой её (бинарную систематику) задумал папаша Карл (Линней). Сам он, к слову сказать, вкладывал..., и даже, не побоюсь этого слова, — вложил в свои названия массу информации, причём, не только явной, но и скрытой: знáковой, символической или, скажем, масонской. Само собой, не со всеми видами у него обстояло дело столь шикарно, но всё же многие — для него особенно памятные или значимые — он одарил необычайно щедро. Дальше, впрочем, дело пошло уже не столь бодро. С годами кланы учёных разрастались (во все стороны), так называемая специализация среди них крепчала, а масштаб личности, необходимым образом — уменьшался и мельчал... согласно штатному расписанию. В конце концов, не только хорошим тоном, но и более того, едва ли не обязательной данью «уважения» стало считаться наименование новых видов (открытых или выделенных) исключительно в честь коллег, начальников или спонсоров науки. Почти «по погонам» или фуражке, как в армии... Понятное дело, информации в таких названиях — не слишком много. Да и та, что имеется — носит преимущественно должностной характер. — Пожалуй, пока достаточно. На этом пока поставлю точку. Жирную. Но не дряблую...
2. ↑ Пожалуй, здесь уже не место комментариям, до такой степени сказанное несомненно и нетривиально. Тем не менее, я попросту вынужден повторить здесь свой без’условный комментарий, выполняющий роль, если угодно, двойного подчёркивания или значка: sic! — Потому что, проводя всю свою жизнь среди насквозь окостеневших и заизвестковавшихся кланов антропоморфного мира, необходимо хотя бы вспоминать первоначальные значения основных понятий и слов. — Итак, повторяю ещё раз для тех, кто не слышит, не видит и не понимает. Находясь посреди человеческого мира, любое имя собственное, каковым бы оно ни было, (без различий пола, сословия, звания и даже... занимаемой должности) являет собой один из примеров типического nomen nudum. Данным от рождения и/или по применению. Оффициально зарегистрированным или вчера придуманным. С печатью на документе или вилами по воде. На гранитном постаменте или на прибрежном песке. Начиная от дворового Полкана и кончая придворным «князем» Мещерским. Все — в равной и братской степени — nomen nudum. От клички до фамилии, от торговой марки до «благородного» титула, не говоря уже про должности или звания. Тем более, в случае так называемой «индивидуальности» (или, тем более, «личности»), о которой так любят рассуждать представители Homo socialis (человеческого сапропеля). Нечто вроде фигового листка, слегка прикрывающего голое место, «которого нет», — для них разные формы собственного nomen nudum пожизненно заменяют и маркируют все незначительные отличия (существующие между людьми), которые в отсутствии имени мгновенно теряют всякое содержание. — Собственно, именно так (по их образу и подобию) устроен весь человеческий мир, — в свою очередь, ещё одно такое же nomen nudum, существующее только вместе с ними и поверх них.
3. ↑ Echinо́psis (эхино́псис или «ежо́вик») — нисколько не стыжусь за нарочито вульгарный способ русификации ботанического имени, поскольку в нём нет ни грамма славянофильства, но зато — почти полкило словарного ехидства. Именно так получается, если придерживаться буквы и духа дивного слова «Echinopsis», почти футуристического для своего времени. Хотя по форме это было обычное слово’образование, равно характерное для церковной, алхимической, медицинской или хренологической псевдо’латыни. Механика предельно проста: берём два латинских слова: существительное «Echinus» (ёж) + суффикс «opsis» (подобный, похожий, -обра́зный) и соединяем в одно «еже’подобие» или «ежовую образину». К тому же, названию нельзя отказать в образной точности: свернувшийся в клубок ёж знаком всякому европейцу — а ведь это вылитый эхинопсис (экзотическое растение, которое мало кто видел). Если вспомнить по аналогии, к примеру, ежевику, то это растение с длинными плетями веток несравненно меньше похоже на ежа, чем обычный эхинопсис (даже самый тощий). К слову сказать, в ботанической систематике есть ещё одно такое же имя: Echinо́ps (из семейства астровых). Причём, оба названия были даны одним человеком.
4. ↑ Как видно, это был не только и не столько Echinopsis. Этажом выше ежовика в 1737 году тридцатилетний Карл Линней (в своей ранней работе Hortus Cliffirtianus) ввёл в обиход ботанической систематики сам род — Cactus (впоследствии разросшийся до семейства). Со словообразованием и здесь царила полнейшая почвенность. «Отсекая от будущей статуи всё лишнее», малолетний отец ботанической систематики сократил давно известное среди плававших в новый свет (бандитов) слово «мелокактус» (в переводе дыня-чертополох), которым испанские колонизаторы Америки окрестили большинство тамошних шаровидных растений с колючками. Кстати о птичках: и melocactus — в недалёком будущем тоже стал родом, более чем характерным.
5. ↑ И прежде всего, само по себе слово «кактус» в бинарном употреблении не было изобретено, но только подхвачено господином линнейным Карлом. Старое греческое «κάκτος», по всей видимости, ни в какой мере не представляло собою ботанический «термин» (хотя и в этой области засветилось очень давно, ещё до времён присно’памятного Плиния... самого старшего из известных). Общим словечком «κάκτος» местное население называло какое-то вездесущее сорное & вздорное растение, растущее по дорогам и весям Эллады. В точности до сей поры не известно, каков собой был эллинский кактус, но по контексту легко просматривается, что как плебеи, так и патриции были им равно недовольны за его обыкновение сильно колоться: в общем, нечто вроде чертополоха (наподобие растений из другого линнеевского рода Echinops... того же семейства астровых). — Как результат, введённый в систематику «Cactus echinopsis» (напомню: 1737 год) имел вид не только исторической ехидны, но и ещё одной тавтологии, слегка поэтической: «колючка, похожая на ежа».
6. ↑ Несколько тёплых (почти мемуарных) слов — о псевдолобивиях, буквально говоря, вдогонку этим прекрасным новообразованиям, выдуманным германским герром Куртом Бакебергом едва ли не в самое страшное время Европы (в 1942 году) и прожившим впоследствии не более полувека. Именно он (этот досто...славный герр, ученик Фрича) выделил род «псевдолобивия» (сугубо промежуточный между эхинопсисом и лобивией) по ряду морфологических и, скорее, даже образных признаков, едва ли не главным из которых была — плоско’шаровидная форма стебля и, как правило, дневное цветение. Понятное дело, меня не мог не тронуть столь поэтический подход к систематике растений, которого я придерживаюсь и до сих пор. Каждую среду меня можно видеть у здания института генетики Академии Наук с громадным плакатом: «долой тлетворную лысенковщину, даёшь народу обратно псевдолобивию!..»
7. ↑ Всё перечисленное, начиная от поедания мяса мёртвых животных (в данном случае, говядины, чёрт) и кончая тотальным финансовым «детерминизмом», с ранне-пубертатного возраста вызывало мою брезгливость и, уж во всяком случае, не могло стать даже мало-мальским стимулом для работы. Так или иначе, я относил (и продолжаю относить) обычный набор мотиваций человека нормы к необязательному злу, лежащему в фундаменте не только жизни, но и смерти нынешней цивилизации голых приматов.
8. ↑ «...более шестисот различных видов кактусов»... — не говоря уже о дивном тавтологическом слоге, полном самых разнообразных и «различных видов богатства», здесь мистер Лютер явно дал амэрэканского петуха (как бывало не раз в его прямой речи). И прежде всего, конечно, по части количества (денег и труда, разумеется, труда и денег). Думаю, даже если бы мистер Лютер в своём сБёр’банке всю жизнь занимался селекцией одних только кактусов, ему бы пришлось потратить на такое дело «...более шестисот различных лет»... — А между тем, опунция была далеко не главным предметом его трудов. Разве можно (по)забыть о бесподобной бёр...банковской картошке (им было выведено и введено несколько очень удачных массовых сортов); сладчайшем луке с луковицами до килограмма; невероятных десяти яблонях, четырёх невыразимых грушах, карликовом каштане (совсем не конском, скорее даже свинском и, вдобавок, плодоносящем на второй год жизни), о грецких орехах с неприлично тонкими скорлупками, о фан(т)а(с)тической айве с запахом ананаса, о белой ежевике (вероятно, тоже похожей на ежа пополам с дыней) и ещё одной ежевике без шипов... А ещё ему пришлось бы совершенно забросить потрясающую селекцию садовых цветов, среди которых особенно прославились легендарно неприхотливые гладиолусы и амариллисы, необычно душистый георгин с запахом магнолии, голубой мак и какие-то сказочно-выдуманные лилии с двумя лепестками (один краше другого). А тут, понимаешь, кроме всего, добавочная неожиданность: вдруг... затесался ещё какой-то скотский кактус (плоский), да ещё и в изуверском количестве: «более шестисот различных видов» (и все — опунции, вероятно)... — Пожалуй, на такой случай неплохо было бы ввести поправочный бёр-банковский коэффициент (на инфляцию) и снова свести баланс. Если двадцать-тридцать — это и есть «более шестисот», — считай, сторговались. — Хотя говорил я это всё без малейшей ноты насмешки. Только — с улыбкой понимания велiких дел своего амэрэканского коллеги на фоне ещё более велiких намерений. Тем более, делаем скидку (один к двадцати) на гениальность очередного Высокого Инвалида.
9. ↑ Не знаю как вам, а мне — даже читать больно (многия знания таят многия скорби). Описание тем более душераздирающее, если знать: что Бёрбанк (в отличие от меня) занимался селекцией не каких-то там голых ежей (cactos echinopsis), а — плоских северных опунций. Всем известные кустистые, почти древовидные кактусы (высотой в человеческий рост и более), состоящие из плоских зелёных лепёшек, кое-как прилепленных друг на друга, эти растения издавна употреблялись для самых зверских целей, включая линчевание или смертную казнь, когда приговорённого прогоняли сквозь заросли опунций. Особенную жестокость процессу (в том числе и селекции) придавал тот факт, что кроме обычных кактусных шипов у опунций имеются ещё и мелкие густые глохидии (остро отточенные и зазубренные в обратную сторону занозы), тысячами торчащие из каждой ареолы. Они легко вонзаются и входят глубоко в кожу (затем самостоятельно продвигаясь всё глубже и глубже), но «зато» их очень трудно оттуда извлечь. Более шестнадцати лет у’порно-упрямый мистер Бёрбанк потратил на селекцию кактуса без колючек: так называемой Опунции Бёрбанка, которая должна была идти — на корм скоту (без уточнения, какому именно). По правде говоря, последний факт меня никогда не радовал, главная мотивация амэрэканского селекционера находилась слишком далеко от всякого «приличия», на мой вкус... Впрочем, оставим пустое критиканство. Экономическое значение этого эксперимента в своё время было трудно переоценить: пустынные земли, на которых нельзя было выращивать ничего, кроме кактусов, могли вскоре превратиться в сплошные (крупные рогатые) пастбища. — Однако после достижения положительного результата селекции, история с кормовой опунцией постепенно приняла вид экономического детектива, почти трагически-развязного по своей развязке. Точный сюжет окончания романа неизвестен, однако итог — оказался ярко отрицательным. Производители мясной продукции объединились, чтобы единым парнокопытным фронтом противостоять кактусу без колючек: как им показалось, он грозил обрушить цены (на говядину, разумеется..., на что же ещё).
10. ↑ Ещё одна ма-а-аленькая забавная деталь: в своём тексте херр Лютер многажды повторяет одно и то же слово: «кактус, кактус, кактус...» — и ни разу не говорит прямо: мол-опунция это, братцы. Между прочим, — тот самый кактус, изображение которого красуется в центральной части герба соседнего государства. Не могу утверждать наверное (может быть, это вечные издержки перевода или популярного соавторства периода последней жатвы жизни), но за державу очень обидно.
11. ↑ Здесь, строго говоря, нет никаких отличий от всех остальных моих занятий. Вся музыкальная, литературная и (тем более!) живописная линия точно так же развивалась абсолютно герметическим образом, вне какой-либо профессиональной среды и информации. Пожалуй, здесь даже есть некая особенная ценность. Обернувшись на пройденный путь, можно сказать, что я поставил асоциальный эксперимент само’замкнутого экстремального творчества длиной почти во всю жизнь. Артефакты этого дела — налицо. В том числе, и ботанические. К сожалению, только анализировать результаты — очевидно нéкому. Единственный кандидат, расписавшись в своей некомпетентности, в 2020 году отправился туда же, куда и Макар с телятами. Таким образом, можно быть совершенно спокойным: герметизм остался сиять в своей первозданной непорочности.
12. ↑ Фраза о «голых от рождения» (во всех) видах кактусов была сказана только ради красного словца, перефразируя известную строку Сати: «лысый от рождения (только из приличия)»... Между тем, она требует комментария. Изрядным артефактом этого эволюционного процесса (или даже двух... процессов, не рискуя ошибиться) служат именно колючки, часто — преизрядные, которые сохраняются и продолжают вырастать у сеянцев голых кактусов иногда год, а иногда больше — до достижения возраста половой зрелости (цветения). Так что «голые от рождения» (равно как и лысые) вовсе не таковы, как хотели бы о себе сказать. Ювенильные колючки выдают их с головой.
13. ↑ Бессолнечное детство — это не метафора (хотя и слегка Короленковская). Почти все годы до скончания консерватории мне пришлось жить в квартире окнами на север, где почти не бывало солнца. Оттого и растения пришлось выбирать теневыносливые, да и те — постоянно подсвечивать, ради чего я мастерил бесконечные теплички и рамы с лампами. Собственно, это занятие продолжается до сих пор, — но уже в попытке победить мрачные чухонские зимы.
14. ↑ Ещё раз повторю: помещённое здесь беглое перечисление «голых кактусов» ничуть не претендует на какую-то полноту (в талии) или весомость (в груди). Не слишком утруждая себя деталями и подробностями, я просто пробежался по некоторым популярным (почти энциклопедическим) примерам. Разумеется, здесь есть что дополнить (причём, сходу). Даже сейчас, не поднимая задницы от седалища, чтобы заглянуть в справочники, могу навскидку назвать ещё несколько плешивых примеров среди маммиллярий (одна из которых, polythele, между прочим, тоже вышла из моего чистилища), затем — упомянутая выше опунция, причём, далеко не только Бёрбанка, а ещё несколько региональных форм, в частности, бес’колючковая ficus-indica; а неподалёку от неё — одна из курьёзных разновидностей матуканы (madisoniorum); и ещё прекрасный эхиноцереус инермис... — Наконец, эхинопсисы. Как это ни странно, несколько южноамериканских ежеподобных растений мне в любом случае придётся обсудить ниже (а одно из них уже красуется на фотографии — выше).
15. ↑ Разумеется, «сверх’обнажённый» Echinopsis subdenudatus при первой же возможности занял своё почётное голое место на моих полках. Сегодня у меня в оранжерее не менее двух десятков этих типов в нескольких региональных клонах и вариантах, своего посева и покупные. Тем не менее, в селекционной работе они почти бесполезны: всякий раз результаты «суб’денудации» разочаровывают. Видимо, здесь работает слишком сильный прозаический генотип (тупиковый и окончательный по своей замкнутости), с первого удара подавляющий всякую «поэзию» скрещивания.
16. ↑ Про бывший (ныне упразднённый) род псевдо’лобивия я уже раз’сказал выше. Равно как и про его образователя, герра Бакеберга. Не скрою: мне жаль, что этого рода больше не существует (во всяком случае, с точки зрения официальной науки он снова превратился в обнажённый «nomen nudum»). Да и не просто «жаль». Честно сказать, у меня не вызывает ни малейшего сочувствия (и уважения) постоянный клановый зуд, который понуждает «вечно голодных» господ-профессионалов раз за разом переделивать, переделывать и перекраивать семейство кактусовых (и не только его) с энтузиазмом, достойным лучшего применения. На одной этой узкой территории их жертвами стали не только бывшие псевдолобивии (прожившие полвека), но даже более основательные лобивии, а вместе с ними трихоцереусы, хелиантоцереусы, хамецереусы, сетиэхинопсисы, сёрензии, акантокалициумы (список опять неполный, разумеется)... Все они были безжалостно аннулированы, а их бывшие виды слиты — как в мусорный бак — в большой линнеевский род эхинопсис, который в итоге совершенно потерял собственное лицо (кроме генетического кода). Сегодня Echinopsis напоминает поросший колючками холмик братской могилы..., нечто, без вести погибшее в неравной борьбе. На мой вкус, весьма глупое & вредное занятие: автоматизировать систематику и подчинять её новым аппаратным возможностям анализа (например, генетического), меняя критерии образования родов в угоду новым технологиям, которые теперь «решают всё». — Прежде всего, нельзя забывать, что любая систематика — всего лишь отрасль психологии (чему посвящена большая часть печально известной книги без листьев), она насквозь антропоморфна по праву взирающего глаза и анализирующего сознания. А потому и отрасли науки, имеющие очевидный предел в области видимой морфологии — принципиально не должны подчиняться формальным закономерностям, перенесённым из невидимой территории приборного прогресса. — И каких бы фономентальных успехов ни достигла человеческая мелкоскопия, в огороде всё равно остаётся бузина, а в Киеве до сих пор царит дядька.

    боливийский стиптиз.

17. ↑ Здесь кроется небольшой лингвистический казус (на кончике языка). — Отлично зная энциклопедический Notocactus scopa (метла), он столуется у меня в доме с 1970-х годов (вместе со своим почти двойником по имени «sucineus»), я только пожал плечами: что за чудак дал трихоцереусу дворницкое имя?.. — Между тем, scopulicola даже по этимологии очень далёк от любой метлы или швабры (scopa и scopulus — две большие разницы). В видовом названия таксона это слово означает буквально: нагорный, растущий на скалах (в крайнем случае — скалистый). И ни слова — о его внешнем виде. Хотя именно он и заслуживал бы упоминания в первую очередь. — Trichocereus scopulicola (ныне тоже эхинопсис, чёрт) — единственный обнажённый вид трихоцереуса. Некоторые формы (клоны) не только имеют эффектный сизо-голубой стебель, но и несут экстремально-короткие шипы (миллиметр или того меньше), тонкие и почти бесцветные, вдобавок, ареолы небольшие и вдавлены в глубину рёбер, так что иногда растения выглядят, несомненно, более голыми, чем «даже» сам subdenudatus!.. (прямо как у Бетховена). — Думаю, что спустя несколько времени мне всё же следовало бы опубликовать свою дивную давнюю (уголовную) статью, посвящённую натур-философским проблемам лысых и голых особей, процветающих в мире небритых ежей, ершей и дикобразов. Прежде всего, тому: какие механизмы привели к инверсивной эволюции, явным образом обезоруживающей (или разоружающей, если угодно) некоторые виды по сравнению со своими конкурентами в той же экологической нише. Об остальном я умолчу, разумеется. И бес того, — сказанного больше чем было бы разумно. — Равно как и название этой статьи (в отличие от трихоцереуса) я специально не привожу.
18. ↑ Степень и формальные признаки «голости» среди разных экземпляров культивара незначительно различаются. Лучшие образцы — абсолютно разоружённые, шипы на них не только не видны, но даже и не прощупываются. У части клонов рудиментарные шипы ещё как-то можно обнаружить, хотя и не во всех ареолах, — только из некоторых чуть высовываются маленькие характерным образом искривленные неколючие колючки длиной до миллиметра. Они нисколько не смазывают впечатление от голого вида растения, и даже сильнее подчёркивают эффект отсутствия иголок.
19. ↑ «Каюсь, дядя, чёрт попутал...» Это одна из проблем моего слишком маленького ботанического сада, слишком большого для меня одного: я не веду так называемую «выбраковку», хотя при селекционной работе до 90% растений не соответствуют поставленным задачам (пожалуй, редко у каких гибридов был такой высокий выход, почти половина посева). — Тем не менее, пресловутые «отходы производства» столь красивы и хороши собой, что остаются расти и цвести там же, рядом с «успешными» гибридами. А поскольку естественным путём погибает крайне небольшое количество экземпляров (которые с годами тоже растут и растут), постепенно становится решительно некуда их девать. — Страна-то вон, какая бо-о-ольшая, а территория всего — с гулькин нос. Или даже рот, возможно. — Эй ты, дядя, подвинься... Куда тебе одному столько?
20. ↑ В виде исключения расскажу маленький мемуар из жизни очередного Лютера: про «Echinopsis velutina» и его имя. При первом цветении (в 197 году) эта компактная, экстремально голая и с виду бледная псевдо’лобивия с произвела на меня столь жёсткое & жестокое впечатление, что я немедленно переименовал её (в состоянии аффекта), присвоив почти неприличное по своей гламурности название — бархатный (velutina). — И немудрено, это прекрасное & голое еже’подобие увенчало собой едва не полтора десятка лет почти «холостой» селекционной работы. Почему «холостой»? — очень просто. Самым долгим и муторным делом была, прежде всего, подготовка материала, скрещивание природных форм (подвидов или региональных вариаций) с целью отбора из них самых голых. Каждый этап такой работы занимал минимум три-четыре года. И это ещё скоростные темпы.
21. ↑ Об этой статье я уже многажды говорил (причём, вынужденно), поскольку именно от неё (по праву первородства) произошли все прочие главы из трижды оголённой книги. Примерно таким же методом пролиферации (и перекрёстного опыления, разумеется), каким из первообраза Echinopsis velutina (одновременного Исаака и Авраама всех лысых) родились и все его блистательные потомки. — Впрочем, оставим пустые речи. Карманное свинство этих господ, устроенных по принципу матрёшки, и ныне продолжает крепчать. А кóли так, жди расплаты. — Значит, (ergo!) не только книги и партитуры, но также отдельные главы или эссе (как опубликованные, так и вполне внутренние) проследуют тем же путём, оставив не у дел праздный глаз порожнего обывателя. — Allez!..
22. ↑ Собственно, это был не первый и не второй опыт по «подкрашиванию» потрясающего белого цветка. В числе предыдущих, между прочим, получился соседний по палате №6 Эхинопсис велузиана, — однако опыт с орандой ни в какой степени не был попыткой повторить успех, поскольку растения, участвовавшие в гибридизации относились к совсем разным группам. И габитус, и самый вид цветов у них различался очень сильно. Предугадать результат по простой аналогии было трудно.
23. ↑ Ни разу ни в одном источнике мне не удалось обнаружить хоть сколько-нибудь полный список синонимов, подвидов & форм из группы обрепанда. Самые объёмистые из них не охватывают и половины имён; даже у меня в небольшом собрании больше горшков с разными «типами» обрепанд, чем в тех списках. — Каюсь, глядя на такое профессиональное богатство, поднялась у меня (левая) рука, в своё время, — и сделал я маленькую кругосветную энциклопедию от раухи до тапекуаны (с отдельной остановкой на calliantholilacina & calorubra). Но выкладывать её — опять же — не стану. И прежде всего, по старой как мир причине: с каким враждебным равнодушием кланы относятся ко всякому чужому..., вот и я (как чужой), спустя три десятка лет перманентной подлости, отвечаю презрением всякому клану.
24. ↑ И даже более того, реактивность следует понимать как следствие высокой инвалидности и отклонение от нормы, высоко’затратное состояние, которое требует принципиально иного жизненного тонуса. Оно существует сугубо временно: как в качестве отклонения от среднего состояния окружающих людей, так и в форме некоего очерченного периода существования, до и после которого неизбежен выход и (или) возвращение к непродуктивному модусу ребёнка, старика или обывателя.
25. ↑ В тексте я ограничился всего одним, но здесь можно нарисовать ещё несколько уравнений, примерно обрисовывающих замысел Творца на разных уровнях (по)знания. К примеру, вот ещё одно, на первый взгляд кажущееся более игровым, но на деле ничуть не менее селекционное: «obrepanda − bep = o(b)r(ep)anda». В конце концов, как усмехался (изредка) ветхий господин наш, линнейный Карл: «...разве возможна ботаника без спекуляции?..» — Надеюсь, нет.
26. ↑ После такой фразы, само собой разумеется, следует развёрнутый комментарий обо всём на свете. Причём, не один, чтобы подтвердить, как минимум, закономерную неслучайность всех вторичных реакций.
27. ↑ Наверное, будь у меня побольше либерализьма, вполне можно было бы ограничиться маленьким отрывком из довлатовского чемодана (всё без кавычек, разумеется): двести лет назад историк Карамзин побывал во Франции. Русские эмигранты спросили его: — Что, в двух словах, происходит на родине? Карамзину и двух слов не понадобилось. — Воруют, — ответил Карамзин... — Вот, собственно, и всё. Без малой толики. К сожалению, здесь, между строк, оказалась лишь ничтожная доля от сказанного. Или умолчанного.

    Или от всего остального, если так больше нравится...

1. ↑ ^{1,0 1,1 1,2 1,3} Михаил Савояров. «Слова» (обрывки и отрывки), стихи из сборника «Наброски и отброски»: «Нота но» (но — Леонову) (1934)
2. ↑ ^{2,0 2,1} Иллюстрация — Echinopsis X6 oranda (Khanon X-6 Hybrid Selection-2005, Echinopsis Hybr. forma «calva»). «Эхинопсис ора́нда», гибрид 2005 года собственной селекции (четвёртое поколение).
3. ↑ ^{3,0 3,1 3,2} Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
4. ↑ ^{4,0 4,1} Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (интер’вью). — Мосва: жернал «Современная музыка», №1 за 2011 г.
5. ↑ ^{5,0 5,1 5,2 5,3 5,4} Юр.Ханон, «Мусорная книга» (в трёх томах). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 191-202-221 гг. (внутреннее издание)
6. ↑ ^{6,0 6,1 6,2 6,3 6,4 6,5} Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр.
7. ↑ ^{7,0 7,1 7,2} Библия (синодальный перевод). 1876 год. — Бытие (Первая книга Моисеева). Глава 1: 26-27.
8. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X oranda (Эхинопсис Х ора́нда Ẍ-6j Hybr.Selection-2005, forma «nana calva») — двенадцатилетнее растение (из четвёртого поколения гибридов) с бутоном (почкой), посев 2005 года, клон-J, размер кактуса ~ 73х44 мм. (фото: Юр.Ханон, 16 мая 2017 года)
9. ↑ Иллюстрация — Франсиско Гойя: «Маха обнажённая» (~ 1797-1800)
10. ↑ ^{10,0 10,1 10,2} Юр.Ханон, Аль.Алле: «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет) — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
11. ↑ ^{11,0 11,1} Иллюстрация — некий ко’позитор во время пересадки Trichocereus scopulicola (лысый природный эхинопсис из Чили). — Сан-Перебур, 5 апреля 2010 года (завершая «Ницше contra Ханон»).
12. ↑ ^{12,0 12,1} С.Турдиев, Р.Седых, В.Эрихман. Кактусы. — Алма-Ата: издательство «Кайнар», 1974 г. — 272 стр, издание второе, тираж 150 000.
13. ↑ ^{13,0 13,1} «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г.
14. ↑ Иллюстрация — «Венера Урбинская» Тициана (1538 г).
15. ↑ Леопольд фон Захер-Мазох, «Венера в мехах». Серия: Антология мудрости. — Мосва: Эксмо, 2008 г.
16. ↑ Александр Урбан. Колючее чудо (книга о кактусах), под рецензией доктора Пажоута. — Братислава: «Веда», издательство Словацкой академии наук, 1983 г. — 336 с.
17. ↑ Е.П.Блаватская. Разоблачённая Изида (и другие мракобесные произведения). — Мосва: Эксмо, 2012 г.
18. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X velusiana (Эхинопсис Х велузиа́на X-54 Hybr.Selection-2001, forma «nana calva») — семнадцатилетнее растение (из третьего поколения гибридов), посев 2001 года, клон-B, размер кактуса ~ 85х60 мм. (фото: Юр.Ханон, 31 мая 2017 года)
19. ↑ К.Н.Леонтьев в книге: «Управленческая элита Российской Империи (1802-1917)». Коллектив авторов СПб.ГУ под ред. Н.Ю.Семёнова. — Сан-Перебур: Лики России, 2008 г. — 696 с.
20. ↑ Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.
21. ↑ Иллюстрация — Лютер Бёрбанк под своей бес’колючковой опунцией Бёрбанка (гибридная форма Opuntia ficus-indica). Фото с фронтисписа амэрэканского журнала «Overland Monthly», сентябрь 1908 г.
22. ↑ ^{22,0 22,1} Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2014 г. — изд. второе, 624 стр.
23. ↑ Иллюстрация — Rhipsalis cereoides, старейший экземпляр из моей коллекции (IV-1981). На ареолах кактуса видны бутоны (ниже) и капли застывшего сахара (выше), но нет ни одного шипа или колючки. Диаметр цветка ~ 20 мм.
24. ↑ Л.Н.Андреев. Рассказ о семи повешенных. — Мосва: АСТ, 2002 г.
25. ↑ Юр.Ханон. «Что сказал Заратуштра» (посвящается Его последним десяти годам). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2011-14 г.
26. ↑ Иллюстрация — «Спящая Венера» Джорджоне (1510).
27. ↑ Curt Backeberg. Das Kakteenlexikon. — Jena: Fischer, VEB, 1979, 5. Aufl.
28. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X oranda (Эхинопсис Х ора́нда Ẍ-6a Hybr.Selection-2005, forma «nana calva») — двенадцатилетнее растение (из четвёртого поколения гибридов) с цветком, первое цветение за лето, видна отчётливая махровость лепестков. Посев 2005 года, клон-A, размер кактуса ~ 75 мм. Цветок ~ 130х185 мм. (фото: Юр.Ханон, 8 мая 2017 года)
29. ↑ ^{29,0 29,1} Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 (внутреннее издание)
30. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X oranda (Эхинопсис Х ора́нда Ẍ-6a Hybr.Selection-2005, forma «nana calva») — трёхлетнее растение (из четвёртого поколения гибридов) с белым цветком, якобы «отход селекции». Посев 2005 года, клон-A, размер кактуса ~ 68 мм. Цветок ~ 115х170 мм. (фото: Юр.Ханон, 21 июня 208 года)
31. ↑ Юр.Ханон, «ПАР» (роман-автограф). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 215(внутреннее издание)
32. ↑ Иллюстрация — «Олимпия» Эдуара Мане (1863, 130 × 190 см.).
33. ↑ Complited David Hunt. CITES Cactaceae Checklist (Second edition). — London, Honorary Research Fellow, Royal Botanic Gardens Kew, 1992. 1999. — 316 s.
34. ↑ Иллюстрация — Ян ван Эйк. «Мадонна каноника ван дер Пале» (1436). Фрагмент картины (дерево, масло).
35. ↑ Grunert, Viedt, Kaufmann. Kakteen und andere schöne Sukkulenten. — Berlin: VEB Deutscher Landwirtschaftverlag, 1977. — 362 s.
36. ↑ Не...известный автор. Благодарственные молитвы по Святом Причащении. Молитва святого Василия Великого, 2-я. — «Владыко Христе Боже, Царю веков и Содетелю всех, благодарю Тя о всех, яже ми еси подал благих...» и т.д.
37. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X oranda (Эхинопсис Х ора́нда Ẍ-6n Hybr.Selection-2005, forma «nana calva») — двенадцатилетнее растение (из четвёртого поколения гибридов). Посев 2005 года, клон-A, размер кактуса ~ 73 мм. Бутон ~ 15х90 мм. (фото: Юр.Ханон, 14 мая 2017 года)
38. ↑ Лютер Бёрбанк, Холл Вильбур. Жатва жизни. — Мосва: Сельхозгиз, 1939 г.
39. ↑ Стихи не для дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века (под редакцией А.Ранчина и Н.Сапова). — Мосва: «Ладомир», 1994 г.
40. ↑ ^{40,0 40,1 40,2} Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (лучшее из худшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
41. ↑ Иллюстрация — Церопегия амплиата (Ceropegia ampliata, так называемый «condom plant»). Десятилетнее оранжерейное растение в цвету. Фотография была опубликована на стр.8 интервью «Не современная не музыка».
42. ↑ Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 214 г.
43. ↑ Иллюстрация — Глиняная канопа с головой Анубиса, датировка не точная (Limestone, jackal headed canopic jar, Egyptian, 2000BC to 10).
44. ↑ Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание), стр.1/1а.
45. ↑ Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус. «Два Процесса» или книга без-права-переписки. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г. — изд.первое, 568 стр.
46. ↑ В.А.Екимовский. Автомонография (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
47. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X velusiana (Эхинопсис Х велузиа́на X-54 Hybr.Selection-2001, forma «nana calva») — цветущее пятилетнее растение (из второго поколения гибридов), посев 2001 года, клон-C, размер кактуса ~ 57 мм., диаметр цветка ~ 105 мм., а его высота ~ 130 мм. (фото: Юр.Ханон, 2 июня 2007 года)
48. ↑ Иллюстрация — Echinopsis X araliana (Эхинопсис Х аралиа́на) — цветущее растение почти четырёхлетнего возраста (из первого поколения), посев 2003 года, клон-А (фото: Юр.Ханон, июнь 2007 года)

• Walther Haage, «Das praktische Kakteenbuch in Farben». — Bёrlin; Neumann Verlag, 1961-1970 г. — 286 pag. (издание пятое)
• Г.Г.Вольский, «Простая колючка кактуса». — Мосва: журнал «Юный натуралист», №2 за 1976 г.
• В.М.Дьяконов, Н.И.Курнаков, «Кактусы и их культура в комнатных условиях», — Лениград: Издательство Ленинградского Государственного Ордена Ленина Университета имени А.А.Жданова, 1953 г.
• Эдгар Лэм, Брайан Лэм, «Кактусы» (перевод с английского, Blandford Press Ltd. 1975 г.) — Мосва: «Мир», 1984 г.
• Ф.Пажоут, Я.Валничек, Р.Шубик, «Кактусы» (издание второе). — Прага: «Праце», 1963 г. — 208 с.
• С.Турдиев, Р.Седых, В.Эрихман, «Кактусы» (издание второе). — Алма-Ата: издательство «Кайнар», 1974 г. — 272 стр.
• Александр Урбан, «Колючее чудо» (книга о кактусах), под рецензией доктора Пажоута. — Братислава: «Веда», издательство Словацкой академии наук, 1983 г. — 336 с.
• Рудольф Шубик, «Кактусы». — Прага: «Артия», 1969 г. — 252 стр.
• Дм.Семёнов, «Кактусы и другие суккуленты в доме и в саду». — Мосва: «Фитон+», 1999 г. — 253 стр.
• Юр.Ханон, «Самые неожиданные растения». — Мосва: журнал «Цветоводство», №1 – 1995 г.
• Т.М.Клевенская, «Суккуленты: неприхотливые комнатные растения». (Цветы дома и в саду). – Мосва: ОЛМА-ПРЕСС, 2001 г.
• Юр.Ханон, «Тезисы одного несостоявшегося доклада». — Мосва: скотина, журнал «Кактусы и другие сухолюбивые растения», №3(29) 2006 г.

• Д.Губин, Юр.Ханон. «Музей Вождей». — Лениград: программа «Монитор» от 8 апреля 1990 г.
• Д.Губин «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интер...вью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
• Юр.Ханон «Музыка эмбрионов» (интервью с Максимом Максимовым). — Лениград: газета «Смена» от 9 мая 1991 г., стр.2
• Юр.Ханон. «Лобзанья пантер и гиен». — Мосва: журнал «Огонёк» №50 за декабрь 1991 г. — стр.21-23
• Юр.Ханон, «Скрябин умер, но дело его живёт» (интервью с Кириллом Шевченко). — Лениград: газета «С...мена» от 13 ноября 1991 г., стр.7
• С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г., стр.11
• Юр.Ханон. «Александр Николаевич (январские тезисы)...» (к 120 годовщине со дня рождения А.Н.Скрябина). — Сан-Перебург: газета «Смена» от 7 января 1992 г. – стр.6 (и последняя)
• Юр.Ханон. «Моя маленькая ханинская скрябиниана». — Мосва: журнал «Место Печати» №2 за 1992 г. — Приложение: к 120-летию со дня рождения А.Н.Скрябина, стр.102-135.
• Юр.Ханон: «Эрик-Альфред-Лесли, совершенно новая глава» (во всех смыслах). — Сан-Перебург: «Ле журналь де Санкт-Петербург», № 4 за 1992 г., стр.7
• Юр.Ханон. «Несколько маленьких грустных слов по поводу годовщины усов» — Сан-Перебург: газета «Смена» от 6 января 1993 г. – стр.7
• Юр.Ханон, «Разговор с психиатром в присутствии увеличенного изображения Скрябина», — Москва: журнал «Место печати», №4 за 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо». — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & изд.«Лики России», 1995 г. — том 1. — 680 с. — 3000 экз.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.

• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть вторая), издание уничтоженное. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & те же Лики России, 2002 г. — 840 стр.
• «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 836 стр.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Санкта-Перебурга: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
• Юр.Ханон «Русский Шумахер» (роман’с без слова). — Центр Средней Музыки, Сана-Перебур (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Савояры царя Авгия» (третий конденсат). — Сана-Перебур, Центр Средней Музыки, (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Альфонс, которого не было» (или книга в пред’последнем смысле слова). — Сан-Перебург: (ЦСМ. 2011 г.) Центр Средней Музыки & Лики России, 2013 г. — 544 стр.
• Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание). — 121 стр.
• Юр.Ханон, «Мусорная книга» (в трёх томах). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 191-202-221 гг. (внутреннее издание)
• Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (интервью). — Мосва: жернал «Современная музыка», №1 за 2011 г. — стр.2-12
• «Ханон Парад Алле» (или малое приложение к большому прибору). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2011 г.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Мы не свинина» (малая ботаническая энциклопедия). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус «Два Процесса» (или книга без права переписки). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г. — 624 стр.
• Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Не бейтесь в истерике» (или бейтесь в припадке). Третий сборник (второго мусора). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
• Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
• Л.А.Латынин, Юр.Ханон. «Два Гримёра» (роман’с пятью приложениями). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2014 г.
• Юр.Ханон «Книга без листьев» (или первая попытка сказать несказуемое). — Сан-Перебург, Центр Средней Музыки, 2014 г.

• Юр.Ханон, «ПАР» (роман-автограф). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2015 г.
• Юр.Ханон «Неизданное и сожжённое» (на’всегда потерянная книга о на’всегда потерянном). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2015 г.
• Юр.Ханон «Животное. Человек. Инвалид» (или три последних гвоздя). — Санта-Перебура: Центр Средней Музыки, 2016-bis.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (двух...томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
• Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле. «Последний рассказ» (или надгробие гения). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2017 г.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Через Трубачей» (или опыт сквозного пре...следования). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2019 г.
• Юр.Ханон, Эр.Сати. «Малая аркёйская книга» (или скрытый каталог школы иезуитов). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2021 г.
• С а в о я р о в ы : после слов ^ie. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2023 г.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (издание второе, углýбленное и ухýдшенное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2025 г.