Воспоминания задним числом (Вениамин Смотров)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
Эрик Сати. Юрий Ханон.        
         « Воспоминания Задним Числом »
автор (ы) :  Вениамин Смотров         
             &Юр.Ханон [комм. 1]
« Воспоминания задним числом » « Воспоминания задним числом » в артефактах

Ханóграф : Портал
ES.png


Содержание



Вениамин Смотров

Эрик Сати   Юрий Ханон
« Воспоминания Задним Числом »
                              ( е...динственная ре-цензия ) [комм. 2]


...позором для отечественного музыковедения было практически полное игнорирование личности гениального Эрика...
этот Эрик (задним числом) [1]

П

озором для отечественного музыковедения[комм. 3] было практически полное — за исключением одной довольно краткой и весьма ангажированной работы Г.Филенко[2][комм. 4] — игнорирование личности гениального Эрика Альфреда Лесли Сати (1866-1925), великого композитора и властителя умов.[комм. 5] — Ведь без Сати не было бы и Дебюсси (в значительной мере), и Равеля, и композиторов «Шестёрки», и Анри Соге (со’товарищи),[комм. 6] и испанского классика Федерико Момпу, и Мортона Фелдмана, и Говарда Скемптона, и кое-чего из Джона Кейджа, и музыки ambient, и самой идеи музыкального сопровождения рекламных роликов (хотя в это трудно поверить), и поп-минимализма (типа Яна Тирсена или Вима Мертенса).[комм. 7] — Это, если говорить только о влиянии, не заостряя внимание конкретно на самой музыке эксцентричного (экстремального) француза.[комм. 8]

    Столь странное небрежение профессионального сообщества к бесспорно крупнейшей фигуре способно навести даже на дерзкие мысли о мести схоластиков музыканту, что был олицетворением бунта против всякого академизма и клановости. Когда вся история музыки буквально зиждется на «школах», Сати провозглашал: «Школы Сати не существует! И если бы она существовала, я был бы первым её противником» (так, впрочем, и происходило: едва только за Сати начинали плестись другие композиторы, пытающиеся подражать его манере, как тот мгновенно менял курс, разворачиваясь на 180 плюс-минус градусов).[комм. 9] Это прямо-таки подрыв самих основ! Поэтому, чем попытаться объяснить феномен и загадку Сати, легче обвинить его в непрофессионализме («не доучился в консерватории»; «не написал ни одного крупного сочинения» — вот исходные апрельские тезисы любого критика Сати)[3] и в очередной раз погрузиться в какую-нибудь из нетленных (дряблых) прелюдий Дебюсси (что обычно и делается): там тепло, уютно, предсказуемо и безопасно. Заметим вскользь, что острый на язык в своих рецензиях Дебюсси, в собственной музыке оказывался на удивление беззубым,[комм. 10] тогда как у Сати дебюссистская пропасть между словом и делом превратилась в зимнюю канавку: между публичным именованием критика Ж.Пуэга «немузыкальной ж-п...» и сар’кастическими (в последнем слове только полученное нами несколько десятилетий назад благородное воспитание удерживает от озорного желания сделать рокировку между второй и третьей буквами) выпадами в адрес навязшей в ушах парижского слушателя музыки Шопена, представленными в «Засушенных эмбрионах» для фортепиано, нет смыслового диссонанса: в данном отношении Сати отличает, несомненно, бόльшая мировоззренческая цельность.[комм. 11]

...экземпляр из опоздавшего на три года типографского тиража книги...
первая книга Эрика (вид сбоку) [1]

    Одним словом, любая мало-мальски значимая работа на русском языке о Сати сейчас на вес, предположим, платины (или любой другой сколько-нибудь ценной субстанции).[комм. 12] Тем более та, которая представлена в настоящей рецензии — подкупающее, прежде всего, толщиной (а речь идёт об объёме, превышающем шесть сотен страниц)[комм. 13] литературное изыскание Юрия Ханона (он же экс’ Юрий Феликсович Ханин, он же Соловьёв-Савояров, — един, так сказать, в трёх лицах)[4] «Воспоминания задним числом». Впрочем, точное название труда, сразу повергающее читателя в недоумение, звучит так: «Эрик Сати. Юрий Ханон. Воспоминания задним числом».[5] Где тут автор? И в каких отношениях находятся знакомый, хотя бы по фамилии, Сати и этот малознаменитый для широких кругов Ханон? И не тот ли это Ханон, что «пианист-виртуоз» Ганон, который писал этюды? Тот — Шарль Луи, скончавшийся в 1900 году, на самой заре ужасного века, — вполне мог бы сгодиться Эрику Альфреду Лесли в соавторы. Но <увы, совсем> не тот, хотя и тоже в некоторой мере пианист и komponist.

    Итак, написанная как бы в соавторстве респондента и реципиента (умные люди рекомендуют здесь использовать более простые слова: «исследуемого» и «исследователя» соответственно), но от лица респондента книга являет собой странный жанр (о чём автор и пытается несколько путано, в свойственной ему затуманивающей манере и используя элементы техники лжи и обмана,[6] сказать в предисловии). Что перед нами? Документальное исследование? В некоторой степени — да, так как есть документальная основа: цитаты из писем,[комм. 14] рисунки (практически не имея возможности проверить, мы вынуждены верить в достоверность источников автору на́ слово);[комм. 15] указатель имён в конце тома (достаточно ироничный, если присмотреться внимательно: так, например, Бетховен в нём — Людвиг вон,[комм. 16] Михаил Савояров на указанных страницах в тексте вообще не фигурирует,[7][комм. 17] а французский композитор Андре Блох указан как «якобы композитор»).[8] Но есть ли примеры, когда бы документальная биография («жизнь некоего мистера „Х“ в материалах и документах») писалась от первого лица? Может быть, это — художественная литература, и это роман, написанный от первого лица? Но тогда как быть с тем же указателем имен? Может — это так называемый fan fiction («фанфик») — культурный объект (литературный опус), созданный поклонником («фанатом») на базе существующей художественной реальности (литературного или кинематографического произведения)? Да, это ещё ближе, но здесь речь не идёт о продолжении или переизложении какого-либо отдельного произведения искусства. Может быть, наконец, фолк-хистори? Тоже возможно: претензия на научность, очевидные присочинения. Но, по большому счёту, тоже нет, потому как нет ревизионизма, разоблачительства, и — опять же, нестандартная форма подачи. Загадку за загадкой предъявляет нам книга Ханона, и тут, быть может, уместнее всего вспомнить фразу Л.Андриссена из предисловия к его книге о Стравинском, написанной в соавторстве с Э.Шёнбергером: «Самое интересное — чем эта книга не является».[9][комм. 18]

...практически идентичные по квази-старинному оформлению, эти две книги Ханона являют собой некую дилогию повествований о себе и двух других композиторах, и должны, как видится, рассматриваться в совокупности...
первый том того же (вид сбоку) [10]

    Если всё же попытаться разобраться в смысле такого жанрового своеобразия, то нужно откатиться назад,[11]:641 в 1995 год,[комм. 19] когда в том же издательстве с поэтично-благочестивым названием «Лики России» была выпущена первая ненаучно-фантастическая поэма (каждый волен выбирать жанр сам) Ханона-Соловьёва-Савоярова, в девичестве Ханина — «Скрябин как лицо».[12][комм. 20] Она написана как рассказ от первого лица о дружбе композитора Юрия Ханона с его «современником» Александром Скрябиным.[комм. 21] Нелишним будет упомянуть, что личность («лицо») Скрябина нередко оказывается объектом мистификаций (интересующихся пошлём, например, к роману тоже, кстати, петербургского писателя Э.Дворкина «Государство и светомузыка»).[13][комм. 22] Практически идентичные по квази-старинному оформлению — формату, толщине, иллюстрированными факсимиле из рукописей форзацами, переплёту (твёрдый, составной, с тканевым корешком и золотым тиснением), эти две книги Ханона являют собой некую дилогию повествований о себе и двух других композиторах, и должны, как видится, рассматриваться в совокупности.[комм. 23] Оформление книг, а также компьютерный набор и вёрстка сделаны автором, так что это в полной мере авторский продукт, своего рода идеальный (типографский) DIY («Do It Yourself» — «Сделай сам»).[14] Маленький тираж делает книги сразу после выхода библиографической редкостью,[комм. 24] что позволяет счастливым обладателям данных фолиантов чувствовать себя принадлежащими к кругу избранных (автор настоящей рецензии, кстати, в их число не попал).[комм. 25]

    Смотря на эти две работы как на цикл, можно заметить некоторую причинно-следственную связь: в первой книге герои её Скрябин и Ханон были близки и дружны, но не были тождественны (Скрябин являлся неким альтер-эго Ханона), ко второй книге с «автором» (или «героем», «Ю.Ханоном»; кавычки употребляются, чтобы не делать знак полного тождества между реальным человеком и «сценическим образом» Ю.Х.) произошло то, что в психологии называется «вымещением» — переориентацией с одного объекта на другой (Ю.Ханон как отдельный персонаж перестал существовать).[15] Или (что, может быть, точнее) — «диссоциативное расстройство идентичности» — литературное расщепление личности («Ханона» и «Скрябина») перешло в собирание (слияние) двух альтер эго в одно новое («Ханон» и «Сати» без отчётливой конкретизации), как оно случилось с героем известного кафкианского фильма Дэвида Кроненберга «Муха», — это если пытаться понять логику литературных произведений. Надо сказать, что Ханон как лицо действительно имеет гораздо большее сходство с Эриком Сати, чем с кем-либо из наших типичных современников (что и порождает правомерность осуществлённого слияния). Ханон столь же антисистемный, маргинальный, желчный, со склонностью к старомодным аксессуарам в одежде,[комм. 26] а в музыке скрывающий всё душевное от любопытных глаз за маской насмешливости и нигилизма художник, что и Сати; личность таинственная и будоражащая сознание. Сейчас больше таких и нет, пожалуй. А раньше встречались, изредка. (Вот Эрик Сати, например). Живой анахронизм, одним словом. Или, точнее, анархо’низм. Человек, <прямо> противопоставивший себя всему музыкантскому сообществу,[комм. 27] продемонстрировавший и доказавший свою самодостаточность. Музыкант, чей образ незримо присутствует в интеллектуальном климате Петербурга, но чья музыка не звучит, а сам он — словно Петрушка Стравинского, где-то в тени, с крыши балаганчика, свысока — смотрит с немым (впрочем, не всегда немым) укором на всё это копошение беспозвоночных из группы первичноротых, называемое современной петербургской композицией...[комм. 28]

    «Воспоминания» (задним числом) делятся на восемь глав, обозначающих начало какого-либо временного отрезка, окаймлённых авторскими предисловием и послесловием, которые так и названы: «Прежде всего»; «После всего» (они датированы 2008 годом). Каждая из глав имеет подзаголовок: «Разговаривая о себе», что несомненная правда.[комм. 29] В начале главы идут воспоминания и размышления (это как бы авто’биографический раздел), затем — письма или иные документы (фрагменты газетных статей, заметки, рисунки), комментирующиеся от первого лица. Каждая глава, включая вводную, начинается словами «Меня зовут (или как крайний вариант: «Меня звали...» — В.С.) Эрик-Альфред Лесли Сати...», словно это первая глава, или — новая серия из сериала, и нужно вновь рассказать о действующих лицах (в первой главе заглавная фраза заканчивается ироническим оборотом «...как и всех остальных», — это подлинная шутка Сати).[5]:14[комм. 30]

...при чтении книги прежде всего бросается в глаза перегруженность текста: оный отягчён большим количеством длинных предложений с обилием сложных оборотов, уточнений, синонимов...
предварительное издание [16]

    При чтении книги прежде всего бросается в глаза перегруженность текста: оный отягчён большим количеством длинных предложений с обилием сложных оборотов, уточнений, синонимов. Такое ощущение, что автор намеренно усложняет текст, чтобы «пробирание» по нему было подобно тяжёлому пешему проходу через джунгли, когда для того, чтобы сделать следующий шаг, нужно траву, лианы, ветви прорубать мачете.[комм. 31] Читатель постоянно «буксует», возвращается к уже описанным фактам, нехотя наталкивается на одни и те же словосочетания или одни и те же, но переизложенные мысли. Нужно быть действительно сильно заинтересованным, чтобы дочитать текст и охватить его (впрочем, читателю ещё в предисловии предусмотрительно рекомендуется отложить книгу в сторону). «Воспоминания» (задним числом) — <отнюдь> не чтиво, которое можно небрежно пролистать между остановками в метро или ненавязчиво пробежать глазами за чашечкой кофе (оттопырив мизинец). Автор всячески пытается оградить свою книгу от поверхностного читателя. Когда-то подобным образом поступал французский (!) философ Р.Генон — он намеренно усложнял свой язык,[комм. 32] чтобы неподготовленный читатель в его текстах не мог разобраться. Впрочем, это типичный приём, использовавшийся и в истории музыки: композиторы часто прибегали к возведению текстов своих музыкальных произведений до уровня трансцендентной технической сложности для того, чтобы отсеять непрофессионалов.[комм. 33]

    Второй отличительной особенностью литературного стиля Ханона — а мы можем говорить о стиле хотя бы на основании двух книг и нескольких эссе, опубликованных в середине 90-х годов под заголовком «Тусклые беседы», — является обильное вкрапление интонаций разговорной речи (но нарочито выспренной и старомодной) в письменную. В «Воспоминаниях задним числом» это выражается, в частности, в количестве многоточий (которые у автора венчаются запятыми, вот так: «...,»).[17][комм. 34] В середине ХХ века эксперименты такого рода с языком проводил ещё один находящийся ad marginem (как Сати и Ханон) великий французский (!) писатель и misanthrope (как Сати и Ханон) Луи-Фердинанд Селин, который выработал ярко индивидуальную манеру письма, тоже создающую впечатление правдивой передачи разговорной речи (у Селина такое письмо чаще всего представляет образ монолога, ведущегося на повышенных тонах), усеяв текст многоточиями и восклицательными знаками. Количество черновиков Селина говорит о том, что это было плодом усиленной и кропотливой работы, а не импровизации, и язык «выводился» искусственно.[комм. 35]

    Манерность вступительных описаний, комментариев к письмам сочетается со странноватым юмором Сати в документах и складывается в текст, состоящий из хронологически, но не по смысловому признаку связанных между собой отрывков, обрывков, ошмёток, балансирует на грани парадокса, мизантропических идей «авторов» и едкого сарказма, заставляя вспоминать то «телеграфно-шизофренический стиль» Воннегута, то Хармса, то разного рода «записки сумасшедших», так многообразно представленные в отечественной литературе.[18][комм. 36] Попутно с этим, текст насыщен многочисленными отсылками, квази-цитатами и аллюзиями, выдающими в авторе тонкого постмодерниста начала XXI века: напр., «Моя маленькая Монмартриана» (аллюзия на название рассказа Венедикта Ерофеева «Моя маленькая Лениниана»), «что за гадость этот Кальвадос» («...какая гадость эта ваша заливная рыба», — к/ф «Ирония судьбы», оф корс).[комм. 37]

...в книгах о Дебюсси или Равеле либо умалчивают и едва упоминают Эрика, либо откровенно принижают его реальное участие в истории и голове каждого из этих композиторов...
Сати и Дебюсси (1910) [19]

    Особняком стоит послесловие, в котором Ю.Ханон говорит уже о собственных мотивах, побудивших написать книгу, и о некоторых эпизодах своей биографии, как может показаться на первый взгляд (так как, по его собственным словам, «читая эту книгу — вы ни в чём не можете быть уверены»).[5]:634 Не без сожаления Ханон говорит, что «до сих пор ещё приходится “доказывать” среди профессионалов, что Сати “тоже” композитор, “тоже” великий, а не просто умалишённый»,[5]:638 очень точно он говорит и о «внесистемности» Сати и об инерции (самое страшное слово для мира музыки. Что такое инерция, и как она убивает живое искусство, легче всего объяснить хотя бы держа перед собой афишу филармонии...).[комм. 38] Точны также и его размышления о посмертной судьбе неудобных для общества художников и людях, наживающихся за их счёт, и весьма уместны сетования автора на то, что в книгах о Дебюсси или Равеле «либо умалчивают и едва упоминают Эрика, либо откровенно принижают его реальное участие в истории и голове каждого из этих композиторов».[5]:642 Ханон приходит к выводу о том, что именно внесистемность Сати и послужила «профессионалам» поводом, чтобы поставить Сати в качестве одного из «изгоев» истории музыки, отведя ему роль малозначительного шута. И мы склонны с этим полностью согласиться. Как забавно: даже десятилетия спустя после похорон, Сати всё ещё будто бы опасен для академического сообщества. Это ли не доказательство его исключительности?..[комм. 39] Шёнберг — мёртв, как известно (любезный читатель помнит, что об этом сообщил Буле’з),[комм. 40] а Сати — получается — нет?.. «Живее всех живых». Как его коллега Ленин-гриб...[комм. 41] (Сати — член коммунистической партии с 1920).

    В послесловии меняется язык, становясь публицистическим, жёстким и грубым: «...как свежее дерьмо» (да-да, ровно таким он и становится),[5]:633 «в качестве приращения задницы»,[5]:634 «ублюдки кланового сознания»[5]:643 и подобные им словосочетания входят в диссонанс с заявленным стилем (туда же можно отнести и «добродушные» наставления читателям: «...сидите молча, если хватит способностей хотя бы на этот скромный поступок»).[5]:639 — Впервые ироничную стилизацию сменяет местами совершенно гневливый монолог одинокого и непо́нятого человека в твёрдом ороговевшем футляре, каким был Сати, каким является и Ханон.[комм. 42] Выделим рефренное словосочетание, выведенное в заглавие: «после всего», за 21 страницу оно повторяется не менее 27 раз (это похоже на... «Виселицу» Равеля),[комм. 43] не считая «вариационные проведения» («важнее всего», «после этого», «после жизни»).[20]

...некая фотография Сати, почти открывающая книгу «Воспоминаний Задним Числом»...
и снова этот Эрик [21]

    Парадоксом может прозвучать тезис о том, что «большая часть этой книги написана языком страдания и боли... И если сам Сати не владел этим языком, но зато страдание владело им — полностью»,[5]:645 так как менее всего мы можем представить себе страдающего Сати (в отличие от, например, пародируемых им же Шопена или Шуберта).[комм. 44] Но Сати действительно был разным и непредсказуемым: он бывал и безнадёжно влюблённым, и преданным (это слово имеет два смысла — «преданным кому-либо» и «преданным кем-либо», оба они здесь оказываются правомочны), и страдающим, и вопящим от отчаяния (где-то в глубине души, где никто не видит). То, что он не обнажал интимные стороны на всеобщее обозрение, говорит только об особой хрупкости душевного склада композитора, тщательно оберегающего наиболее сокровенное от самого жестокого существа во всём мире — от другого. По воспоминаниям Э.Журдан-Моранж (получившей, однако, издевательское определение в книге Ханона),[комм. 45] «под циничной оболочкой Сати скрывалась романтика и невысказанная доброта. После его смерти узнали, что по выходным дням он часто гулял с детьми в своём поселке в Аркёйе.[комм. 46] Легко представляешь себе Сати, вооружённого зонтиком, а рядом с ним малыша, сосущего леденец! Он был приятелем молочника и булочника, которые, конечно, не подозревали, что “добрый дедушка” был королём снобистских салонов Парижа».[22][комм. 47] Сати был поистине трагической фигурой, очень крупной и очень объёмной. Недооценённый тогда (кажется, никто из его друзей так и не разглядел масштаб композитора, иначе они не оставляли бы его с такой неуклонностью),[комм. 48] не вполне осознанный и сейчас, постоянно загоняемый в какие-то рамки, в которых ему тесно, что при жизни (чем, как не бегством от рамок были постоянные смены стиля у Сати?..),[комм. 49] что после смерти.

    Можно спорить, получит ли читатель (если заставит себя дочитать, конечно) ясное представление о биографии Сати — так клочками и обрывочно она дана; в некоторой мере это справедливо и в отношении характера, так как образ человека, складывающийся из переведённых писем не вполне соответствует образу, складываемому из «авторских» комментариев и рассказов.[23] Кроме того: скажем ли мы, что этой книгой исчерпаны потребности отечественного музыкознания в изучении Сати? Однозначно, нет.[комм. 50] Но если оценивать книгу как произведение художественное — то критика, подобная приведённой выше, неправомочна — ведь никакой фантазии, никакому вымыслу нельзя отказать в праве на существование в рамках произведения искусства. Если же это — произведение искусства, то тогда справедлива другая критика — касающаяся целесообразности таких размеров и общей напыщенности, одиозности и претенциозности проекта, излишней вычурности языка и т.п...[комм. 51] Итак, мы снова возвращаемся к вопросу: что же это за монстр перед нами? Нечто совершенно значительное или нечто абсолютно невразумительное? Предоставим читателю самому ответить на этот вопрос, но напоследок приведём авторскую оценку: «Вот она, эта книга, да и та — всего лишь воспоминания. Эрик Сати, Юрий Ханон. “Воспоминания задним числом”. Пустой звук. И не более того...»[5]:639 — ...в памяти медленно, как затонувший собор, всплывают последние слова Звездочёта из заключения корсаковского «Золотого петушка»...[24]




...пост...скриптум (из будущего, как кажется)...
спустя семь’ лет

      P.S. ...  <или дополнение> из будущего.[комм. 52]

    Справедливость требует отметить, что за годы, прошедшие с момента написания данной рецензии (порядка семи), русскоязычная библиография Сати пополнилась, по меньшей мере, двумя значимыми наименованиями: это перевод заметок и писем Эрика Сати, а также воспоминаний о нём, осуществлённый блестящим транслятором Валерием Кисловым (которому наши книжные полки обязаны возможностью появления на них ряда литературных — само собой — произведений Жоржа Перека, Раймона Кено, Альфреда Жарри, Пабло Пикассо),[25][комм. 53] и довольно академичная <переводная> монография Мэри Дэвис «Эрик Сати».[26][комм. 54] Уже, кажется, не так позорно? (Нет, всё ещё позорно).[комм. 55] Вместе с тем, за годы, прошедшие с момента написания данной рецензии (порядка семи), ценность «Воспоминаний» (задним числом) обнажилась со всей бесстыдной откровенностью: что ни говори, это действительно крайне своеобразная, сложная и ни на что не похожая книга, которая возвышается над музыковедческими штудиями своей непреходящей литературной ценностью; рассказывая о загадке Сати, приоткрывает тайну Ханона,[комм. 56] а живописуя перипетии в напряжённых отношениях внутри музыкантского сообщества из одной ушедшей уже в безвозвратное прошлое эпохи, создаёт проекцию на современный музыкальный мир, нравы и повадки обитателей которого отнюдь не стали более веротерпимыми и вегетарианскими, а, напротив, только закалились, что твоя сталь.[комм. 57] И тут хочется добавить и ещё что-то, но ведь всё уже <давно> сказано:
... и скорее, чем здесь, — там...[комм. 58]




...примечательные примечания (от автора)

Ханóграф : Портал
MuPo.png

  1. 1,0 1,1 ИллюстрацияЭрик Сати. Поздняя меблировочная фотография времён «музыкальных обоев» (~ 1922-23 год). Национальная библиотека Франции, Париж.
  2. Г.Т.Филенко. «Эрик Сати». — Ленинград: Музыка, 1967 г. Вопросы теории и эстетики музыки. Выпуск 5. стр.100–141
  3. В.И.Ленин. «Апрельские тезисы» (о задачах пролетариата в данной революции, 1917). — Мосва: «Государственное издательство политической литературы», 1969 г.
  4. В точности как и сам Эрик Альфред Лесли Сати...
  5. 5,00 5,01 5,02 5,03 5,04 5,05 5,06 5,07 5,08 5,09 5,10 Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Санта-Перебурга: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
  6. С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г.
  7. Один раз Сати упоминает «кафешантанных певиц, менестрелей и савояров», но в этом случае речь идёт как раз о «савоярах» — савойских трубадурах, бродячих уличных музыкантах (стр.131).
  8. Andre Bloch (1873-1960).
  9. Л.Андриссен, Э.Шёнбергер «Часы Аполлона. Книга о Стравинском». — СПб.: Институт Про арте, Академический проект, 2003 г., стр.11.
  10. ИллюстрацияЮр.Ханон. Обложка книги «Скрябин как лицо», том первый, редакция первая (Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 год). Экземпляр из общего тиража, первый вариант оформления (серый глянцевый балакрон).
  11. Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание первое. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 г. — 680 стр., ISBN 5-87417-026-Х
  12. «Скрябин как лицо» — в «Ликах России». Простое совпадение?..
  13. Э.Дворкин. «Государство и светомузыка», или «Идущие на убыль» (жанр: юмористическая проза). — СПб.: издательство «Амфора», 2002 г.
  14. О генезисе этого вида деятельности любезный читатель мог бы узнать из другой нашей работы «Человечеству осталось одно одиночество. Юрий Ханин и его лица», — в том случае, если бы она когда-либо была опубликована.
  15. Эта тенденция наметилась ещё в «Скрябин как лицо»: «Моей целью всегда было донести Скрябина и его жизнь изнутри, а не так, как она кому-то представляется снизу. А я как раз и знаю его изнутри, ибо Скрябин — это и есть я». (курсив мой — В.С.) — «Скрябин как лицо», стр.10.
  16. ИллюстрацияЮр.Ханон, Эр.Сати. Обложка книги «Воспоминания задним числом» (Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2008 год). Один из кожаных экземпляров книги, сделанных задолго до выхода типо’графского тиража.
  17. Это новый синтаксический элемент: в романе «Скрябин как лицо» он ещё не использовался, и там речевая интонация ограничивалась лексикой.
  18. Знаменательна в этом смысле цитата из монолога Сати-Ханона: «Испа умер в нищете, а я стал королем Лихтенштейна! Тем не менее, я счастлив немедленно сообщить, что всё сказанное здесь – гениально сбылось, невзирая на полное несовпадение с вашей реальностью» (стр.160). — Речь идёт об актёре, певце и поэте Винсенте Испа (Vincent Hyspa, 1865-1938). Примечательно, что в действительности умер он в 1938 году, то есть, через тринадцать лет после смерти самого Эрика Сати).
  19. ИллюстрацияЭрик Сати и Клод Дебюсси у дверей дома Дебюсси (точнее говоря, Эммы Бардак) на улице Булонского Леса в Париже. Весна (вероятно, 15 апреля 1910). Дебюсси как всегда с надутой рожей, кажется, опять чем-то недоволен.
  20. Ровно таким же образом и словосочетание «прежде всего» проходит во вступлении не менее тринадцати раз. <Похоже, что здесь имеет место форма своеобразного рондо.>
  21. Иллюстрация — часть фронтисписа «Воспоминаний Задним Числом»: Эрик Сати, фотография 1898 года (возможно, снимок сделан в Аркёе).
  22. Э.Журдан-Моранж. «Мои друзья музыканты». — М.: «Музыка», 1966 г. — стр.101-102.
  23. В равной степени это относится и к книге «Скрябин как лицо», являющейся импровизацией на тему характера Скрябина и интересную больше с точки зрения автобиографии Ханина (медленно становящегося Ханоном), чем описания жизни Скрябина, или, в более широком смысле, произведения литературного искусства.
  24. Н.А.Римский-Корсаков. «Золотой петушок», небылица в лицах (опера в трёх действиях по сказке А.С.Пушкина). — Мосва: «Музыка», 1977 г. — стр.229
  25. Эрик Сати. «Заметки млекопитающего». — СПб.: издательство «Ивана Лимбаха», 2015 г.
  26. Мэри Э.Дэвис. «Эрик Сати». — М.: «Ад Маргинем», 2017 г.






A p p e n d i x

( ... в виде примечаний и пояснений ... )
...потому я вынужден остановиться и слегка пояснить кое-какие тонкие & тёмные обстоятельства, сопутствовавшие настоящей публикации...
от автора, веро...ятно [1]

  Э

та статья..., какими-то неправдами обнаружившая себя ныне & здесь..., — хотел бы я сказать мелким шрифтом, — вернее сказать, единственная публичная ре-цензия на наши с Эриком «Воспоминания Задним числом», — к моему большому сожалению..., ещё и требует кое-каких пояснений. Особенно теперь, когда её текст уже кончился..., и ниже начинается нечто странное и некрасивое..., вероятно, не лишённое некоторых черт аморальности или (даже) отличной подлости нравов... А потому я вынужден остановиться и слегка пояснить кое-какие тонкие & тёмные обстоятельства, сопутствовавшие настоящей публикации. К примеру: какими путями и почему она всё-таки оказалась здесь (спустя пять, шесть, семь лет после первого источника)..., а также: по какой причине она пребывает здесь в таком странном виде: отчасти, двойном, раздвоенном (снизу) или удвоенном (сверху)..., кроме того, весьма чувствительно отличном от первоначального варианта, какими-то неправдами попавшего в тираж осенью 2011 года.[2]:108 — Разумеется, я не предлагаю (даже врагу) сравнивать два оных текста: тамошний (журнальный) и здешний (ханографический). И тем не менее..., действуя из соображений преимущественно филантропических, намекну кое-о-чём..., как мне представляется, нелишнем.

— Равно как и в точности — напротив.

  И прежде всего, должен сразу расставить все точки над буквами «е», «и» & «у», как это принято в худших домах Лондона.[3] Прошу иметь в виду: данный опыт с рецессивной рецензией (равно как и другие ему подобные) был поставлен с соблюдением всех селекционных правил: ни в 2011 году..., ни даже сегодня я не имею решительно никакого личного знакомства с мсье Смотровым, а также ни разу с ним не встречался (включая случайные столкновения или дорожно-транспортные происшествия). Пожалуй, единственное из известных мне неизвестных уравнения — это его электрический адрес, по которому я испросил его раз...решения разместить (спустя пять, шесть, семь лет) на территории ханóграфа особый вариант его рецензии, уже порядочно подержанной (вторые руки, да ещё и задним числом), «скандал какой»..., как любил говаривать (при жизни) тот самый Шуринька Скрябин.[4]:390 — И здесь, стало быть, укрывается второй пункт кристальной чистоты настоящей страницы: материал опубликован с сугубого разрешения автора..., точнее говоря, обоих авторов (чтобы не повторяться лишний раз). И даже более того..., он был написан специально для такого случая. Удивительное дело..., и это всё сегодня..., говоря сугубо задним числом, спустя пять, шесть, семь лет после его первоначального дето’рождения.

— Равно как и в точности — напротив.

  И всё-таки..., с трудом продираясь сквозь заросли (лишних) слов, хотелось бы знать, наконец: как же это всё произошло. Ну что ж..., пускай так. Уступая желанию просителей..., отвечаю предельно кратко и коротко: «очень просто..., произошло». В ноябре 217 года, собирая материалы для некоей соседней статьи (из уголовного кодекса), я случайно наткнулся (глазами) на сохранившийся у меня текст единственной рецензии на некую книгу (такую же единственную), называть которую по имени мне казалось бы излишним..., тем более — здесь (в её ловком заголовке были, кроме прочих..., намекну на всякий случай, ещё два таких слова: «задним числом»). И вот, я продолжаю: заглянув в искомый текст,[5] буквально первое, что я в нём обнаружил, были такие слова, открывавшие обсуждение: «Позором для отечественного музыковедения...» — Далее следует выразительное многоточие... Потому что (сколько бы ни прошло времени с той давней поры, но) я помнил, что в опубликованном варианте первое слово не было позором (всякий может запросто перейти по ссылке и проверить воочию: а тáк ли это в самом деле)...,[2]:108 тем более сказать, с таким определением я был (бы) вполне согласен. Собственно..., вот, вкратце, и всё — что пред’определило появление рецензии (в её полном..., так сказать, не’оскоплённом цензурой виде) — здесь, на партикулярной & разнузданно свободной странице ханóграфа. Всё остальное — так сказать, не более чем детали: дело техники & договорённости обоих (в смысле обоев, как всегда) авторов настоящей публичной публикации. Как говорится, дело несущественное и вполне частное. А потому так и следует пони...мать, что ниже (сугубо для желающих) я и посвящу некоторое место в точности таким деталям: вполне несущественным и частным.

— Равно как и в точности — напротив.

  Следуя строго по стопам глубоко уважаемых (с..ных) господ-профессионалов, при освещении истории & технологии данного вопроса вернее всего было бы обратиться к документам: в том числе и архивным (и кто бы мог возразить, что этот архив буквально на глазах стареет, с каждым днём становясь всё более архивным и архивным, не говоря уже обо всём остальном). И прежде всего, следовало бы вскрыть частную переписку последних дней декабря 217 года (тем более, что сделать это не столь трудно), в зыбкой надежде отыскать там что-нибудь вразумительное по теме обсуждаемого вопроса. Сказано — сделано... Слово за слово, шаг за шагом, так мы и поступили. И вот что удалось обнаружить при первом же приближении:

...не нужно думать, что это намёк. — Нет, это никакой не намёк: нам невдомёк все ваши намёки...
среднее указание [6]

      Спасибо за готовность, Вениамин <...> Смотрите сами...
      Ваша статья начиналась словами, совершенно точными и справедливыми:
      «Позором для отечественного музыковедения...»[5]
      С каких слов начиналась публикация, я ск(о)ромно умолчу. [2]:108
      Одним словом это называется: клановая цензура (каким бы кланом она не производилась).
      От обоих двух слов на меня повеяло духом равно забытым и блевотным.
      Как Вы знаете, я не только прожил почти бес...цензурно, но и нецензурно...,
      в нескольких поколениях. На моих текстах с 80-х годов внизу стояла пометка:
      «разрешаю публиковать только без изменений в тексте». Санкция к нарушителю
      была немедленной. Именно потому дух этот так остро и ярко я чую за версту.
      Само собой, Вы знаете много больше о том, что пришлось претерпеть Вашей статье
      (этой или другим) & Вам до или после публикации. Потому я и спрашиваю:
      не желали бы Вы опубликовать на моём ресурсе СВОЙ вариант той статьи,
      не претерпевший оскопления от скопцов. Пожалуй, так.
      Это первая половина моего к Вам вопроса, вестимо...
[7]
  Поскольку полученный ответ был сугубо утвердительным (оный адресат не только пожелал опубликовать свою статью в неоскоплённом виде, но и счёл бы для себя подобный поворот сюжета великой честью)...,[8] следом была отправлена и вторая серия марлезонского балета..., говоря точнее, заявленное заранее продолжение предложения (или спрос с того вопроса), которое (как мне кажется) было резонно точно таким же образом почерпнуть из не...посредственной переписки двух подателей сего, чтобы понапрасну не заниматься очередным переизложением евангелия...
      Спасибо на добрых словах & предварительном согласии, Вениамин. Это драго’ценно. <...>
      ...Но именно здесь кроется вторая половина (несомненно, прекраснейшая) моего вопроса.
      Я думаю, не мне Вам ныне толковать, что такое среда и клановые правилы.
      Равно как и ценсура: внутренняя и внешняя, качественная и количественная.
      Я отлично пони...(мать), что даже при написании этого текста Вы были немало скованы:
      и местом назначения, и лицами (рожами) «заказчиков», а также своим статусом.
      Вот потому-то я вынужден спросить: не желаете ли Вы вернуться и пересмотреть свой текст
      сегодня (в условиях полной свободы), чтобы... добавить, изменить, сказать несказанное,
      вытащить наружу умолчанное и т.д. Не рассматривайте моё предложение как обязанность.
      Это — в прямом смысле «ad libitum» (либидо). Возможность, но не долг...[9]

— Равно как и в точности — напротив.

  Как видно, старый (как этот мир), чтобы не сказать древнейший способ профессионалов совать свой нос в чужую переписку и здесь не сделал осечки, давши стопроцентный результат...[10]:23 — Именно тот (неизменно превосходный) результат, который можно видеть здесь и сейчас, посреди этой страницы. Не прошло и недели, как рецензия пяти, шести, семилетней давности вышла из-под стила реставратора, засияв новыми красками. Таким образом, следует понимать, что здесь присутствует текст сразу в двух ипостасях (не считая ещё трёх дополнительных): доку’ментальной и психо’логической. Первая из них: первоначальный авторский документ, впоследствии прошедший через оскопление клановых редакторов. Второй из них: свободная от клановых рамок оценка (и самооценка) автором своего труда и предмета рецензии на дистанции нескольких лет. — Причём (и это я замечу особо) обе из них представляют собой несомненный «позор (не только) отечественного музыковедения», но также и универсальный «человеческий документ» (как любил говаривать тот же Шуринька Скрябин).[4]:474 Пожалуй, в таком виде я определил бы его как несомненный памятник «позора любой клановой цензуре и субординации»... И мало того, что именно из неё (представленной во всех стадиях, от зарождающейся до ослабевавшей), говоря по существу, состоит вообще вся история человеческой культуры, так ещё и список несуществующего (уничтоженного или подавленного ею) многократно превосходит всё, что нам только известно. Упрощая сказанное: кланы вместе с их охранителями уничтожили за время своего существования несравненно больше, чем п(р)опустили (случайно или намеренно) через своё узкое устье. Сделанное ими произрастает из природы человека и, как следствие, не имеет ни оправдания, ни срока давности. — Имя всему этому богатству уже давно названо: не’обязательное зло (во всех его ипостасях), а единственный возможный ответ — надвигающаяся Мистерия (будь то карманная или действительная..., без разницы). Вот почему и публикуемая здесь рецензия, и самая книга, которая её вызвала и, в конечном счёте, обе отдельные жизни, которые сделали и наполнили изнутри эту книгу, раз и навсегда стали «...позором клановому человеку» вместе со всеми его бесконечно повторными прелестями и мелочами времён и нравов urbi et orbi. — Пожалуй, здесь бы я и закончил своё маленькое (не слишком ли маленькое) пояснение.

...кланы вместе с их охранителями уничтожили за время своего существования значительно больше, чем пропустили через своё узкое устье...
вместо напоминания [11]
— Равно как и в точности — напротив.

  Поскольку едва ли не самым драгоценным результатом (в данном случае) стал не только факт тройного диалога, но и внезапно возникшее соответствие, — между прочим, громадная редкость в человеческой среде. Потому что..., да, очень точное начало для предложения..., потому что, прежде всего, сама обсуждаемая здесь книга «Воспоминания задним числом» представляет собою (кроме всего прочего) ещё один «кол в горло» этим придуркам...[12] Прошу прощения, я хотел сказать... не что иное, как вещь в высшей степени не’клановую, вне’клановую и анти’клановую во всех своих проявлениях: как изнутри, так и снаружи. — И вся её история, начиная от опорных линий биографии обеих авторов & кошмаро’подобной историей (попыток) издания, и кончая единственной рецензией, по какой-то нежданной слабости попущенной профессиональным кланом, — короче говоря, почти всё в ней и вокруг неё говорит о том же. — Включая, собственно, даже и эту страницу: пускай не последний, но один из самых ярких артефактов той же застарелой симфонии: то ли экстремальной, то ли веселящей, то ли и вовсе средней..., в худших смыслах этих слов... — Чтобы не заканчивать на «Симфонии Собак», безусловно, самой уместной в данном случае.

— Равно как и в точности — напротив.





...примечательные примечания (от не’автора)

Ханóграф : Портал
MuPo.png

  1. Иллюстрация — фотография слегка задним числом: каноник и композитор Юрий Ханон. Сан-Перебур (дурное место). — Canonic & composer Yuri Khanon, sept-2015, Saint-Petersbourg.
  2. 2,0 2,1 2,2 В.Е.Смотров. Рецензия на книгу: Эрик Сати. Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом». — Сан-Перебур: «Opera Musicologia» (№2(8) за 2011 год), — стр.108-112.
  3. Шарль Боделер. «Эдгар Эллень-Поэ. Северо-американский поэт». — СПб.: «Пантеон» (№9 за 1852 г.)
  4. 4,0 4,1 Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание второе. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2009 г. — 680 стр.
  5. 5,0 5,1 В.Е.Смотров. Рецензия на книгу: Эрик Сати. Юрий Ханон. «Воспоминания задним числом» (первоначальный вариант текста, до редакторского оскопления). — Сан-Перебур, сент.2011 г.
  6. ИллюстрацияЮр.Ханон, зарисовка со сцены, (назовём её условно: «Пара ангелов») выполненная 24 ноября 1998 года (до и) после премьеры балета «Средний Дуэт» в Мариинском театре (тушь, акрил, картон). Фрагмент: якобы «Белый ангел» — правая половина эскиза.
  7. Юр.Ханон. «Souvenirs antidatés», письменное письмо В.Е.Смотрову от 27 дкбря 217. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  8. В.Е.Смотров. «Souvenirs antidatés», ответное письмо от 27 дкбря 217. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  9. Юр.Ханон. «Souvenirs antidatés», письменное письмо В.Е.Смотрову от 28 дкбря 217. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
  10. Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было». — Сана-Петербур: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
  11. ИллюстрацияЮр.Ханон, oc.70 «Веселящая Симфония» (в двух частях). Экстерьер: два куска обложки фолианта симфонии (в кожаном переплёте) и первые 20 листов партитуры, предварительно вырванные из того же переплёта. — СПб.: Центр Средней Музыки, 1999-2000 г. (внутреннее издание). Интерьер: подготовка к первому (последнему) исполнению «Веселящей Симфонии».
  12. Александр Блок. Собрание сочинений в шести томах. — Л.: «Художественная литература», 1982 г. — том 5, стр.247




...один из (главных) авторов этой статьи, вероятно...
привет... от Эрика

  1. Прошу прощения за прямой голос..., но я вынужден. Буквально..., да..., буквально и попросту я вынужден вмешаться, чтобы не утерять драгоценную устойчивость и неделимость духа..., с позволения сказать. Итак, слушайте сюда: я заявляю с предельной определённой определённостью (и такою же неизбежностью) состоявшегося факта: означенное выше авторство (или со-авторство..., если угодно) второго субъекта указано мною сугубо вынужденным образом, чтобы избежать даже малейшей видимости «диссоциативного расстройства идентичности», а также непозволительного (с точки зрения морали и её аналогов) смешивания двух индивидов, существовавших (в своё время) совершенно раздельно и даже, отчасти, сепаратно. — Таким образом, здесь и выше (вплоть до стен мавзолея) следует точно пони...мать, что автором текста ре-цензии (находящейся в верхней части страницы) объявлен некий субъективный субъект (возможно, самозванец), долгие годы скрывающийся под фамилией «В.Смотров», а смутный Ханон — упомянутый ниже и мельче — вовсе не автор текста..., потому что он приложил руку только к тем комментариям, которые находятся н и ж е.
  2. Само собой, приведённого здесь под...заголовка в первоисточнике не было (чистая отсебятина от второго лица). Хотя в данном случае навряд ли можно считать эти два слова под...заголовком. Скорее — простая констатация факта. Или какой-то аргумент, в крайнем случае..., хотя и не вполне ясно — на какой счёт.
  3. «Позором для отечественного...» — более чем уместное (почти зашифрованное по своему тайному тону) начало для рецензии об этой книге..., несомненно, проявившей этот «позор» и ставшей ничуть не меньшим «позором». — Должен ли я ещё раз напоминать, что этой фразы..., первого слова... — не было в опубликованной рецензии (журнал «Opera Musicologia» (№2(8) за 2011 год). Само собой, у «отечественного музыковедения» не могло быть и никогда не было никакого «позора»..., клановый цензор первым делом выбросил это слово. Лично мне в точности не известно, кто из тамошних персон занимался облигатным чирканьем..., если Вениамин мне сообщит, я непременно опубликую это (бес)славное имя. Прямо здесь..., в этом примечании. А если нет..., прочие подробности я повторять не стану. Их несложно найти и прочитать здесь же, в специальном пояснении (сугубо филантропическом)...
  4. Позволю себе небольшое дополнение (весьма идиотского тона и примерно такого же содержания). — Как широко известно в узких кругах, полный список того или иного может составить только господь бог. Вот так получилось и здесь... — Как мне кажется, приведённый в статье перечень «кратких и весьма ангажированных работ» отечественного музыковедения об Эрике Сати не весьма полон. Собирая (в своё время..., о котором и вспоминать не хотелось бы) этот позорный хлам по крохам и крошкам, могу назвать ещё, как минимум, два предмета непреодолимой силы: во-первых, более поздняя книга той же самой Г.Т.Филенко «Французская музыка первой половины ХХ века» (Ленинград: «Музыка», 1983 г.), где Эрику Альфредовичу посвящена отдельная глава, частью нелепая, частью просто дурная, но всё же вполне объёмистая; а также более ранняя работа фундаменталистского мсье Г.Шнеерсона с таким же оригинальным названием «Французская музыка ХХ века». (Мосва: «Музыка», 1964 г.) Там, среди прочего хлама, присутствует глава «Сати и Шестёрка», из которой при желании тоже можно кое-что почерпнуть. Вышедшая в июле 1991 года моя статья «Эрик-Альфред-Лесли» (совершенно новая глава во всех смыслах), само собой, не в счёт. — Несмотря на весьма внушительный объём (в талии и груди), она была весьма серьёзно попорчена, а публикатором выступил, в конце концов, журнал настолько экзотический & маргинальный, что о нём и говорить-то всерьёз зазорно.
    ...великий композитор и властитель умов...
    все признаки Велiчия
  5. «Великого композитора и властителя умов»... — ох, Вениамин. Даже и не знаю, что тут сказать... И как бы это выразиться... помягче. При том, что приведённое «определение» представляет собою, отчасти, завуалированный эпатаж (по отношению к заказчику, вестимо)..., и даже при том, что я (был бы) совершенно согласен с этими утверждениями по сути..., но их слог..., и тон... — Ах, слышал бы это сам «властитель умов», папа-Сати!.. Какая роскошная порка!.. Я заранее потираю руки... («Воспоминания задним числом», стр.612)
  6. Каждый раз всё хочу спросить, да забываю: ну уж ладно, чёрт с ним, с этим смазливым телёнком-Соге..., но каких-таких его со’товарищей Вы имели в виду, Вениамин?.. — Было бы небезынтересно прикоснуться...
  7. Но почему же только «поп-»?.. Всё же, начинать следовало бы с самого́ минимализма, так сказать, вполне ортодоксального (в том числе, кстати, и репетативного)..., как мне видится отсюда. Apropos: вот как раз на эту тему можно было бы и отдельную статью написать. Совершенно очевидно, что это дело не для меня..., с моей-то «обструктивной музыкальностью»... Всё на свете, написанное, сделанное и измышлённое этим «от-вра-ти-ти-ти-тель-ны-м м-м-м-маргиналом» — не в счёт, разумеется. Не верите — спросите у них. Вам любая клановая крыса подтвердит. И ещё даст справку с печатью. Гербовой... Прямо на лоб.
  8. Забавное здесь промелькнуло слово: «француз»..., словно бы в попытке избежать обычной (газетно понимаемой) «тавтологии»... Казалось бы: и правда, какие ещё здесь могут быть сомнения?..., или я хочу сказать, будто бы Эрик Сати когда-то мог считаться не французом?.. А то и совсем напротив, «жителем советского Аркёя». — Отнюдь. Но кем же тогда?.. Прошу прощения. — Ну уж нет. Дудки... И в самом деле, разве можно было бы в здравой памяти (ох..., я от него без ума!.., мамочка!..) назвать Сати — «французом»?.. Наполовину (снизу) нормандец, а на другую (сбоку) — житель какой-то внутренней Скотландии (судя по названию, исключительно животноводческая держава). Особенно пикантно, что обе упомянутых нации — старинные враги французов (чтобы не сказать: рода человеческого). Тем более, этот Сати — вечный протестант..., где бы он ни был, посреди всех на свете. В первом числе — и этих французов, само собой. Может быть, тогда вероисповедание?.. Католик, конечно. Или альбигойский баптист, судя по ситуации. Это уж как повезёт... Дивная картинка вырисовывается. Хм... — Но с другой стороны, почему бы и нет... Хозяин-барин. Так и хочется ответить (самому себе, вестимо) словами подателя сего, точнее говоря, героя сказки..., а ещё вернее, их обоих:
    — Француз ли я?..
    Разумеется... Почему вы полагаете, что человек моего возраста не может быть французом?..
    Хм... Вы меня удивляете... («Воспоминания задним числом», стр.467)
    Впрочем, не всё обязательно так мрачно. И уж во всяком случае, ничуть не продиктовано желанием как-то ущемить или поддеть автора рецензии. Честное слово... Вот те крест!.. Ведь правда же, Эрик...
    — Кто не любит Вагнера – тот не любит и Францию!..
    Вы что, не знаете, что Вагнер был чистокровным французом? – из Ляйпсига... Ну да..., натурально.
    Что, Вы позабыли?.. Неужели?.. Так быстро?.. Вы – уже патриот?.. : там же, стр.467
    ...Вы что, не знаете, что Вагнер был чистокровным французом? – из Ляйпсига... Ну да..., натурально...
    ещё один француз
  9. К слову сказать, указанный способ маневрирования касается всего лишь трёх-пяти лет последнего Сати... В остальную жизнь происходил всего один разворот, значительно более внутренний, касавшийся пресловутого Дебюсси с его узурпированным импрессионизмом. — И ещё одно замечание..., слегка курьёзное, вероятно. Пытаясь себе представить некую неэвклидову геометрию сногсшибательных музыкальных разворотов Эрика-Альфреда-Лесли, я задаю себе вопрос..., впрочем, сугубо схоластический: сколько раз можно развернуться «на 180 плюс-минус градусов», не рискуя в какой-то момент оказаться в точке, где следующий разворот будет уже тавтологически невозможен (синтетически включая в себя все предыдущие позиции). По всей видимости, два-три раза перекрутиться ещё можно, но затем наступает необходимость либо попросту «послать» своих эпигонов-школьников к чертям собачьим, либо разворачивать что-нибудь другое. — Ради сугубой точности придётся добавить..., что именно так, впрочем, и случилось.
  10. Пожалуй, я не стал бы переоценивать «остроту на язык» рецензий означенного господина Дебюсси (он же Monsieur Croche — antidilettante), особенно — на фоне прочей критики тех времён, вообще отличавшейся крайней разнузданностью нравов (и слога). В значительной мере инспирированный общением с Эриком и его примерами многократных проклятий в адрес Сен-Сансов или прочих «просроченных», мсье Крош (клон Дебюсси) появился на добрый десяток лет позже и степень остроты его остроумия (тщательно взвешенного на аптекарских весах) никогда не переходила той важной границы, за которой следует «прощание с кланом» или, тем более, партизанская война на его окраинах.
  11. Смею заметить, что всё-таки «мировоззренческая цельность» здесь играет роль только расцвечивающего фактора или известных «обоев в кабинете префекта». В основе всего, как это ни банально произнести, лежит субстрат: натура & характер каждого рассматриваемого (под микроскопом) индивида. И как раз здесь разница между двумя пресловутыми «друзьями-товарищами» (один из которых, несомненно, был тамбовским волком) налицо. Как говорится, анамнез не спрячешь. Один из них был всё-таки социальным типом (так называемым «профессионалом» и частью клана, несмотря на все свои «несогласия»), а другой — типический пожизненный инвалид, отдельный человек, для которого кланы всегда оставались недоступными, чужими, враждебными — и (в силу того же характера) превращались в естественный объект нападения. — Само собой, этот комментарий нельзя рассматривать как дополнение к рецензии. Только — к (не)пониманию.
  12. Увидев словосочетание «сколько-нибудь ценная субстанция», не могу не удержаться от подъятия шляпы... в знак особого почтения перед рецензентом. Даже если эта шляпа лежит на газоне, прикрывая собою очередную субстанцию..., сколько-нибудь ценную. Ну, например — ту же платину.
  13. «...подкупающее, прежде всего, толщиной» — увы, скорее напротив. Начиная с момента написания книги, затем — её редактуры, оформления, макетирования, затем, тошнотворного поиска возможности издать и, наконец, предстоянием на магазинной полке пред лицем покупателя, всё это ни разу не имело подкупающего действия. Скорее, напротив. — Кстати, автор рецензии не раз сетовал на это обстоятельство, столкнувшись с ним исключительно со своей стороны (в магазине, как я понимаю). В свою очередь, автор (подкупающей) книги был готов скорее вовсе перестать издавать свои труды, чем каким-то образом приспособить их к существующему социальному трафарету.
  14. Прошу прощения, Вениамин. Не «цитаты из писем», но почти вся корреспонденция Сати вошла в эту книгу. Вернее скажем: её мрачное статистическое большинство. Да и то, некоторые ограничения пришлось ввести (наподобие военного положения 1914 года) только по той причине, что «подкупающая толщина» книги в какой-то момент грозила перерасти все возможные пределы, стремясь к бесконечности. — И кроме того, как будет сказано ниже (пояса), примерный размер книги был задан заранее, имея в виду её «первую реинкарнацию» (предварительную).
    ...Хотя наша информация некорректна, мы за неё — не ручаемся...
    несомненный источник
  15. На то и расчёт, между прочим. — Нигде и никогда автор не ставил под сомнение «достоверность источников» своего пухлого труда, равно как и никогда (от начала и до конца книги... и не только её) не скрывал того непреложного факта, что «точность источников с лихвой компенсируется предельной свободой обращения с ними» («Воспоминания задним числом» :стр.8-634). Пожалуй, перещеголять этого отъявленного анархиста мог бы только сам герой торжества, не раз с предельным апломбом заявлявший: «Хотя наша информация некорректна, мы за неё — не ручаемся...»:там же, стр.304 — Ничуть не исключая, впрочем, и дальнейших провокаций на той же почве...
  16. «Бетховен Людвиг вон»... — честно говоря, не вижу в этом даже тени иронии. Простая констатация факта..., и не более того. А что, разве не «вон»?..., — чисто, между нами, Вениамин.
  17. Равно как и два последующих примера не вызывают у меня даже тени улыбки. Ну..., судите сами, в самом-то деле, если было бы нужно, чтобы Михаил Савояров (между прочим, единственный русский фумист!..) «в самом деле фигурировал» в тексте книги, кто бы мог помешать мне в этом деле?.. — Вот именно, что никто. Тем не менее, мне было вполне достаточно того упоминания о мсье Савоярове, которое попустил сам Эрик. То же самое касается и многочисленных Блох, вшей, тараканов и прочей насекомоядной дряни..., по чистой случайности попавшей в тексты писем или статей Сати. Один только факт, что они кусались или раздражали ему всякие места на поверхности тела, совершенно недостаточен, чтобы ещё и называть эту тварь «композиторами», например. — Прошу прощения, кажется, я слегка отвлёкся (на инсектициды).
  18. Крайне странно наблюдать, как (находясь словно бы в начальной стадии гипноза) автор рецензии начинает заниматься каким-то административно-хозяйственным ясновидением, один за другим вытаскивая из своего цилиндра и притягивая (за уши, разумеется) персоны или организации, каждая из которых (невзирая на крайнюю замкнутость автора книги) отметилась своей дивной кляксой в истории вокруг «Воспоминаний задним числом». — Правда сказать, про затрапезного Элмера Шёнбергера, которого мне пришлось послать к чорту как раз в те времена, мне даже и говорить-то лень, по мелочности вопроса. — Ещё одна академическая крыса, благодаря которой в очередной раз не был исполнен наш с Эриком «Успуд» (кретинский балет), провалились в глубокую яму «Убогие ноты в двух частях», а затем были уничтожены ещё две партитуры, которым, впрочем, туда и дорога. Вместе с оным Янсеном, Дриссеном и его с...ным Шёнбергом. — Пароль?.. как всегда, «после всего».:там же, стр.650
  19. Прошу прощения за педантизм..., но 1995 год значится на титуле книги «Скрябин как лицо» только по недоумению. И в самом деле, автору было обещано, что книга выйдёт в означенный срок. Тем не менее, ещё четыре года она оставалась в небрежении, да и осталась бы там навсегда, если бы не некий безвестный заместитель главного редактора «Ликов России». Впрочем, не стану лишний раз повторять эту историю, которая здесь (за углом) и так уже изрядно насидела...
  20. «Скрябин как лицо» — в «Ликах России». Простое совпадение?.., (спросил Вениамин). — Очень уместный вопрос, учитывая рифму, которая здесь налицо. В том-то и дело, что — да, совпадение. Чистейшая случайность, хотя и совсем не случайная (прочитать о которой можно опять же здесь, буквально за углом). По правде говоря, я бы с радостью обошёлся без подобных случайностей. Но увы, уже не получилось...
  21. Прошу прощения, но всё-таки вынужден вставить (в прорезь) свои пять копеек. Понятно, что рецензия не про «Скрябин как лицо». И тем не менее, называть эту книгу историей «дружбы композитора Юрия Ханона с его «современником» Александром Скрябиным», как мне кажется, почти анекдот (или оскорбление..., в зависимости от количества выпитого вчера). Пожалуй, тогда уж было бы уместнее назвать её обычным «плутовским романом». — Само собой, книга совсем не о том (мягко выражаясь). И я не стану теперь вдаваться в подробности..., всего лишь напомнив, что даже здесь кое-кто уже не раз и не два высказ(ыв)ался на эту тему.
    ...ещё один аполог в лучшем стиле дедули-Шумахера...
    аполог или апология
  22. И ещё один мой поклон (с того света) автору рецензии. Честно говоря, ни сам «писатель Э.Дворкин» (подобно композитору Блоху), ни его книга прежде мне были (бы) не знакомы..., если бы не вдумчивый текст Вениамина. Равным образом, только вчера я узнал, какое (питерское) издательство выплюнуло в свет эту книгу, — несомненно, прекраснейшую в своём роде. Результат: ещё один аполог в лучшем стиле дедули-Шумахера. Как показало вскрытие (руками лучшего патологоанатома северной пальмиры), «Скрябин как лицо» и книга Дворкина связаны между собою в точности как причина (по)следствие..., или провокация и компенсация. Единственной причиной тому служит фамилия создателя и (бес)сменного главного редактора издательства «Амфора», конечно («назаров», чтобы далеко не ходить). Не раз упомянутый внутри книги «Скрябин как лицо»,:там же: стр.9-656 этот человек, в своё время, выступил для начала (не)добросовестным заказчиком, а затем, типичным «динамщиком» и, наконец, неудавшимся похоронщиком названного произведения. Только в те времена (амфоры ещё не существовало) он был главным редактором ещё других издательств (сначала «Северо-Запад», крупнейшее в своём роде, а затем — «Азбука»), и без его посильного участия никогда не возникла бы сакраментальная рифма между лицом Скрябина и Ликами России. Кстати сказать, и в истории «Воспоминаний задним числом» господин хороший на раз тоже отметился..., как очередное пустое место. — Впрочем, и об этих толстых обстоятельствах тонкого дела здесь (за соседним углом) написано довольно.
  23. Чистая правда: только не «дилогия», а просто двухтомник. Так бы оно и получилось (без «почти»), если бы упомянутые в сотый раз «Лики России» во время издания «второго тома» не стали в очередной раз экономить и пытаться поймать головастика в мутной воде.
  24. Не совсем точное утверждение. «Маленький тираж книг» в данном случае с лихвой компенсировался двумя другими недостатками: крайне узким кругом их возможных покупателей, а также поистине фантастической дряблостью издательства, которое почти не занималось их распространением, рекламой и продажей. Хотя..., с другой стороны, я (в силу своей испорченности, вероятно) не очень понимаю магического смысла слов «маленький тираж». — «Скрябин как лицо» вышел в 1998-1999 годах числом 3000 + почти три сотни «элитных» кожаных экземпляров. Насколько я могу соврать (по маленькой памяти), купить эту книгу на складе издательства (в пяти минутах ходьбы от консерватории) можно было ещё в 2011 году, во времена написания рецензии. «Воспоминания задним числом» кое-как вылезли из типографии к тому же 2011 году. Их тираж был ровно в десять раз меньше, а бесконечно вялые продажи продолжались лет пять, если не ошибаюсь. — Само собой, автор книг ко всей этой истории был (и остаётся) совершенно непричастен..., кроме почти криминального случая покупки пятидесяти экземпляров книги Сати со склада издательства, которые даже и забрать оттуда не удавалось ещё месяца три. — Дивная история нравов начала XXI века. Почти Бальзак..., по своей крайней занудности. Заранее приношу свои соболезнования покойному и его супруге (если она меня ещё слышит)...
  25. Могу только предполагать, почему «автор настоящей рецензии, кстати, не попал в число» счастливых обладателей данных фолиантов. Не скажу, что мои предположения мне очень сильно нравятся (на просвет). Со своей стороны могу только предложить «автору настоящей рецензии» сомнительное счастье обладания почти семью сотнями означенных страниц резаной бумаги в переплёте (твёрдый, составной, с тканевым корешком и золотым тиснением). Правда, для этого нужно будет, как минимум, выбрать название книги и сообщить мне, как оно выглядит. А затем я посмотрю по сусекам: что там осталось от былого изобилия «ликов и лиц».
    ...со склонностью к старомодным аксессуарам в одежде» (а также маргинальный и желчный, — говоря между прочим)...
    старинным аксессуарам?
  26. «...со склонностью к старомодным аксессуарам в одежде» (а также маргинальный и желчный, — говоря между прочим, но не курсивом) — пожалуй, здесь я не удержался бы (во всяком случае, при жизни) вмешаться в монолог милейшего рецензента со своими обычными глупостями (как говорится, «в духе этих господ»)... И не хотелось бы, да и глупо вмешиваться, конечно, но всё же продолжу, с вашего разрешения. Ах, миль пардон, mon chere, — в конце концов, я уже не раз говорил. И повторю ещё раз: чтó мне кажется безусловно ценным в повседневной практике отношений, так это — чистота опыта. В гомологическом ряду человеческих вариантов она — вне конкуренции. И здесь придётся констатировать: мне удалось достигнуть такой невероятной чистоты, которой, кажется, почти уже не бывает в наше (а также любое другое) время. Причём, я говорю сейчас даже не столько об этой конкретной рецензии (или других в том же духе), сколько о своём собственном положении внутри современного мне социума. — О чём речь?.. Извольте, очень просто. — Прожив последнюю четверть века (срок, однако!) почти идеальным (раком)-отшельником: вне среды, за границами кланов и за пределами общества вообще, вчера и сегодня я достиг почти рафинированного состояния (сахарной головы, к примеру). — Меня (того реального человека, который пишет эти строки) почти никто из моих (им-потенциальных) коллег не знает. Тем более, никто из (предполагаемых) рецензентов (редких, даже редчайших). Все они, если и пишут о моих книгах, то уж во всяком случае: не по найму или заказу..., и даже не по знакомству (или «по-на-дружбе», как часто случается внутри тесных клановых групп), но делают это — исключительно вчистую (поставив это слово с Большой Буквы). Скажем: из личного интереса или по внутренней склонности. Ни на мизинец не зная (и ни разу не увидев перед собою) — того, о ком пишут. Собственно, одним этим всё и сказано. Дальше можно употреблять разные слова: человек-легенда, анекдот, недоразумение, жупел или п...уэг (если угодно). Суть оттого не меняется. И суть эта выражается одним словом: «недо’разумение». — И вот я сижу перед этой рецензией и читаю (в который раз) какие-то слова про себя. Не скажу, чтобы это было слишком увлекательно..., или забавно. Пожалуй, если бы кто-то из моих близких (или чудом уцелевших знакомых) узнали, что я, оказывается, «маргинальный и желчный»..., а также «...со склонностью к старомодным аксессуарам в одежде», их искреннее изумление было бы истинной наградой автору за его дивную фантазию, впрочем, очень похожую на другие такие же. Нужно ли вспоминать, до какой степени свойственны человеческому трафаретному сознанию домыслы про чужого или отсутствующего? Разве (бес)конечные врали́ не вра́ли (в своё-то время) чёрт знает какие небылицы на ординарного профессора, Сашку Скрябина? Или на того же Эрика (вместе с его Альфредом)?.. — Как сейчас помню тихое удивление моего прекрасного визави, Виктора Екимовского, который специально (!) приехал в Питер (март 210), чтобы воочию полюбоваться на это чудо(вище) и его партитуры: и в самом деле, не мистификация ли он сам и то, что про него мелют?.., как и всё на этом свете. И вдруг (при встрече) оказалось, что выдуманный & надуманный «Ханон» находится где-то очень далеко, за сто первым километром от настоящего... — Впрочем, оставим эту тему..., и так уже комментарии превысили все разумные рамки. Всего лишь..., я хотел сказать: это неправда, Вениамин. Как показывает простейшая проверка, я не имею «...склонности к старомодным аксессуарам в одежде», а также не представляю собою «маргинальный и желчный» тип мизантропа (говоря между прочим, но не курсивом). С раннего детства моя позиция проста и прозрачна: если Вы всё это выдумали про меня, так и получите в точности тот предмет, который ждёте получить. «Я занимаюсь провокацией и обманом»..., не так ли. Хотя..., после всего, я тоже мог бы задать несколько вопросов. Слегка неудобных... Или напротив, очень простых и ловких. — Скажите, мой драгоценный человек, общались ли Вы когда-нибудь с Ростроповичем, Курёхиным, Спиваковым, Антоном Адасинским или Лёхой Ратманским, наконец (набор произвольный). Вот ведь, к примеру, тот же Ратманский: прямо скажем, прекрасный тип, нисколько не «маргинальный и желчный». Приятнейший человек, общителен, любезен и обходителен, по уши нормален и комфортен (для своих)... Вдобавок, без малейших признаков мизантропии и прочего отшельничества. — И что?... Смею заметить, именно он имел обаятельную склонность обратиться ко мне с просьбой, а затем — столь же естественно и обятельно — обмануть и кинуть, с большой виртуозностью проявляя небрежение вплоть до прямой подлости в течение битого десятка лет. Да-да..., я ничуть не шучу, так поступил именно он, но совсем не я (желчный и маргинальный тип). И так, с позволения сказать, случалось не раз, не два, и не десять. Не из подобных ли выходок (благодарю покорно) состоит вся моя биография... Прошу прощения за банальность, но подобная «история отношений» с людьми, как минимум, накладывает отпечаток. И даже отдельно взятая (на этой странице) книга («Воспоминания задним числом», если кто поза’был) за историю своего создания насчитает не менее десятка вполне «ратманских» историй: больших и маленьких, крупных и мелких. Нарушение обещаний, контрактов, «недержание» слова и дела, мелкие гадости и большие подлости, хамство за глаза и прелесть в лицо..., в общем, всё как всегда. — Ну..., и как вы полагаете, дорогой Вениамин, оставляет ли осадочек (на характере или поведении) подобная, с позволения сказать, «практика»?.. Само собой, я вовсе не хотел сказать, будто бы Вы солгали или ошиблись. Вполне вероятно, что в каком-то ином (или даже внутреннем) мире я и в самом деле представлял бы собою некое подобие герметического сноба «...со склонностью к старомодным аксессуарам в одежде». Но здесь и сейчас, посреди почти райского изобилия человеческого дерьма..., пардон, материала или субстанции (причём, весьма небрежно оформленной, смею заметить), даже эти вполне безобидные слова — увы, не про меня. Ну..., взглянули бы Вы хоть раз, в чём я хожу посреди их мира (нет, не год и не два года) — десятилетиями. И тогда, пожалуй, я рассказал бы Вам, каков (себе) на самом деле должен выглядеть этот выдуманный в каких-то кулуарах или будуарах «маргинальный и желчный тип мизантропа»..., имеющий совсем другие качества. Например, прямоту. Обязательность. Честность. Щедрость..., ну... и так далее. До стеночки. — Dixi.
  27. Спасибо, Вениамин. Разве только..., я не стал бы говорить (лишнего) о противопоставлении «всему музыкантскому сообществу» (образование беззубое, безголовое, рыхлое и почти абстрактное), но скорее — академии, истеблишменту, в конечном счёте, профессиональному клану. Пожалуй, так было бы точнее.
  28. Отчего же «первично’ротых»?.. Мне-то всегда казалось, что у них (даже во рту, не говоря уже про Пуэга) никакой «первичностью» и не пахнет. Впрочем, не стану попусту настаивать, думаю, мы вполне бы сторговались на каких-нибудь низших..., «вторично’ротых» червях «современной петербургской композиции». Последнее слово звучит особенно приятно: совершенно в духе савояровской живописи. Этакий пейзаж..., с натюрмортом во главе угла...
    ...называемое «современной петербургской композицией»...
    дух... ком’позиции
  29. «Разговаривая о себе» — не только «несомненная правда», но также и всё остальное. Мне кажется, прежде всего, они, эти начала глав и превращают книгу из собрания документов — в единое целое, залитое не только густым соусом, но и каким-то странным клеем, который никак не отмывается.
  30. Спасибо, Вениамин. Признаюсь, меня очень тронуло словосочетание «подлинная шутка». В следующей своей книге я обязательно прибегну к этому приёму, незаслуженно забытому мною. Как-то уже поднадоело шутить в качестве подделки или эрзаца (видимо, всё-таки возраст сказывается, старею..., брат Горацио).
  31. Ваше ощущение нисколько Вас не обмануло. Искомый автор не просто «намеренно усложняет текст» (как сказано..., отчего-то, в настоящем времени & несовершенной форме глагола), но и уже давно & целенаправленно усложнил его до такого состояния, где иной раз и ложку-то провернуть нельзя. Даже на момент написания «Воспоминаний задним числом» подобному стилевому подходу было уже за четверть века. Впрочем, проще всего было бы привести цитату..., на сей раз — из книги «Ницше contra Ханон», работа над которой шла параллельно (до и после) с означенным манускриптом Сати-Ханон. «Многие годы я создавал и оттачивал свой тавтологический стиль: сначала двухэтажный, потом высотный и, наконец, заоблачный, близкий к падению, подобно Пизанской башне, или Вавилонской блуднице... – Ещё одна типичная ложь. На самом деле – не так, всё не так... Тавтология и самоотрицание – вот единственная абсолютная правда, доступная смертному... – Если хочешь, попробуй сказать иначе, чтобы не попасть пальцем в небо...» (Ницше contra Ханон:534). — К слову сказать, рецензент говорит об «усложнении текста» как о факте: мягко и беспристрастно, словно бы оно ему лично никак не помешало. Моя благодарность за этот тон. Однако (замечу голосом постным и равнодушным) именно это фундаментальное (чтобы не сказать: фундаменталистское) свойство языка «Воспоминаний задним числом» стало тем шести’угольным кирпичом, об который спотыкались почти все г.редакторы издательств, в сердцах (раздражённо) отказывавшие в публикации книги. Пожалуй, худшим из примеров подобного рода стала мадам Кравцова (о которой см.ниже), которая своим примерным хамством заслужила у нас с Эриком жёсткую отповедь... почти диетическую.
  32. И не просто «французский (!)», так ещё и «Генон»!.., — ну и компания тут образовалась, как на подбор!.. «Ханон, Ганон, Генон»..., браво-во, Вениамин!.. Пожалуй, я бы и продолжил этот гомологический ряд (от слона до мухи и обратно)..., да вот беда!..., недосуг.
  33. Как мне кажется, намеренное усложнение языка (рассматривая литературу и музыку по отдельности) имеет разную природу & генеалогию..., — особенно если учесть, что языковая «какофония» в музыке XX века стала не только общим местом, но и агрессивным господствующим явлением (читай: клановым), а в литературе — только отдельные течения (вроде дадаизма или экзистантов) рисковали ставить это дело «на поток». — Впрочем, я не настаиваю: поскольку замечание вскользь и совсем не по существу. Или (напротив) по существу, но — не тому́...
  34. Не совсем так, Вениамин, факты цепляются друг за друга немного другим способом... — Главное отличие романа «Скрябин как лицо» состоит только в том, что моя первая книга не была «тотальным» или ста’процентным авторским продуктом. Попросту говоря, в 1994 году мало у кого был свой компьютер (у меня он появился спустя десять лет) и (тем более!) профессиональные программы, позволяющие делать макет. А потому..., автору пришлось мириться с кое-какими прелестями и прочими мелочами жизни в лице «посредников», «энтузиастов» и наёмных специалистов. В частности, текст (с рукописи) набирала некая дама, приятная во всех отношениях (для простоты назовём её редактором). Послесловие от её лица, кстати сказать, имеется в книге. И вот как раз она-то (филолог по обезобразованию) настояла на том, чтобы вот такого: «...,» в тексте не было. Подобная мера показалась ей слишком революционной..., я так понимаю. Что же до автора, то в 1994-1998 году у него было навалено столько проблем с изданием этой книги (не считая ещё и полутора десятков партитур, бывших в работе), что устраивать показательную гражданскую войну (тупо’конечников с остро’конечниками) на почве «...,» не представлялось разумным. — Тем более сказать, в 2009 году я вернулся к тексту «Скрябина как лицо» и вот тогда книга стала тотальной. Впрочем, «второго издания» так никто и не издал, само собой. Приятно вспомнить...
  35. Про язык, который «выводился» искусственно — я уже подтвердил (за себя, не за Селина, вестимо). Всё точно. Этот термитный метод (мне кровно близкий) «выведения» языка при помощи «усиленной и кропотливой работы» в ботанике называется селекцией. Правда, в моём случае он был связан не с количеством черновиков, а с их способом написания (начиная с их экстремальной мелкости и кончая специальным «трёхэтажным» построением).
  36. Бедняга Венсан Испа и в самом деле умирал в крайне прискорбных обстоятельствах: нищий, одинокий, в каком-то грошовом притоне. Увы, для него попросту не нашлось ещё одного графа де Бомона (как для Сати..., тринадцатью годами раньше), чтобы оплатить комнату номер 4 в павильоне Гейне парижского госпиталя Сен-Жозеф..., «невзирая на полное несовпадение с вашей реальностью».
  37. Говоря по правде, я с детства был слишком брезглив..., в том числе, и к массовой культуре. Хотя слуховой опыт — не кукиш, в карман не спрячешь. М-да... — Не решаюсь что-либо возразить на тему к/ф «Ирония судьбы» (не слишком ли «тонкий» этот пост’модернизм!)..., но мне кажется, наши дорогие люди из бани были бы серьёзно удивлены, узнав, что на свете (кроме водки и банных веников) имеется не только какой-то «кальвадос», но ещё и Эрик Сати «поверх всего» советского роскошества. Что же касается «Моей маленькой Ленинианы», то ещё в 1992 г. (задолго до Венечки Ерофеева) приснопамятный журнал «Место Печати» выпустил странный материал под названием «Моя маленькая скрябиниана» (за известным авторством). Честно говоря, эти свои штудии (стилистические) я бы возводил напрямую к первоисточнику (Ильичу), ещё тому беллетристу, поклонником которого я был (и остаюсь) в 1980-е годы. Не говоря уже об известных японско-фашистских предателях советского народа: Бухарине и Троцком. Подытоживая сей ск(о)ромный экзерсис словами нашего кумира: «блоху Вы ущемили, дорогой Вениамин!..»
    ...и что за пакость эта ваша заливная рыба!...
    и всюду одна сплошная рыба
  38. На мой взгляд, указанный путь слишком жестокий..., на грани откровенного садизма. Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, никогда и никому я не посоветовал бы «держать перед собой афишу филармонии». — Что за пакость эта ваша заливная рыба!..
  39. «Это ли не доказательство его исключительности?» — механизм здесь проще простого: стайный, первобытный, племенной. Чужой — всегда мишень для отторжения, осуждения и изгнания. Именно по этой причине слово «исключительность» как нельзя более к месту. Они его исключили из своих. И не только его исключили. Мы здесь исключительно исключительные..., задним числом. Не так ли?..
  40. — А что, Булез ещё жив?.. Кажется, я что-то пропустил..., не слишком важное.
  41. Для тех, кто не помнит: здесь всуе пробежала маленькая ссылка на Сергея Курёхина..., ещё одного из моих непочётных должников. Не могу не почтить этого момента лёгким поднятием шляпы..., впрочем, несуществующей.
  42. Робко возражу автору эссе... Как мне кажется, здесь нет ни малейшего «диссонанса с заявленным стилем». Точно так же, как Сати изрыгает проклятия от лица главы церкви Иисуса-Водителя (себя) в начале книги..., а затем на последней сотне страниц мы внезапно узнаём от него, к примеру, что «Шмит и Равель — два выродка обезьяны без таланта»:там же, стр.494, Чайковский выдержан в жанре «задница, полная холодного дерьма»:там же, стр.648, а сам он (Сати) ужасно болеет и «никак не может перестать блевать, целыми днями»:там же, стр.544, как мне кажется, прояснение авторской позиции представляется (после всего) попросту неизбежным. Особенно, на фоне той прекрасной картины, о которой было сказано абзацем выше (не мною, вестимо). Если в самом деле Эрик Сати «даже десятилетия спустя после похорон всё ещё будто бы опасен для академического сообщества», что же остаётся делать мне?.. Холодная (как в той заднице) констатация факта, — вот и весь сказ. Тем более, если учесть: в какой жуткой уголовно-коррупционной обстановке, вопреки всему и всем, мне приходилось работать над этой книгой. Чистая правда сказана (совсем не вскользь) ещё в начале книги (прежде всего): «Эту книгу, всю, от начала и до конца – я написал в окопе. <...> Я был в окопе, а Сати – в лазарете. И мы оба с ним были – там, благодаря вас...»:там же, стр.12-13 Многажды подтверждённая в начале, середине и конце книги..., как мне кажется, эта запёкшаяся (с кровью и гноем) нить пронизывает весь красно-коричневый переплёт и не приходит ни в какой «диссонанс с заявленным стилем». Впрочем, оставим..., как говорил Альфонс. — Из этой темы всё равно ничего не высосешь...
  43. ...похоже на... «Виселицу» Равеля. — Отдельное стилистическое спасибо за эту фразу, Вениамин. Думаю, не только я, но и Эрик остался бы очень доволен, увидев такой предмет. Очень к месту. Особенно, после автоматического фонаря.
  44. Могу только ещё раз повторить: это важнейший уровень понимания, отсутствие которого имеет почти убийственный характер. И дело здесь вовсе не в том, Вениамин, что «Сати действительно был разным» (этот фрагмент добавлен в текст рецензии позднее, уже в 2018 году..., как ответ на моё запоздалое..., и нежданно проявившее себя замечание, словно бы из далёкого прошлого). Вопрос вопросов заключается в том, что вся жизнь Сати (которого Вы «менее всего можете себе представить страдающим») была выстроена на песке, полностью пропитанном внутренней болью и судорожными реакциями на неё. Именно потому (и ни почему другому) Сати — Настоящий, а его искусство — Большое и Сложное здание сублимированной природы. Могу только повторить: «Сати не владел языком страдания, но зато страдание владело им — полностью». Один из главных «трюков» (как говорил сам Сати) книги «Воспоминания задним числом», один из высочайших её взрывов заключается в том, что я вернул Сати тот язык, который он в себе подавил на всю жизнь. — И когда Вы это поймёте, Вениамин..., когда Вы это ощутите..., как внезапное прозрение про’зрение..., — вот только тогда всё и произойдёт...
  45. Ради порядка могу только вернуться и добавить этой Элен Журдан-Моранж. Редкостная дура (типичная скрипачка, балаболка и, вдобавок, малохольная баба до мозга костей), несколько раз разозлившая Сати до такой степени, что он плюнул с досады, — да и оставил её (и нас) без дивной сюитки «Отплытие на Цитеру». Даже по приведённой ниже цитате, где бабские нелепости навалены одна поверх другой (как трёхэтажный мат), очень легко разглядеть, чтó это была за деревенская фёкла с коромыслом (под видом смычка).
    ...весной и летом 1909 года коньком Эрика стали любимые пешие прогулки-лекции по живописным окрестностям Аркёя, а также и более дальние экскурсии для муниципальных детей...
    награда: вино ч’ести
  46. Почему же только после смерти?.. (очередная скрипочкина чушь). Награждённый серебряной пальмовой ветвью муниципалитета за свою (кратковременную, впрочем) работу в патронажном комитете Аркёй-Кашана, Сати никогда не упускал случая подпустить пару-тройку шпилек по поводу своего «вина славы». И даже поганец-Орик (такой педагог, такой федерал!) несколько раз успел обругать его (печатно и непечатно) аркёйским нотариусом из муниципального совета. Что же касается «невысказанной доброты под циничной оболочкой»..., то я попросту немею комментировать подобные (перловые) перлы. Сказать такое (или написать, тем более) можно было, только накурившись канифоли..., после всего.
  47. Ещё одна малиновая благоглупость: во-первых, почему обязательно «молочник и булочник»..., прям, малый джентль’ментский набор (скорее, там обнаруживал себя маляр или виноторговец..., обои — с мордами и задницами, как у эфиопских гамадрилов). Во-вторых..., а также в-третьих, упомянутые выше олухи (начиная с 1910 года) более-менее знали, кто таков этот Сати (чистое воплощение невысказанной доброты с «циничной оболочкой»)..., — и даже более того, не раз бывали на его парижских концертах. Он сам совал им контрамарки или билеты (и даже по две штуки, к слову сказать)... Ничто так не раздражает, как сюсюкающий тон, которым эта с..ная тётка пачкает своими слюнявыми банальностями человека, заведомо находящегося за пределами её понимания... — Ну что, достаточно? Кажется, программа-минимум по части ругани выполнена. Можно закрыть тему вместе с футляром (от скрипки).
  48. Сугубо между нами, Вениамин... — Это ещё бабушка надвое сказала: кто кого «оставлял». Честно говоря, я даже теряюсь понять: кого Вы имеете в виду персонально?.. Ну..., назовите мне навскидку: кто из так называемых «друзей» в самом деле «оставил» Эрика?.. Со своей стороны, с трудом (и равно с натяжкой) могу наскрести пару-тройку фамилий. А вот кого сам Сати — «оставил» — здесь можно перечислять килограммами.
  49. И снова не совсем так. Как мне видится, «постоянные смены стиля у Сати» имели гораздо более глубокую (психическую) природу, прежде всего, судорожную (как гипер-защита, реакция на боль). Отчасти, я сказал об этом и внутри книги, а затем ещё несколько раз здесь..., в том числе, кстати, в статье о Викторе (а также его «Лунной сонате»), как это ни странно для первого взгляда.
  50. Ну..., Вениамин, здесь вы сами себя перехитрили. — Каков вопрос, таков и ответ: «потребности отечественного музыкознания в изучении Сати» (даже если не придираться к словам) равны нулю. Но главное — не это, конечно. Не вдаваясь в глубины и подробности, книга «Воспоминаний задним числом» попросту не имеет отношения к музыкознанию. Попросту говоря, её предмет и ценность находятся совсем на другом этаже..., чтобы не сказать — это меблированный чердак, куда представители этой древнейшей профессии — ни ногой. И в самом деле, только представить себе: и какое же отношение эта книга имеет к «музыкознанию»? Продолжая начатую цепь аналогий, пожалуй, ничуть не большее, чем эта чортова субретка Жорж Санд — к Шопену..., с позволения сказать.
  51. Судя по всему, автор книги (в моём лице) вообще слабоват умом. Силюсь постичь и не могу: почему «произведение искусства» не может иметь более шестисот страниц?..., и каким образом «размер» переплёта связан с его художественностью?.. Равно как и дальше, искренне заинтересованным оставляет меня определение этой книги как «напыщенной, одиозной и претенциозной?..» Не скажу, чтобы эти оценки меня обидели или задели. Скорее, напротив. — Но крайне печально..., прочитав всю рецензию от корки до корки, внезапно обнаружить себя после всего растерянным, ничего не понявшим..., и с приспущенными штанами, вдобавок.
  52. Пост’скриптум, написанный 4 яваря 2018 года — пять, шесть, семь лет спустя..., подробности о нём можно обнаружить чуть ниже (или выше, в зависимости от положения тела читателя), в том разделе, который отмечен как A p p e n d i x (в виде непримечательных примечаний и пояснений).
    ...и ещё раз спасибо за очередное попадание в человеческую грушу...
    сугубо между нами
  53. И ещё одно спасибо Вениамину за снайперскую точность попаданий: почти как в детскосельском тире на бульваре Киквидзе (неподалёку от улицы Пролет’культа), где я не раз (и не два) стрелял из пневматической винтовки по жестяным грушам и огурцам. Итак, после затрапезной «Амфоры» (вынутой откуда-то со дна, из глубоких отложений, как всегда) прозвучало ещё одно питерское изд(ев)ательство (имени бывшей жены Ивана Лимбаха), выпустившее свою прекрасную подделку (для млекопитающих) задним числом — не только вследствие наших с Эриком «Воспоминаний», но и напрямую — в пику одному из её авторов. И пускай эта история мелочная и давняя, но я не стану заставлять себя сократить её... Даже из чистой брезгливости. Потому что подобные выходки плебеев..., прошу прощения, не имеют срока давности, но зато имеют название..., вполне конкретное. — Для начала отказав в публикации «Воспоминаний задним числом», спустя ещё пару лет главное действующее лицо издательства продолжило с места в карьер свою «карьеру» (в карьере) частным определением: «пока я сижу на этом месте, автор с такой фамилией не будет иметь с её издательством никаких дел». И вообще, она просила бы впредь никогда не произносить в её присутствии сочетания букв, хотя бы отдалённо напоминающих «Ханон». — Казалось бы, что за странное отношение к некоему лицу, которого она ни разу не видела (даже во сне). — Между тем, по вскрытию история оказалась далеко..., прошу прощения..., далеко не столь одномерной: узнав из фрагмента «Воспоминаний задним числом» о существовании автора по имени Эрик Сати (со столь нетривиальными текстами), она затем взяла это дело на кончик карандаша и обратилась к «блестящему транслятору Валерию Кислову», перевод которого (виданный мною, впрочем, только фрагментарно) показался мне сугубо курьёзным..., и не более того. Впрочем, сам ни с одной стороны не являясь переводчиком, не готов не ценить, не оценивать эту работу, кроме как с позиции партикулярной этики. — А вот здесь-то как раз далеко не всё чисто... И чем дальше, тем грязнее, с позволения сказать.
  54. И ещё раз спасибо за очередное попадание в грушу, Вениамин. Порядком утомившись от собственной человеческой комедии, которую я же и принудил себя ломать, напоследок замечу сухо и почти сквозь зубы: московское издательство «Ад Маргинем» также (в своё время) отметилось в истории «Воспоминаний задним числом» (не говоря обо всех прочих), заняв своё (не)почётное место в ряду «просроченных и залежалых». Что за дикая выходка: полностью проигнорировать уникальную книгу-прецедент из первых рук, чтобы спустя шесть лет издать какую-то нормативную переводную бурду шестого ректификата английской отрыжки, да ещё и скот(ланд)ского розлива. — Граждане, требуйте отстоя пены!.. Собственно, вот что значит: клановая среда в (без)действии.
  55. «Нет, всё ещё позорно» — совершенно согласен, Вениамин. Пожалуй, с одною только поправкой... Всё же, совсем не то позорно, что в «российском музыкознании» по-прежнему мало (или маловато) книг, статей и прочих исследований о Сати & «со’товарищи» (как говаривал один мой старый знакомый). Но прежде всего..., да..., прежде всего, не нужно обладать никаким собачьим нюхом, чтобы учуять всё тот же кошмарный запах тления, доносящийся со всех сторон. Само собой, нисколько не изменившимся (с той поры) позором непреодолимой силы наносит от разлагающегося трупа академической музыки. И по-прежнему всеми жалкими остатками искусства заправляют кланы совокупных ничтожеств: номенклатурные старцы и агенты влияния. И по-прежнему к «маленькому кусочку масла», предусмотрительно оставленному на тарелке, тянутся десятки скрюченных пальцев людей от мира сего, живущих только здесь и сегодня. Именно они как и раньше, как и всегда, составляют основной материал современной клановой «культуры», политики и всей жизни: вечные потребители, отложения и сапропель истории. — Вот в чём состоит подлинный позор непреодолимой силы..., — сколько бы книг «об этом Эрике» не вышло из-под тех же мелких рук, привычным жестом отсчитывающих ассигнации или ассигнования. Почти ничего не изменилось за «последние» семь, десять, сто, тысячу лет. — И у меня нет худшего слова для обозначения того обыдневного позора, в котором они привычно существуют (вечно здесь и сейчас): вчера, сегодня и свой срок. Всё дальше и дальше уходя вниз по чёрной аллее. Могу ли я возразить хоть слово: против этого позора?.. Конечно, нет. Поскольку имя ему — человек. Всего лишь человек: «я, он, они», не больше и не меньше. Всякое существо имеет свой маленький предел, компактным образом расположенный внутри, в естественной полости тела... Именно поэтому они снова и снова восклицают с восторгом, показывая пальцем на единственного и далеко не лучшего счастливчика: смотрите, вон гений! — при этом одновременно продолжая отталкивать, теснить и топтать ногами десятки ему подобных::Ницше contra Ханон, стр.246 Эриков, Альфредов или Лесли... — Без малейших различий и различений.
  56. Пожалуй, здесь я (словно бы устыдившись) воздержусь от комментария..., хотя (как мне кажется), между слов рецензента (на всякий случай напомню его инициалы: В.Е.) содержится очевидная натяжка. Насколько я осведомлён, автор книги ни разу не ставил перед собой задачи, «рассказывая о загадке Сати, приоткрывать тайну Ханона». Основной смысл и глубина этой работы находится немного дальше (даже глядя отсюда), чем со’отношение двух (пускай даже особых, эксцентричных и экстремальных) авторов. К тому же сказать, это секрет полы шинели: главный ключ и ответ был продемонстрирован прямо (что в лоб, что по лбу) в сакраментальной главе После всего. Попытавшись умолчать о главном, автор (как ни удерживал себя) всё же не удержался изложить несколько прикладных & прорывных тезисов из своей принципиально новой науки — хомистики — сразу переводящей якобы личную «проблему» Сати или Ханона в самую общую форму одного из главных вопросов психологии и философии: о трагическом соотношении Высокого инвалида (или отдельного человека) с постоянно подавляющей его цивилизацией кланового человека Homo normalis. В данном случае..., в данном... случае..., превозмогая сам себя..., я буквально заставил себя напомнить об этом предмете, даже приняв во внимание тот факт, что (ни один) рецензент словно бы в упор не замечает сказанного и сразу переводит в зону умолчания, говорящую сама за себя лучше любого слова... — Воспользовавшись дурным примером, умолчу, стало быть, и я. — Всё, что мне теперь остаётся после всего: провести небольшую затемняющую ди’версию. Или... хотя бы, привести имитационную цитату из параллельной книги «Ницше contra Ханон»,:246 в которой..., в которой хотя и не обнаруживает себя «ни одного письма Эрика Сати», но зато едва ли не половину всего (свободного) пространства занимает вполне аналогическое (до степени смешения) драматическое отношение & со’отношение между отдельным (отделившимся) лицом и общей массой окружающего его человеческого населения. Словно бы не замечая полное отсутствие лиц и персон... Актуальное всюду и во все времена.
      — И в самом деле, уж не является ли «безрукий Рафаэль» или «умерший в детстве Моцарт» (если понимать это расхожее выражение в самом общем смысле) не каким-то редчайшим исключением, а кошмарным правилом в случае всякого гения? Не слишком ли груб и жесток этот мир для тех, кто пришёл в него один, а не целой толпой? — Говоря иными словами, вполне возможно, что большинство гениев исчезает в безвестности, и даже самые следы их очень скоро растворяются в мутном потоке жизни без малейшего остатка. — Ведь гений, возможно, он вовсе не так редок и исключителен, как об этом принято думать, и люди исключительных способностей появляются на свет в сотни и даже тысячи раз чаще, чем мы об этом узнаём. Но у них слишком нечасто имеются в запасе те необходимые шестьсот когтистых рук, чтобы в нужную минуту успеть прижать к ногтю «счастливый момент», схватить за волосы фортуну, оттаскать судьбу за бороду и зажать в кулаке удачный случай! Увы..., так случается слишком редко — и все эти случаи мы можем буквально пересчитать по пальцам, при том постоянно путая исключительного человека и громкий успех... Именно поэтому мы снова и снова восклицаем с восторгом, показывая пальцем на счастливчика: смотрите, вон гений! — при этом одновременно продолжая отталкивать, теснить и топтать ногами десятки ему подобных...:стр.246
  57. «Сталь»?.., неужели, в самом деле, сталь, драгоценный Вениамин?.. — Ну уж нет, никак не могу поверить, чтобы эта говно’подобная материя, столь блестяще воспетая дядюшкой-Шумахером, кому-то (в своём уме) могла напомнить этот холодный и неподатливый металл. Пожалуй, всё-таки здесь какая-то опечатка... или промашка, по крайней мере. Тем более, сегодня или вчера..., в конце ХХ века..., с его победившим вечным мещанином, потребителем господним, когда даже стальные (прежде) кланы давно уже превратились в сливные бачки или подобие слюно’отсоса. Ну..., на крайний раз картонные или колбасные, ещё куда ни шло. Но стальные..., стальные... — Нет..., не может быть. Не верю... Ведь правда же, Вениамин? — Так и подмывает добавить... напоследок: как видно, и дерьмо тоже «закаляется», иной раз (или по крайней мере, имеет такой вид)... — И всё равно не так. Нет... Здесь мы, как видно, не договорились. — Пока..., по крайней мере. Может быть, ещё лет пять, шесть, семь?..
    ...ценность «Воспоминаний» (задним числом) обнажилась со всей бесстыдной откровенностью...
    со всей бесстыдной откровенностью
  58. Наконец, получив столь причудливым путём малый привет от приснопамятного г.Латынина (через Вениамина Смотрова), я замолчу, словно бы поперхнувшись вишнёвой косточкой. И в самом деле, не слишком ли много сказано?.. Не слишком ли много мусора на пустом месте. Тем более, что они уже давно добились своего: больше ни одной рукописи Сати, больше ни одного стихотворения Савоярова, больше ни одной моей партитуры или книги... — Тишина в группе. Только мусор, мусор поверх всего, сколько ни копай, сколько ни таскай, сколько ни вытаскивай... А значит, что?... время кончилось? — Дело сделано, actum est? Можно облегчённо расслабиться и выпасть из окна куда-то туда, наружу, где уже давным-давно никого и ничего нет?.. Если не пытаться припомнить ещё кое-что. Сказанное напоследок..., почти после всего. — Вместе с тем, за годы, прошедшие с момента написания данной рецензии (порядка семи) ценность «Воспоминаний» (задним числом) обнажилась со всей бесстыдной откровенностью: что ни говори, это действительно крайне своеобразная, сложная и ни на что не похожая книга, которая возвышается над музыковедческими штудиями своей непреходящей литературной ценностью... — Значит, что?.. Всё-таки обнажилась?.. Обнажилась со всей бесстыдной откровенностью?.. Обнажилась... Со всей... Пожалуй, после таких бесстыдных (словно нечаянно обнажившихся) слов рецензента, которые..., которым..., о которых..., и которого, видит бог, я ничуть не инициировал и, тем более, не подменял, — всё остальное с громадной скоростью теряет остатки всякого смысла. Очертания плывут перед мысленным взором и растворяются в клочковатом тумане последних семи лет, а бесстыдные обнажения один за другим, толпясь, застилают глаза. Как внезапно выяснилось, всё было зря: и вчера, и век назад, и давно, и только что, и написанное, и прочитанное..., короче — всё, всё... И, стало быть, читать эту длин-н-н-ную (слишком длинную) сказку могли только полные болваны и болванки..., если я понятно выражаюсь. Пожалуй, здесь им всем и крышка: всеобщая песенка спета... А потому, неловко откланявшись, я поспешно ухожу куда-то за угол, совершенно обескураженный. Кажется, где-то здесь неподалёку лежал мой старый парабеллум, припрятанный ещё в 1923 году... Неужели спёрли?.. — Так простите же меня, мой дорогой мсье Вениамин Смотров, которого я ни разу в жизни не видел, не разговаривал, не пожимал руку и даже не откланивался в коридоре консерватории. Простите же... и примите мою последнюю благодарность..., хотя бы и в форме шляпы. Как внезапно выяснилось, всё сказанное прежде..., выше..., короче говоря, всё предыдущее было не только впустую, но также — зря и мимо кассы. А потому, прошу Вас впредь (и после всего) считать все мои сказанные слова и написанные фразы — чистейшим недоразумением, как и всё в этом маленьком человеческом мире: не только насквозь случайном, но и не бывшем..., — в точности как царствование Иоанна Антоновича или Анны Леопольдовны..., например. Не говоря уже — обо всех остальных.


Лит’ература  ( по...ту...сторонняя )

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

Ханóграф: Портал
EE.png




См. так’же

Ханóграф : Портал
ES.png

Ханóграф : Портал
ESss.png






см. дальше →





Red copyright.png  Все права сохранены.   Red copyright.pngAuteurs : Вн.Смотров & Юр.Ханон.   Red copyright.png   All rights reserved.

* * * эту статью, возможно, и мог бы редактировать или исправлять некий автор.

— Все желающие сделать замечания или дополнения, — могут взять стило и кое-куда донести...

* * * публикуется в...первые : текст, редактура и оф’ормлениеЮр.Хано́н.



«s t y l e t  &   d e s i g n e d   b y   A n n a  t’ H a r o n»