Жак Бенуа-Мешен (Эрик Сати. Лица) — различия между версиями

ж
ак Бенуá-Меше́н, (а если говорить вернее, то Jacques Gabriel Paul Michel Benoist-Méchin, годы жизни: 1901-1983, место рождения и смерти — Париж) — известный парижский композитор, один из (пяти) участников всемерно & всемирно знаменитой «Аркёйской школы», номинально созданной Эриком Сати и Дариусом Мийо весной 1923 года. — Сегодня, спустя ровно сто лет после описываемых событий, когда представляется возможность дать беспристрастную оценку значению и масштабу явлений, не вызывает ни малейших сомнений, что Жак Бенуа-Мешен относится к числу самых крупных и влиятельных музыкальных авторов-новаторов первой половины XX века.
  Да... — Значит, такое..., или примерно такое определение мне пришлось дать вместо первых слов вступления, в сáмом начале этой главы..., исключительно ради краткости и удобо’понимаемости вопроса. При том, что оно..., это краткое определение — не только глубоко ошибочное по сути и содержащее в себе заведомо ложные сведения относительно этого человека (по имени Жак Бенуа-Мешен), но также и заведомо провокационное (читай: фумистическое) по своему намерению и форме. А потому, ради начала разговора, вынужден прерваться (чтобы достать платок и оттереть пот со лба). И разумеется, (я не) прошу прощения за свою выходку, неуместную и неприличную..., — прежде всего, у дам и девиц (лёгкого поведения — особенно).
  А затем..., затем просто и прямо предлагаю всё взвесить, прежде чем браться за эту страницу и продолжать далее в том же духе. Поскольку она очевидным образом — не о музыканте и не о музыке. — Могу это удостоверить и гарантировать со всей надёжностью прямого свидетеля (поскольку я её уже читал). И вообще, честно говоря, я бы и сам затруднился сказать, о чём (или о ком), в конечном счёте, написано это эссе (или jusse, как обронил бы папаша-Сати). Понятное дело, что не об этом Жаке (попросту, как отдельное лицо он не вызывает у меня отдельного интереса), тем более, что первая фамилия у него, как видно, Бенуа, а эти навязчивые типы у меня и так в печёнках сидят, вот уже третий десяток лет.^{[комм. 1]} И тем более, не о его «музыкальных сочинениях» числом меньше десятка, «интерес которых тощ как скелет, но зато плоскость подобна Центральному Плато»,^[3]:569 — как в таких случаях выражался сам Эрик-Альфред-Лесли. И даже, — последнее я добавлю после некоторой паузы..., не о той роли (ради примера), которую Сати всё-таки сыграл в жизни Бенуа-Мешена... И здесь, пожалуй, я поставлю ещё одно отточие.^{[комм. 2]} Оставив главный вопрос — предмета этого текста — в стороне и без ответа. Якобы без ответа...^{[комм. 3]}

— Как и следовало бы сделать на моём месте.

Даже если бы на нём находился кто-нибудь другой.

ж
аль..., и всё-таки, чертовски жаль, в конце концов..., и даже если на всё наплевать, по крайней мере, можно было бы пожалеть из соображений гуманитарного порядка, что этот тип до такой степени мне не интересен, — почти совсем. И даже немного тогó..., слегка отвратен (особенно, в профиль).^{[комм. 4]} Потому что..., всё же не стоило бы столь прямолинейно брезговать явлениями, так сказать, «переходного» порядка.^[6] Окидывая пускай даже и беспристрастным взором сначала его пред’ысторию..., а затем и историю, — сразу же понимаешь, что там, среди мелких складок в нижних юбках двух предыдущих веков очень даже есть, где порыться и чего поискать. И ведь это далеко... не только классические «скелеты в шкафу» (ради них я не стал бы затевать даже сáмого незначительного разговора, само собой).

— И тем более такóго, как здесь...

  Как говорят люди знающие (а я к таковым не отношусь, как широко известно), Жак Габриэль Поль Мишель Бенуа-Мешен родился..., прошу прощения, все они, выше перечисленные родились в Париже в один и тот же день, 1 июля 1901 года (дата достаточно красивая, чтобы далее не продолжать, надеюсь). Семья, несомненно, принадлежала к верхней прослойке тогдашней Франции: типично буржуазная (со старыми связями в политических кругах), с тяжкими потугами на якобы аристократическое происхождение, воспитание и поведение. Отец Жака имел пожизненную слабость демонстрировать хотя и недревний, но зато звучный титул «барона империи» (хотя и не самый почётный, но всё же, вполне сносный), впрочем, на генеалогическом поприще он был слегка самозванцем и немного авантюристом (впрочем, как и его сын).^{[комм. 5]}

  Жак родился через два года после второй женитьбы своего отца. На всю жизнь он остался с комплексом старшего сына в семье, хотя первый ребёнок появился на свет годом раньше него, — мертворождённым.^{[комм. 6]} Его отец по характеру своему во всём соответствовал «баронской» традиции: пытался играть (или хотя бы наигрывать) в первостатейную респектабельность, и одновременно вёл кочевой образ жизни (отчасти, в качестве карьерного дипломата), — несомненно, спекулянт и авантюрист. Как итог совмещения первого со вторым, его сын получил «блестящее»..., излишне разностороннее классическое образование, непременно, включая музыку, беллетристику и несколько европейских языков. Всякий раз (по новому месту службы отца) его определяли в «лучшие» учебные заведения Швейцарии и Великобритании, а затем, после возвращения в Париж — в Эльзасскую школу и, наконец, в лицей Людовика Великого.

  Покончив со средним образованием, юный барон Жак поступил в Сорбонну (и в самом деле, куда же ещё). — Между тем, оставшееся позади детство трудно было назвать безоблачным. С одной стороны, отец вёл шикарный образ жизни «занятого человека», детьми почти не интересовался, общался с ними мало и формально, помаячив где-то на горизонте, короче говоря, имел только силу личного примера. Но что это был за пример! — дипломат, типичный человек света, авантюрист, он постоянно тратил больше, чем имел, чтобы сохранять «лицо» и достигнутый шикарный статус (как следствие, периодические финансовые «кризисы»!...), покупал коллекции антиквариата или китайского искусства (без особого разбору), играл на скачках или с рулетками, устраивал рауты или закатывал концерты, короче, был постоянно озабочен тем, чтобы обеспечивать себе джентльменский набор. Желательно, большой, конечно..., но на крайний случай можно и — средний...

— Яблоко от яблони... Или огурец от огурца (если только не бешеный)...

  К девятнадцати годам Жак Бенуа-Мешен уже вполне оформился в достойного продолжателя дела своего отца. Общительный, шикарный, развесистый, вдобавок, красавчик, пижон, фантазёр, любитель приврать и представиться (в разных лицах, само собой), настоящий интеллигент..., — пардон, интеллектуал, даром что «барон». И при том — очень домашний (ребёнок), типичный любитель письменного стола, не вполне самостоятельный, склонный к долгому чтению или переводу понравившихся ему текстов. Будущий человек искусства, вероятнее всего..., или около искусства, последнее — уж непременно. Очень любил сводить знакомства со свежими знаменитостями: литературными или музыкальными, пользуясь для того любым конструктивным поводом. — С готовностью вызывался помогать, участвовать в побочных проектах и выполнять нужную работу, пускай даже мелкую: редактировать, корректировать, проверять опечатки, вычитывать ошибки... При таком-то комплекте превосходных качеств, да ещё и знавший несколько языков, — в первую голову следовало бы сказать: переводчик, конечно. — Но нет, с его-то уровнем притязаний такое выглядело мелковато, в качестве основной работы конечно. Но для начала, так сказать, ради разгона вполне годилось. Тем более, поначалу Жак Бенуа-Мешен ещё колебался: музыка или литература? — причём, на первых порах, в 1919-1922 году (сразу по окончании войны) перевешивала — всё-таки музыка.^{[комм. 7]}

— Всё-таки, искусство более изящное, рафинированное и закрытое...

Как говорится, не для всякого. Только для избранных.

  Едва ли не лучшим местом для такого взвешивания стал парижский «Дом друзей книги» Адриенн Монье (на самом деле, книжная лавка), удивительным образом открывшийся в разгар войны на рю Одеон и продолжавший работать, даже когда линия фронта установилась совсем рядом с городом, а снаряды рвались прямо на улицах, где попало. Спустя четыре-пять-шесть лет, уже после всего, к ней присоединилась американка Сильвия Бич со своим магазинчиком «Шекспир & С°» — в доме напротив.^[3]:489-490

  Две второстепенные персоны парижского мира, восторженные дамы, ставшие легендой для странного двадцатилетия между’войн. Две книжные лавки стали местом встреч со свежайшими писателями, музыкантами и переводчиками,^{[комм. 8]} у них проходили еженедельные концерты и вечера, Адриенн Монье приводила отборных французов и немцев, Сильвия Бич отвечала за американцев и (реже) англичан, — здесь запросто бывали Марсель Пруст, Андре Жид, Валери Ларбо, Поль Валери, Жак Лакан, Анри Мишо, а с другой стороны (улицы) — Джойс, Генри Миллер, Томас Эллиот, Ман Рэй, Фрэнсис Фицджеральд, Хемингуэй. В 1919 году, после премьеры «Сократа» Сильвия Бич стала верной поклонницей и даже заказчиком Эрика Сати. Только благодаря ей на свет (божий?), наконец, была вытащена история музыкального импрессионизма, четверть века находившаяся в полузакрытом состоянии.^[3]:506 Впрочем, оставим этот пустой разговор, после всего. Он — слишком стар, чтобы из него можно было высосать хоть что-нибудь сто́ящее.

— Только (лишнюю) дюжину слов поперёк горла.

  — Именно здесь, у Адриенн Монье на рю Одеон 7 весной 1920 года Жак Бенуа-Мешен сумел реализовать своё давнее желание: познакомиться с «самим» Эриком Сати, музыка которого уже несколько лет была для него главным ориентиром..., чтобы не сказать: предметом подражания. Для начала, он сам с готовностью вызвался поучаствовать в корректурах первого издания «Сократа», чтобы раздражавшие автора досадные ошибки и опечатки не повторялись при концертном исполнении (а затем и в следующем издании). И даже (с большим воодушевлением) послужил в роли высоко...поставленного «курьера», доставляя ноты к певицам (в пределах Парижа, вестимо).

  Не раз встречаясь с Сати на вечерах Адриенн Монье, наконец, Жак Бенуа-Мешен попросил у него несколько минут внимания для себя лично. Несмотря на очень свободную, экстравагантную и почти эксцентричную манеру себя вести на людях, поначалу поклонник заметно робел в присутствии «дорогого мэтра», — очевидным образом, «учитель» вёл себя значительно въедливее и свободнее, переплюнуть его было непросто..., хотя и хотелось бы.

  Творческая беседа получилась, прямо скажем, не слишком-то выразительной. Сообщив для начала, что он тоже сочиняет музыку и хочет быть композитором, и на всякий случай умолчав про своё сомнительное «баронство», Бенуа-Мешен сыграл Сати пару своих ноктюрнов для фортепиано, — тех, которые считал на тот момент самыми значительными. Посмотрев на «строго нейтральное» название, Сати неопределённо хмыкнул, — только летом прошлого года он сам «внезапно» сделал почти то же самое. Покажи ему кто-нибудь раньше (года на три хотя бы) обложку собственных нот с этаким ублюдочным заголовком «Эрик Сати. Ноктюрны», так и не поверил бы. Просто ноктюрны..., и всё. Безо всякого прилагательного, чтобы как следует приложить этакую дрянь. Ночная музыка... Внешне нейтрально и строго, всё как положено у важных пузатых дядек, коридорных профессоров из консерватории (или академии). Послушав с рассеянным вниманием игру девятнадцатилетнего «тоже композитора», Сати, как всегда, остался ироничен и уклончив, отделавшись странными словечками и несколькими остренькими вопросами «совсем не про то» и маленьким финальным bon mot — исключительно в качестве сюр...приза, утешительного...

  «Ваша музыка немножко грустная... Несомненно, это потому, что вы очень молоды...» — вот и всё (почти), что осталось от той встречи.^[9]:684 «Сказал», называется..., как будто вспомнил кое-что... про самого себя: «Je suis venu au monse très jeune dans un monde très vieux...»^[11] Ну что ж, и на том спасибо, зато останется неплохой сувенир на память, после всего. До конца жизни. — Как говорится, при случае будет о чём вспомнить (пятьдесят лет спустя)...^[12]

  Слава богу, не все..., и далеко не все здесь были неконтактны и экстравагантны до такой степени. Шаг за шагом, Бенуа-Мешен обошёл и познакомил с собой почти всю Шестёрку (совсем недавно объявленную и впрыснутую — с большой помпой).^{[комм. 10]} К счастью, все типы в новом семействе оказались не так заковыристы. Однако самый лучший приём (прямой и безыскусный) и такое же отношение Бенуа-Мешен встретил — у Дариуса Мийо, уже тогда самого близкого к «папе-Сати». Потому, прежде всего, что тот по своему характеру был ровен и доброжелателен по отношению к «молодым музыкантам», хотя и сам далеко ещё не был тридцатилетним. И в самом деле, участие и приём «немножко грустной музыки» в варианте «от Мийо» разительно отличался от Сати. Ничуть не меньше, впрочем, чем они, эти двое различались между собой. Начать хотя бы с того, что Мийо принял молодого барона у себя и беседовал с ним часа полтора, не меньше..., и кончая его письмами, полными интереса и участия самого искреннего.

  Компактная, но весьма отчётливая артистическая колония, сама собой сложившаяся сразу после войны вокруг Сати, стала естественной средой для многих «новых молодых». За самое короткое время четверо из «Шестёрки» сделались для Бенуа-Мешена не только предметом интереса (подражания), но и вполне «его кругом» (и даже двумя кругами), причём, не только музыкальными.

— Но в том числе, общения и — со...общения.

  Пожалуй, если попытаться говорить о музыке Бенуа-Мешена всерьёз, то она — при самом общем впечатлении — вызывает отчётливые ассоциации с аналогичным творчеством Фридриха Ницше: не столько сама музыка, сколько о неё или около неё. В качестве маленького биографического (апокрифического) опыта любопытно перелистать одно оркестровое сочинение, хотя и весьма компактное (в четырёх маленьких частях), но при том — слегка продолжительное. Откладывая, переделывая и снова принимаясь, над ним он «прострадал», тем не менее, почти четыре года (первая часть была написана в 1919 году, остальные три — летом-осенью 1922). Оно носило гордое название «Первая симфоническая сюита (дивертисмент) опус 2», — и состояло из четырёх частей, содержавших в себе иконостас музыкальных симпатий и связей, более чем наглядный. Первая, Увертюра носила посвящение, разумеется, Эрику Сати. Вторая, Пастораль — Луи Дюрею. Третья, Сицилиана (венгерская) с каденцией для флейты и кларнета ad libitum была посвящена Жоржу Орику. И наконец, финал отсылал напрямую к Пуленку (и «даже» с попыткой отразить каждое посвящение на стиле и характере музыки).^[14] Отсутствие посвящения Дариусу Мийо именно в этом опусе было с лихвой компенсировано в других сочинениях самого Жака, но более всего, — ответным оммажем, да ещё и с благодарностью (!), поставленным задним числом при первой парижской публикации «Орестеи» (Эсхила) на либретто Поля Клоделя. Первая часть «Агамемнон», написанная Мийо ещё до войны, в 1913 году, после премьеры 1927 года (неожиданно) оказалась посвящена — Жаку Бенуа-Мешену.^[15] Между прочим, не утеряла она этого посвящения и до сих пор...

— Несмотря ни на что...

  Почти десять лет (закончившихся ровно в 1930 году) отношения с Мийо были для Бенуа-Мешена, пожалуй, самой прочной ниточкой, связывавшей его с музыкальным миром. Причём, работавшей на обе стороны. Мийо не только знакомил своего протеже с музыкантами и понемногу содействовал исполнению сочинений, но и сам пользовался его услугами, и не раз. К примеру, так было в феврале 1921 года, когда Мийо попросил своего юного «cher ami» написать «за него» вступительную статью про намечавшийся в Италии концерт новой музыки. «Я не хотел бы, — уточнял Мийо, — чтобы это сделал кто-то из Шестёрки, потому что это концерт Шестёрки. <...> Мы уезжаем в Рим, Пуленк и я, во вторник», — и просил Бенуа-Мешена поторопиться со статьёй к отъезду.^[7]

  Осенью того же года, затеяв первое исполнение шёнберговского «Лунного Пьеро» в Париже, Мийо снова привлёк Бенуа-Мешена к работе над текстами, на этот раз — ради <обратного> перевода с немецкого, который у него особенно хорош (равно как и английский, вестимо).^{[комм. 11]} К ноябрю большинство стихов было готово, — и в январе 1922 года состоялась премьера, на которую Мийо (вот уж, как нельзя кстати) пригласил приехать ещё одного «очень молодого» композитора из Бордо, написавшего ему восторженное письмо. Сверстник Бенуа-Мешена, родившийся всего на пару месяцев раньше, его имя было — Анри Соге (в девичестве Пупар). К осени того же года, подыскав кое-какую работу, он переехал в Париж. Теперь, кажется, можно было и начинать... И в самом деле, чего дальше тянуть: все были в сборе (не считая собаки, как всегда).

— Не хватало только сущей мелочи.

  Даже и вспоминать не хочется: какой именно!.. Ни шатко ни валко, вот уже второй год пошёл, как Сати (с подачи старика-Мийо) прикидывал устроить небольшой фумистический трюк против надоевшей «Шестёрки»... франков этак на пятнадцать-двадцать, не больше. Дешёвый, но злой (а равно, и напротив). И Мийо, между прочим, сразу согласился ему помочь в этом деле (ни лёгком, ни трудном), — хотя интерес у него, прямо скажем, слегка отличался. Хотя и не сильно (отличался), но всё же — слегка свой у него имелся (интерес)... — Чтобы не говорить слишком долго, мишеней у будущего трюка было сразу несколько. Как зайцев — ничуть не меньше. Для начала, вот главная мишень: пустить дым в нос суетным и суетливым парижским олухам (публике и критикам), которые хватались за любую новинку, какую дрянь им ни подсунь, всё жрали с огоньком, болваны всеядные. Главное, только громче свистнуть, понаписать всякой ерунды про искусство, назвать это очередным «измом» или «группой», — да и втирать очки за милую душу. И сколько такого мусора поналезло за последние пять лет, чисто, — поганки после дождя. Вон, одна «Шестёрка» чего стóит (собственно, о ней и речь). И прежде всего, какой-то Кокто, конечно. С каждым годом Сати раздражал всё больше этот самовлюблённый вертлявый олух и болтун (вдобавок, воришка), который всюду лез и всё портил своей нарциссической рожей. Специалист по рекламе любой грязи, вернее, саморекламе, конечно. — И в музыке смыслит не больше медведя, а всё туда же лезет со своими высоко...парными цидульками. Вот для него-то как раз впору пришлась бы этакая — «анти’шестёрка», чтобы как следует подёргался да попрыгал на тощей заднице. И ещё двум дурачкам: Орику с Пуленком шпильку-другую в штаны вставить. А то расхаживают туда-сюда важные гусаки, известное дело: не просто два дурня, а лучший «кусок Шестёрки».

— И хотелось бы забыть, да не получается...

  Пожалуй, я не стану здесь рисовать (ещё раз) в красках и деталях ехидную историю и пред’ысторию очередной парижской «пятёрки», надуманной и выкуренной на всеобщее обозрение — в пику «шестёрке» и прочим олухам. Не стану — потому (в первую очередь), что у неё и так имеется своё отдельное место, — на лёгком отдалении от Бенуа-Мешена младшего. Напомню только то (немногое), что имело бы к нему прямое отношение... или хотя бы касалось каким-то своим существом. В конце концов, — не я же выдумал всю эту натянутую историю, чтобы попытаться теперь уклониться от её обсуждения.^[17] Всё же не кто-нибудь со стороны, но сам Дариус Мийо, главный инициатор и провокатор появления на свет «Аркёйской школы», спустя полсотни лет (срок, однако), вспоминая об этих временах, отдельно и подробно вспомнил про «барона Бенуа-Мешена», — хотя, между прочим, вполне мог бы и не вспоминать. Во всяком случае, имел для этого достаточно оснований. Более чем достаточно. И тем не менее, в его списке Жак Бенуа-Мешен получил особое третье место, после первых двух, сухих и кратких: «...Чтобы воздать должное Эрику Сати, несколько молодых людей назвали свою группу «Аркёйской школой». Старшим из них был мой давний друг по консерватории Анри Клике (к своей фамилии он добавил фамилию матери и стал называться Клике-Плейель). Его сочинения исполнялись редко, хотя он написал довольно много. Напротив, Роже Дезормьер сочинял очень мало, поскольку бóльшую часть времени посвятил работе с оркестром. Заслуженный дирижёр, он стал исполнителем и адвокатом музыки своих товарищей».

  В отличие от пресловутой шестёрки, номинально слепленной за пару дней на какой-то тощей коленке,^{[комм. 12]} история с аркёйской провокацией всё как-то не ладилась и, в итоге, растянулась не на шутку. Прямо скажем, целых полтора года, — это уже не слишком смешно. И главное, каждый раз появлялись какие-то причины. Уважительные. Не хватало то одного, то другого, — да и Сати всё искал лёгкого повода (по инерции), чтобы устроить публичный акт пускания дыма не просто так, а — эффектно, с оттяжкой.

  Для начала, всё никак не удавалось собрать полноценную колоду: пятёрку молодцов, — ради рифмы... шестёрочной. Вроде бы, меньше пяти... как-то совсем несолидно выглядело, нужно было выискать и набрать «молодых талантов», хотя бы для балласта. Более-менее срослось предприятие только к январю 1922 года, когда Мийо отыскал и выписал к себе курьёзный сюр’приз из Бордо: Анри Соге.^{[комм. 13]} — Именно то, чего поначалу не хватало. Глядя на этого мальчика из провинции, сразу стало понятно — в новой пятёрке он станет гвоздём программы.

— И совсем ещё не ржавым...

  Но затем, как это частенько случается, в новой епархии начались мелкие неурядицы и ещё более мелкие дрязги. То дьяк напьётся, то ладан кончится. Сначала у Соге всё что-то не клеилось, скорее всего, за трудностями угадывались проблемы с родителями и(ли) деньгами, — пришлось долго ждать оказии, пока он переберётся в Париж. Наконец, к занавесу года это долгожданное пришествие состоялось, — но тут вдруг выяснилось, что теперь не хватает уже Бенуа-Мешена, — подошёл естественный срок, его призвали в армию и отправили на запад Германии с одной из оккупационных частей, стоявших в Рейнской области. Значит, снова отложили объявление до весны. — Тем временем, Соге придумал другое название для пятёрки, вернее сказать, не придумал, а почти вычитал — из очередной ругательной статьи в газете, где Сати в который раз насмешливо обозвали «Аркёйским мэтром» (нечто вроде деревенского учителя), который всякого дай бог научит, как правильно музыку сочинять. Ради убедительности Соге принёс газету к Мийо и они между собой решили: назвать новую группу «Аркейской школой». — Таким образом получился своеобразный перевёртыш: карикатурная фраза превратилась в модель жизни артиста.^[9]:1124

  Правда, сам «аркёйский учитель» был не в восторге. Поначалу, услышав про их выдумку, только поморщился, как от зубной боли и махнул рукой: новая торговая марка ему крепко не понравилась. Пожизненно и упрямо, он не терпел никаких школ, с непременным комплектом учителей, менторов, педагогов и, особенно, надзирателей-пионов. А тут пожалуйте: ещё и захолустная, «аркёйская». Впрочем, возражал не слишком сильно, с порога не отверг: что-то в этом всё же зацепило, с оттенком лёгкой дымоватости. И правда, чему там могут научить в Аркёе?.. С тем, значит, постепенно смирился и оставил, за отсутствием лучшего. В конце концов, наплевать. Пускай даже и «школа», ведь там ничему учить — всё одно, не будут. А под каким соусом очки втирать и дым в глаза пускать — особой разницы нет?.. Может быть, так даже и лучше, «с важным видом». В очках. Как учитель из-под арки.

— Немного похоже на «сюр...приз»

  Наконец, тянуть дальше стало уже совсем глупо: пора было ставить точку, пока дело совсем не протухло. К весне 1923 года удалось собрать в кучку и пересчитать поголовье всех будущих школьников (этим делом занимался Мийо, заручившись согласием каждого из них). В конечном счёте богоугодная компания выглядела так, расставленная в том же порядке, как это сделал их «старший» наставник), — впрочем, и Сати обычно перечислял их точно так же, словно бы за каждым было закреплено своё место:^[3]:564,569

► Анри Клике-Плейель (Henri Cliquet-Pleyel), самый старший из них и знакомый с Мийо больше десяти лет, композитор лёгкого и облегчённого свойства;

► Роже Дезормьер (Roger Désormière), второй по старшинству «школьник», бывший флейтист и будущий, в основном, дирижёр, немного сочинявший музыку и делавший оркестровки;

► Жак Бенуа-Мешен (Jacques Benoist-Méchin), известный Сати и Мийо уже три года, почти самый молодой в группе (если бы не Жакоб), условно говоря, более литератор, чем музыкант;

► Макс (или Максим) Жакоб (Maxime-Benjamin Jacob), самое свежее знакомство Мийо (по еврейской линии), подросток семнадцати лет, будущий органист и монах, сочинявший музыку;

► Анри Соге (Henri Sauguet), провинциал на два месяца старше Бенуа-Мешена, пожалуй, единственный из всех оставшийся действительным композитором из всей «Школы Аркёя».

  И вот этой-то блестящей пятёрке нужно было вставить фитиль и поджечь его самым выгодным способом, чтобы они пролетели как метеор по небосклону, а затем упали на грешную парижскую землю и ввинтились в неё наилучшим образом, желательно, не хуже, чем это сделал Кокто тремя годами раньше — с пресловутой шестёркой. И главное, чтобы разбавили навязший в зубах куриный бульон из Орика с Пуленком (двух отступников), сделавшись, например, их конкурентами. Или даже антитезой, если повезёт.

— Итак, задача была ясна. Яснее некуда.

  Вскоре представился вполне сподобный случай: на 14 июня в «Коллеж де Франс» был назначен очередной (седьмой) «Сеанс авангарда», — публичная лекция, главным докладчиком которой значился Эрик Сати. Какая тема?.. И в самом деле, не про шестёрку же ему теперь говорить, после всего!.. Теперь это ему уже не авангард. Скорее напротив. Сразу же Сати решил не слишком утруждать себя тяжеловесным выступлением: какова школа, таков и заход. Сделаем всё понемножку, расслабленно, спустя рукава и(ли) штаны: дёшево и сердито. Для начала — вступительная речь, слегка ироническая, по касательной, почти сбоку; затем впрыскивание небольшого размера, и наконец, лабораторная практика на мышах — нотные примеры в виде компактного концерта фортепианной музыки в исполнении пяти «аркёйских школьников». Мийо выступать на месте не будет, на его долю досталось последующее сопровождение и залп в прессе. Для Сати главная цель будущего анекдота по-прежнему располагалась в зоне задымления, из всех пятерых он принимал всерьёз одного Анри Соге (да и тот пока выглядел телёнком), — все прочие же его только забавляли (это в лучшем случае) или раздражали. Мийо же, хотя и не имел никаких возражений против «шпильки» в пятую точку шестёрки и Кокто, но был настроен значительно более филантропически, — по существу, он просто хотел сделать доброе дело, помочь своим молодым приятелям и симпатичным композиторам занять своё место в музыкальной жизни Парижа. «Jedem das Seine», — как сказал (бы) Бенуа-Мешен.

— В общем, на том и сошлись.

  Дата лекции-концерта была известна ещё в конце апреля, почти за два месяца до события. Обстоятельно и пунктуально, как немец-зануда Мийо договорился со всеми участниками, выбрали у каждого пьесы (и даже пару романсов), самые показательные и не слишком длинные, чтобы не слишком затягивать, не утомлять публику, но выставить «товар лицом» и не «в грязь». Казалось, всё заранее обсудили и предусмотрели. Чтобы всё как по рельсам, без лишних проблем или недо’разумений. И вот тут-то случилась внезапная осечка (первая)..., — кажется, та самая, о которой (не раз) предупреждал дядюшка-Альфонс.^[19]:23

— Которую нельзя ни предусмотреть, ни обсудить заранее.

  Всего за пару дней в Аркёй-Кашан на адрес рю Коши 22 (по месту основного расположения администрации будущей школы) специальным почтовым курьером было доставлено заказное письмо на имя Эрика-Альфреда-Лесли Сати. Открыв его, получатель сначала увидел траурную рамку, а затем, слегка приподняв брови, прочёл примерно следующее: «Дорогой мэтр Эрик Сати. Сложившиеся обстоятельства вынуждают меня с прискорбием сообщить Вам настоящим письмом о скоропостижной смерти известного Вам мсье Жака Бенуа-Мешена. Вследствие только что упомянутого события он уведомляет Вас о своём срочном выходе в отставку без содержания ввиду полной невозможности исполнять взятые на себя обязательства, а равно — и в дальнейшем — участвовать лично или каким-то иным образом в запланированных концертах, лекциях и прочих совместных мероприятиях «Аркёйской школы». Прочитав это уведомление, наверное, Вы удивитесь и скажете: он слишком молод, чтобы умереть. Но я думаю, что никогда ещё молодость не была достаточной причиной для освобождения от смерти. Прошу считать это письмо, полученное Вами, исчерпывающим официальным документом прямого действия, не требующим никаких дополнительных подтверждений. С поклоном, мсье Ж.Бенуа-Мешен. Париж. 11 июня 1923».^{[комм. 14]}

— Вероятно, меня ещё спросят, после всего, и чтó дальше?

— Какова была реакция Сати на эту странную выходку?..

  Очень просто. С одной стороны, хорошего маловато, конечно. «Готовили, готовили и, наконец, малость наготовили». Ничего интересного, обычная осечка старого пистолета, вместо выстрела — щелчок по носу. До лекции-концерта оставалось всего пара дней. Оказывается, наш петух опять зря рылся в известной куче. Прямо на глазах «пятёрка», с такими усилиями набранная буквально «из ничего», превратилась в «четвёрку». Никаких запасных композиторов «про всякий случай» не осталось. А искать достойную замену безвременно погибшему гению за пару дней — слишком уж смелый ход, даже для дымной истории. Хотя..., с другой стороны, ерунда, конечно. Не отменять же лекцию из-за каких-то похорон. Ведь заранее-то никто не объявлял, сколько там учеников..., в этой школе. Может быть, за кулисами выжидают ещё десять. Или даже сто десять, этакий «засадный полк». — А значит, оставим: так тому и быть. К тому же, курьёз, как-никак..., почти анекдот (в нашем полку идиотов прибыло).^[6] Мелочь, а приятно. Сати, вообще любивший оригинальные эксцессы, не мог не оценить этот поступок по достоинству. В конце концов, любой другой на его месте просто не пришёл бы. И не сообщал заранее... «Кажется, это первый раз, когда покойник извещает меня о смерти заказным письмом...»^[9]:685

  Вóт, значит, почему после 14 июня 1923 года в списке имён аркёйских школьников осталось всего четыре (штуки), среди которых редко когда отыщешь Жака Бенуа-Мешена. А сам он в тот памятный день даже не был в Париже.^{[комм. 15]}

ж
ак Бенуá-Меше́н (а если говорить точнее, то Jacques Benoist-Méchin, годы жизни: 1901-1983, место рождения и смерти — Париж) — известный литератор, переводчик, журналист, историк, музыковед, политик и композитор, один из самых убеждённых и последовательных французских фашистов, более всего прославившийся своим (ультра’правым) участием в вишистском коллаборационистском правительстве маршала Петена.

  А впрочем..., оставим эти глупости тем, кого они интересует всерьёз и на самом деле. Это уже лишнее..., — как сказал бы один мой старый, очень старый знакомый.^[22]:350 — Потому что..., соорудив в середине своего эссе ещё одно идиотское по тону типично энциклопедическое определение в адрес Жака Бенуа-Мешена, мне пришлось очевидным образом покривить душой. И всё это — ради вас, исключительно ради вас, «друзья» мои.^[23] При том, что оно..., это определение — не только вполне точное по сути, но и содержит в себе массу лишних сведений по отношению к этому человеку..., а ведь он по всем своим признакам был человеком, это уж очевидный факт, который не взялся бы отрицать даже малый брат мой, Фридрих... И что я могу сказать теперь, после всего?.. — когда остаётся только сидеть, подперев голову двумя руками, и сожалеть, что бедный Эрик, получивший в июне 1923 года документальное свидетельство о смерти Бенуа-Мешена, сам прожил затем — всего два года. Не дотянув в итоге, какой-то, в сущности, мелочи, жалких двух десятков лет до окончания войны..., — я хотел сказать, до окончания уже следующей войны, не только «мировой», как они говорят с известной долей гордости (за себя, конечно), но и, несомненно, красивейшей в своём роде. Потому что (и здесь я ни капли не сомневаюсь), оглянувшись назад, он несомненно испытал бы чувство фанфарической гордости за мировой реванш фумизма над фашизмом.^{[комм. 16]}

— Пускай даже и с таким тяжким запозданием.

  А потому, ради окончания разговора, вынужден снова прерваться (чтобы достать платок и оттереть пот со лба). И разумеется, (я не) прошу прощения за свою очередную выходку, неуместную и неприличную..., — прежде всего, у дам и девиц лёгкого поведения (у последних, как всегда — особенно).
  К сожалению..., к большому сожалению, я вынужден констатировать (ещё один) безрадостный факт: всё у них имеет свои причины. У них..., я сказал, — значит, у тех, кто имеет странное обыкновение жить всерьёз, по-настоящему, так, словно бы у них ничего нет, кроме общепринятых и заранее известных «обстоятельств времени и места действия». Только они, эти пресловутые люди нормы способны, например, начать войну..., именно в силу указанного обстоятельства. — Маленькую, среднюю или даже большую, мировую... И затем, раз начавши, продолжать всё делать так же всерьёз, по-настоящему. И в точности так же они поступают при всех прочих ситуациях своей жизни, каковы бы они ни были, обыденные или особенные: маленькие, средние или даже большие (не говоря уже о мировых). В отличие от фумистов, например, — для которых и тáк всё дым и всё в дыму. Тут и никакой войны не требуется...

— Включая так называемые вопросы жизни и смерти.

  Ровно так же и здесь, в маленькой биографии Бенуа-де-Мешена младшего оказалась своя чёткая линия перехода, внезапно отделившая всё дымное от настоящего. Вернее сказать, в точности наоборот. Как это у них принято. И она, эта линия прошла в точности через 6 мая 1923 года. Чуть более месяца оставалось до торжественной акции пускания дыма в Коллеж де Франс. Когда некий месье Станислас Люсьен Альфред Габриэль Бенуа, имя которого, впрочем, не имеет особенного значения, хотя он сам предпочитал называть себя барон Бенуа-Мешен, совсем ещё не старый человек, нежданно скончался. Буквально, на полуслове.

  — Иной, услышав такое, спросил бы рассеянно: ну и что же из того? — Само собой, ничего. Именно так, после его смерти в мире ровным счётом ничего не переменилось. Что с ним, что без него, картина оставалось почти неотличимой. Очередной пустой человек, обыватель этого мира, ничего особенного не сделавший и не оставивший после себя. Ушёл, оставив на земле только выеденную и выжженную полоску..., взлётную полосу, словно бы и не было его..., никогда. И снова процедить бы с лёгкой усмешкой, сквозь зубы: «отряд не заметил потери бойца...» — Но нет, к сожалению. Поскольку речь здесь идёт о его сыне (имя его уже оглашено), отец которого не только успел промотать всё прежнее состояние, но и сделать массу долгов, оставив семью без средств к существованию. Значит, теперь нужно сводить концы с концами самому: бросить всю прежнюю ерунду и срочно искать работу, настоящую работу, которая кормит: заработок, средства к существованию. — Какое уж тут к чёрту, искусство!..

— Теперь и далее, значит, всё всерьёз. По-настоящему. Как у людей.

  Почти как последнее слово, обернувшись назад на прощание (эпилог, эпитафия?.. на собственной могиле). Без дураков. Как внезапное прояснение, напоследок. Или прощание с самим собой, уже ступившим на дорогу возвращения туда, к настоящему, нормальному человеку, жизни всерьёз, как у них принято. «Дорогой мэтр... С прискорбием сообщаю Вам о скоропостижной смерти мсье Жака Бенуа-Мешена»... Пришлось срочно искать место..., и хорошее место. Между прочим, здесь ничего не было лишним, в дело пошлó всё, между прочим, очень пригодились и высшие связи отца. И светские. И среди больших людей бизнеса. Последнее было особенно ценно. — За пару лет кое-чего удалось добиться, наработать уже свои... собственные связи и тогда..., наконец, вздохнуть немного свободнее. — Почувствовать себя человеком, они говорят.

  Почти три года (с 1925 по 1927) Бенуа-Мешен проработал парижским корреспондентом, для начала..., а затем, вскоре (персональным) представителем крупнейшего американского информационного агентства International News Service. Буквально говоря, это был «ход конём», везение почти невероятное, — поскольку его познакомили сразу и лично, с поличным и наличными — с владельцем компании, фантастическим денежным мешком, газетным магнатом, короче говоря, с самим Рэндольфом Херстом. Поезда Париж-Гавр и пароходы до Нью-Йорка стали будничным маршрутом. Разница в возрасте не помешала личному общению, отношения были прекрасные. Между прочим, Херст очень поддерживал успехи европейских фашистов, особенно итальянских, и велел держать руку на пульсе, регулярно обращаясь к этой теме, на будущее — всё более и более центральной, как он полагал («старая Европа ещё запихнёт пару сигар в задницу нашим придуркам, вот увидишь»).

— Острота и респектабельность Херста была шикарной. Поневоле, хотелось ему подражать.^{[комм. 17]}

  Как раз этим временем при поддержке всё того же Мийо в концертах (между прочим, вместе с некоторыми аркёйскими школьниками) были исполнены кое-какие из прежних сочинений Бенуа-Мешена. А парижское радио в 1926 году транслировало запись его «Первой симфонической сюиты» в переложении для фортепианного дуэта. Судя по косвенным данным, запись была старой, сделанной ещё при первом исполнении в ноябре 1922 года. На первом фортепиано играла неизменная для таких случаев Жанна Мортье, а на втором подыгрывал — сам автор (только четыре года назад). А к концу 1920-х Бенуа-Мешен снова стал понемногу баловаться сочинением музыки, — после пятилетнего перерыва на первую смерть.^{[комм. 19]}

— Впрочем, не слишком много.

  Следующим местом работы (хотя к тому времени работа, слава богу, уже не была для барона главным источником заработка) по какой-то дьявольской усмешке стал парижский еженедельник «Новая Европа» Луизы Вайсс, едва ли не самой яркой суфражистки 1930-х. К этой шикарной даме почти бальзаковских стáтей, вдобавок, любовнице нескольких президентов (Чехии), Бенуа-Мешен, к тому времени уже заработавший репутацию большого и респектабельного радикала, попал, можно сказать, по иронии судьбы..., или (не)чистой игре слов. История их сотрудничества имела все признаки дурного каламбура, поскольку... они обои (и Луиза, и Жак) едва ли не с одинаковой горячностью радели за лозунг «Новой Европы», да вот только одна незадача: эти две европы отличались у них почти как «да» и «нет». Спустя пару-тройку лет, когда до Луизы, наконец, дошло..., пардон, я хотел сказать, — дошли восхищённые отзывы Бенуа-Мешена о мсье Гитлере, он был уволен со стремительностью почти фантастической. И даже более того, здесь само собой напрашивается сравнение, согласно которому стремительность увольнения сторонника «Новой Европы» из «Новой Европы», мягко выражаясь, соответствовала скорее уровню и степени демократичности взглядов увольняемого, чем увольняющего. Стареющая суфражистка и молодой фашист..., определённо, эти двое сыграли свою маленькую партию в перевёртыш, одну из многих в те годы. Ну и конечно же, этот случай, имевший место в начале 1931 года, только придал ускорения движению Бенуа-Мешена к нескрываемо правой стороне парижской улицы.

— Слишком явно, это было уже совсем не рю Одеон...

  Примерно тем же временем датируется и негромкий, но окончательный разрыв с Дариусом Мийо, до которого, наконец, «дошло» примерно то же самое, что и до суфражистки Луизы Вайсс. Впрочем, об этом деле я пока умолчу..., поскольку о нём всё-равно придётся сказать несколько слов — немного ниже того места, где хотелось бы.

  Шаг за шагом, всё ближе и ближе к собственному основанию. В 1932 году парижским издательством Бернара Грассе был выпущен очередной шедевр Бенуа-Мешена, — книга легендарной «нерушимой девицы» Лу Саломе, так и не покорившейся Ницше,^[24] впоследствии — практикующего психоаналитика и любимой ученицы Фрейда. Книга с оригинальным названием «Фридрих Ницше» представляла собой странную помесь мемуаров и умозаключений в переводе Бенуа-Мешена, с его предисловием и комментариями.^[25] Во время работы над ней Бенуа-Мешен специально посетил Лу Саломэ в Гёттингене и имел с ней большую беседу.

  Наконец, говорю я, сделав ещё несколько шагов вдоль тротуара, последним местом работы Бенуа-Мешена стало кресло главного редактора ежедневной (правой) парижской газеты «L’Intransigeant», сидя в котором, он мог уже вполне не выходить из соответствия со своими взглядами, равно прогрессивными и прогрессирующими. С одной стороны, убеждённый фашист и жёсткий антисемит, он оставался «всё-таки» французом, что накладывало определённые ограничения и временами даже имело вид причудливый. Так, со времён оккупационной службы в Рейнской области, Бенуа-Мешен стал пацифистом, неизменно выступая против любой конфронтации, за мирное сближение с Германией. Оно и понятно: после двух последних войн (прусской и мировой), в случае будущего столкновения Франция выглядела почти обречённой. Словно бюы напрямую следуя за взглядами главного редактора, в сентябре 1934 года «L’Intransigeant» опубликовала программное интервью с Адольфом Гитлером, где он полностью подтвердил свои пацифистские намерения, а также «сугубо конструктивно» высказался по вопросам международного сотрудничества, в первую очередь, касаясь Лиги Наций, спорных земель и франко-советского сближения. Красной нитью через интервью проходила мысль, что с Германией при Гитлере иметь дело не только «можно, но и нужно». Интервью было подписано анонимным «специальным корреспондентом», — за которым угадывался сам Бенуа-Мешен. Впрочем, левые утверждали, что это чистой воды пропагандистская фальшивка , а материал был сфабрикован «германским министерством по делам иностранцев».

— С этого момента Бенуа-Мешен определился окончательно.

  Человек прямой и честный (в старом смысле этого слова), он всегда видел особый аристократический шик в таком же прямом и честном выражении своих взглядов. По сути, после прихода к власти немецкой НСДАП барон Бенуа-Мешен сразу же становится одним из самых активных агентов германского влияния в Париже. Прежде всего прочего, он усматривал в Гитлере прямого продолжателя дела Наполеона, близкого его сердцу, — ещё в 1809 году наградившего его прадеда-префекта титулом барона империи, — и приветствует «пришествие» очередного обновителя и объединителя Европы. Сблизившись и, страшно сказать, даже подружившись с Отто Абецем, представителем нацистов и человеком Гитлера в Париже, Бенуа-Мешен первым шагом вступил в возглавляемый им комитет «Франция-Германия» (так называемый орган сближения), принимая горячее участие в его работе и спец-акциях, включая — особые и секретные. Настоящий энтузиаст нацистской идеологии (вдобавок, открытый германофил, свободно владеющий немецким языком), ввиду своей прямоты и аристократической честности он пользовался большим доверием «немецких друзей». В 1936 году, пребывая в искреннем восторге от качества человеческого материала, собравшегося вокруг Жака Дорио, Бенуа-Мешен сразу же, с момента основания вступил (видимо, двумя ногами одновременно) во Французскую народную партию (фашистскую, разумеется): «Без малейших сомнений я утверждаю, что никогда прежде ни одна французская политическая партия не обладала подобным интеллектуальным потенциалом».^[27]

  Пожалуй, самым крупным литературным достижением Бенуа-Мешена стал пятитомный труд под названием «История немецкой армии», который он опубликовал в 1936 году. Эта работа не только имела большой успех, но и сразу же сделалась общепринятым справочником по этому вопросу, в том числе, и для военных. Небезынтересно, что ^доисторический труд Бенуа-Мешена высоко ценил генерал де Голль, который спустя восемь лет (в 1944 году), уже в разгар боевых действий, будучи председателем временного правительства Франции, даже допечатал специальный тираж в несколько сотен экземпляров в качестве учебного пособия для штабных офицеров. Не исключено, что это обстоятельство сыграло немалую роль в истории второй смерти автора книги. Во всяком случае, так видно сегодня, с расстояния почти в сто лет. «...я понял, что сила и красота — два неразделимых явления и что великие эпохи в политике неизменно порождают великие эпохи в искусстве».^[27]

  Уже под занавес банкета, в 1939 году народная партия опубликовала совсем уже неприкрытую и примитивную по назначению агитку Бенуа-Мешена под названием «Прояснения над «Майн кампф». Структура брошюры была предельно проста и более всего напоминала цитатник для вербовки сторонников. Выбирая из первоначального текста знаковые и важные фрагменты, автор тут же комментировал их ради одной благородной цели: чтобы французы отныне правильно понимали настоящие намерения и взгляды фюрера. Красной нитью через всю работу проходила мысль, что Гитлер — поистине уникальная фигура для современной мировой политики. Без ложной лести Бенуа-Мешен называет его «провидцем, решившимся осуществить свою мечту со всем возможным здравомыслием реалистично настроенного государственного деятеля». При этом из числа цитат были заведомо исключены самые яростные выпады будущего фюрера в адрес Франции, а другие подобные высказывания переводчик последовательно смягчал и затушёвывал, одновременно подчеркивая, что Гитлер был всегда настроен не столько против самой Франции, сколько против засилия евреев среди правящей элиты и богатейших людей государства.^[28]

  После начала «странной войны» тридцативосьмилетний Жак Бенуа-Мешен, ещё не достигший возраста «освобождения», был мобилизован как рядовой 2-го класса, и в июне 1940 года закономерно попал в плен, в котором фактически провёл несколько дней. Его свободное владение немецким языком, а затем политические взгляды и связи сразу же вывели его за условную границу общего концлагеря. Для начала ему поручили роль переводчика, а уже в августе 1940, юридически всё ещё «находясь в плену», он возглавил французскую делегацию в Берлин на переговоры о помощи французским военнопленным, вывезенным в Германию. Как сообщили бы газеты, по пути на переговоры делегация не попала под случайно запоздавший обстрел немецкой артиллерии. В результате, никто не погиб и даже не был ранен.

— Пожалуй, здесь бы самое время и закончить эту главу.

  Однако барон Бенуа-Мешен решил немного иначе. Спустя почти три десятка лет в своих мемуарах под симптоматическим названием «Проверено временем», он писал о том выборе, с которым ему пришлось столкнуться в июне 1940 года после капитуляции Франции (сначала перед Германией, а затем — ещё и перед Италией). По его мнению, все возможные варианты сводились к одной краткой фразе: «У побеждённой страны остаётся <единственный> выбор: либо подчиниться завоевателю, либо присоединиться к нему; я выбрал — второе».^[29] Первые полгода после разгрома ушло на постепенную подготовку к формированию органов власти «новой Франции» на том южном огрызке, который Гитлер (на первое время) оставил коллаборационистам маршала Петена. Столицей новой средиземноморской страны стал анекдотический курортный городок Виши, теперь каким-то чудом — оказавший на севере державы. Активнейшее участие в формировании нового правительства принимали члены народной партии. Наконец, 25 февраля 1941 года Бенуа-Мешен получил первое назначение: для начала, он стал генеральным секретарём (читай: главой) администрации Совета министров.^{[комм. 21]}

  Словом и делом Бенуа-Мешен ясно дал понять, чтó именно для него значила словесная формула: «присоединиться» к немецким завоевателям Франции. Его сотрудничество никогда не было пассивным или смиренным, казалось, над ним постоянно витал призрак Бонапарта, глаза его светились аристократическим благородством и административным вдохновением.^{[комм. 22]} Точно так же, как до начала войны, он во всём был горяч, проявлял инициативу, оставался искренним и восторженным соучастником воображаемого гитлеровского плана по объединению и строительству «новой Европы».^{[комм. 23]}

  По-прежнему, Бенуа-Мешен совершал поступки как типичный идеалист (не забывая о расчёте, само собой), человек фантазий и убеждений («он всегда был таким мифоманом!..»), — участвуя в коллаборации с нацистами не по обстоятельствам или принуждению, но как истинный поэт (или, скажем не без усмешки, даже композитор) политики.^[30] Странно сказать, но ведь и там, в среде вишистского правительства большинство коллег-французов считали его излишне прогерманским, и не вполне доверяли ему по этой причине: и здесь он, как истинный инвалид духа, выделялся из общей среды, не мог быть или хотя бы выглядеть «как все».^[6] Прежде всего, «благодаря» этому обстоятельству, Бенуа-Мешен, белая ворона и, вдобавок, штатский среди большинства военных, провёл не слишком-то много времени в окрестностях верхушки петеновского правительства.^[31]

  Его подавляющая репутация германофила и виртуозное владение языком сыграли с ним ещё одну шутку, возможно, даже злую. Не слишком-то желая иметь с ним дело, умеренные коллеги постоянно выдвигали (чтобы не сказать: задвигали) его куда-то ad marginem, за черту отчуждения, подальше от внутри’французских дел, на переднюю линию соприкосновения с немецкими друзьями. «Любишь немцев — вот и давай отсюда подальше, к ним». Собственно, он и не возражал. — В качестве главы правительственной администрации Бенуа-Мешен сопровождал адмирала Дарлана в Берхтесгаден во время исторической встречи с Гитлером 11 мая 1941 года (до начала восточной войны рейха оставалось чуть больше месяца). Основной темой переговоров были французские военные базы в Сирии, которые нужны были Германии для продолжения колониальной войны. Между тем, Бенуа-Мешен имел и свой, отдельный план. И здесь в меру возможностей проявились бонапартовские наклонности барона <будущей> империи: вероятно, он решил, наконец, использовать редкую возможность хоть как-то вмешаться в планы строительства Новой Европы. В самой краткой форме Бенуа-Мешен попытался выдвинуть стратегический план, согласно которому вишистская Франция должна присоединиться к державам Оси, участвуя в качестве полноправного партнера в будущей войне против союзников. В обмен на это, как он надеялся, нацисты смогут в будущем восстановить суверенитет Франции в единой фашистской Европе, где будет господствовать Германия. — Но увы, его предложения были с порога отвергнуты Гитлером как несерьёзные. А если говорить точнее, то фюрер просто отмахнулся от него как от (французской) мухи. Почти с презрением. И даже не принимая в расчёт той (почти) собачьей верности, с которой барон Мешен служил нацистской идее вот уже почти десяток лет. Германия..., Велiкая Германия, которой он так восхищался, не желала делиться «своим» новым единством Европы, — тем более, с таким ничтожным противником-союзником, полностью выскобленным буквально за пару недель. К тому же, теперь, в начале 1941 года союзники как-будто и не требовались, море было по колено и казалось, что весь мир вот-вот упадёт к ногам немцев как перезрелая груша.^{[комм. 24]}

  Вспоминая свою первую неудачу «в верхах» (и слегка затушёвывая личный эффект участия в беседе с фюрером), Жак Бенуа-Мешен писал: «...я надеялся, что Гитлер объединит все континентальные страны, чтобы начать общий штурм сталинской империи. В качестве образца мне виделся Александр Македонский. <...> Разве борьба с большевизмом не была тем общим принципом, который мог даровать нам чувство единого континента?..» — Впрочем, столь скорое фьяско давно выношенных прожектов почему-то не привело к разочарованию Бенуа-Мешена в идеалах нацистского переустройства мира.^[31] Равно как и правительство Петена не планировало отказываться от его услуг: он находился в числе персон, рекомендованных дорогими «немецкими товарищами». 9 июня 1941 года барон был назначен статс-секретарем по франко-германским отношениям при вице-президенте Совета, адмирале Дарлане. В том же месяце Бенуа-Мешен был направлен как специальный посланник в Анкару, чтобы добиться от Турции разрешения о проходе подкрепления в Сирию, где шли активные боевые действия: французский генерал Анри Денц доблестно сражался против несметных полчищ британских захватчиков и прочих ярых проводников политики буржуазного колониализма. А спустя ещё месяц, в июле того же года Бенуа-Мешен сыграл ведущую роль в разработке условий франко-японских разделительных линий в Индокитае (так называемое соглашение Дарлана-Като).

  Занимая с лета 1941 года должность уполномоченного поверенного от правительства в банке Вормс, Бенуа-Мешен всеми доступными ему методами лоббировал интересы влиятельной группы партийных технократов ультра-коллаборационистов, которые поставили задачу и на разных уровнях добивались включения Франции в будущее руководство Новой Европы. К весне 1942 года, когда обострились проблемы с принудительной отправкой французской рабочей силы в Германию, Жак Бенуа-Мешен взялся также за создание особого ведомства, которое должно было заниматься всем комплексом вопросов, включая посильную защиту прав ост’арбайтеров.

— Всё только в рамках возможного, разумеется.

  Поговаривали, что поначалу «барон империи» способствовал возвращению к власти старого Пьера Лаваля, штатского (и ещё довоенного) премьер-министра, указ о назначении которого Петен подписал 18 апреля 1942 года. Между тем, первые результаты воцарения нового премьера оказались не слишком обнадёживающими. Не слишком доверяя французским нацистам, ветхозаветный Лаваль был озабочен, прежде всего, контролем над правительством и упрочением личного влияния, раз за разом назначая на министерские посты проверенных людей из «славного прошлого». Будучи человеком партии (и лично «товарища Обеца»), Бенуа-Мешен к их числу не относился. К тому же, он со всей возможной прямотой продолжал занимать по всем вопросам «принципиальную» позицию, в согласии со своим пониманием концепции единой Европы. Несколько прямых столкновений с Лавалем, которого раздражало постоянно видеть барона бревном на дороге к любым переговорам с немцами, а также нарастающие разногласия по поводу новой системы вербовки французских рабочих (так называемой «Relève», на введении которой настаивала Германия), привели к тому, что 26 сентября 1942 года должность Бенуа-Мешена была сокращена «за ненадобностью таковой», после чего он, в силу своего неформального положения и непрогораемого авторитета в народной партии, стал считаться «министром без портфеля». Кроме того, Лаваль, видимо, следуя личной неприязни, голословно обвинил Бенуа-Мешена и других ультра-правых в намерении сместить его с поста и привести к власти адмирала Платона, человека, имевшего исключительный авторитет у военных в силу, прежде всего, прямоты и личного мужества.

— Последние два года Виши пронеслись как дым над печниками.

  Казалось бы, вот когда самое время вспомнить дымные заветы старого аркёйского мэтра. Но нет... Жидкие ряды французских фашистов продолжали маршировать вдоль по той же просёлочной дорожке, куда их занесло б...анальными ветрами. С июня 1942 года Бенуа-Мешен принял на себя роль председателя контрольного комитета Французского легиона добровольцев. В этой должности он повторил своё первоначальное предложение переименовать группу в «Légion Tricolore», а затем преобразовать её в профессиональное воинское подразделение. В рамках расширенных полномочий Виши эта идея вскоре была принята личным распоряжением Петена. Между тем, времени на реализацию проекта оставалось слишком мало. Вдобавок, внутри вишистского режима нарастали междоусобицы и дрязги: Пьер Лаваль старался всё более ослабить влияние ультра’правых и отдалить их от текущей деятельности правительства.

— Не имея, впрочем, никаких перспектив.

  После начала операции «Факел» и высадки войск союзников в Северной Африке Бенуа-Мешен выступил с (якобы самостоятельной) радикальной декларацией. Пожалуй, это произведение, почти поэтическое по своей тональности, можно отнести к числу его наибольших творческих удач: как с точки зрения литературной, так и — музыкальной. Выдержанное одновременно в жанре сельской пасторали и таких же фанфар, оно явило миру образец прежде невиданного синтеза искусств и жанров. 16 ноября 1942 года газета «Le Petit Parisien» выдала на первой полосе мешеновский манифест, носивший нацистский и пронацистский характер разом. Автор публикации патриотически призывал сограждан к борьбе против агрессоров и скорейшем вступлении в войну (на стороне Германии, вестимо). Одновременно он провозглашал насущную необходимость скорейшего перехода к (пользованию) новой конституции, а также формирования ультра-правого правительства коллаборационистов под свежими лозунгами: «война, революция, общественная безопасность».

  — Ну что тут ещё скажешь (после подобных, с позволения сказать, шедевров)... Пожалуй, только несколько скупых и холодных слов из будки суфлёра. С одной стороны, публичная акция стала пробным камнем заговора во главе с адмиралом Франсуа Дарланом и лидером народной партии Жаком Дорио, целью которого (которых) было сместить старика-Петена на (дважды) заслуженный отдых, и сформировать радикальный пронацистский триумвират ради второй попытки буксировки вишистской Франции — на север, в сторону великой Германии. Однако и здесь случилась осечка с (вне)очередной смертью. В начале ноября адмирал Дарлан спешно уехал в Алжир, откуда уже не вернулся обратно. 24 декабря 1942 года он был застрелен неким молодым человеком, то ли монархистом, то ли анархистом, после чего заговор потерял главное действующее лицо, а вместе с ним — и остаточный смысл.

  Хотя нет..., одну минуточку. Кажется, мне придётся немного (п)оправиться: суфлёр был пьян... (как всегда), и здесь закралась небольшая ошибка..., или описка, может быть. Потому что главным лицом заговора нацистского триумвирата Виши выступал всё-таки не Дарлан, а — Дарнан (Эме-Жозеф, в скором будущем штурмбаннфюрер СС и министр внутренних дел), начальник тридцатитысячного корпуса французской милиции (реальная сила, между прочим), которую мсье Гитлер всё никак не разрешал вооружить по-настоящему. — Впрочем, оставим эти глупости. Исправление не суть важно, и прежде всего, потому, что не несёт в себе ничего существенного, кроме так называемых фактов (имя которым, как всегда, легион). К тому же, история с несостоявшимся заговором имела вид чисто номинальной, заранее расписанный по ролям. Нечто вроде пробы пера начинающего драматурга в пьесе про «трёх верных нацистов», где Бенуа-Мешен в очередной раз выполнил функцию прямого агента немецкого влияния, по-прежнему действующего под непосредственным прикрытием и руководством Отто Абеца. Собственно, именно здесь и крылась главная причина непотопляемости имперского барона «Б-М» под ударами смущённого и возмущённого «Лаваля & C°».

— Несмотря даже на всю несравненную свежесть его лозунгов...

  Поскольку мсье Гитлер был крайне раздражён неудачным ходом затянувшейся восточной кампании, и ему уже давно надоело играть в старческие петеновские бирюльки, в сентябре 1942 года он предпринял «окончательное решение» французского вопроса. В ходе блестящей «военной» операции под кодовым названием «Антон», продлившейся ровно один день 11 ноября 1942 года (с семи утра до девяти вечера), почти без выстрелов были оккупированы все территории, в течение предыдущих полутора лет якобы управляемые вишистским режимом. Заранее позабыв о собственной армии и военных формированиях, режим Петена заранее ограничил сопротивление обращением по радио, где был выражен не слишком решительный протест против нарушения немцами перемирия 1940 года. Со стороны Германии на следующий день было оффициально объявлено об «объединении» страны, а режим Петена переехал (верхом на ослах) — обратно в Париж, где его остаточная деятельность носила уже чисто представительский характер. Аристократическая мечта о Единой Европе очевидно дышала на ладан.

— Ей оставалось чуть более полутора лет.

  К слову сказать, несмотря на ярые, яркие и «проверенные временем» (вплоть до пожизненного срока) антисемитские «убеждения», полностью вписывающиеся как в нацистскую концертную программу, так и в репертуар режима Виши, у Бенуа-Мешена они не носили пещерного характера и даже более того, имели все признаки «просвещённой юдофобии». Лично он, насколько позволяют судить известные факты, ни разу не участвовал в «окончательном решении» еврейского вопроса, широко развернувшемся на территории режима Виши в 1942-1943 годах, хотя и имевшего здесь местную специфику.^{[комм. 26]} Во всяком случае, Бенуа-Мешен не был замечен в каких-то репрессивных действиях, — и этот пункт, общий для многих вишистов, из его досье был заранее исключён. И даже более того, — при всей «ультра’правости» своей редакции нацизма, он сумел сохранить не только мягкость характера, но и представления о чистоплотности аристократического поведения, соблюдая некий принцип «белых перчаток». В частности, могу напомнить одну историю, случившуюся уже после переезда вишистов в Париж. В 1943 году Сильвия Бич была арестована как гражданка США и вместе с другими иностранцами попала в лагерь для интернированных Виттель. Узнав об этом, Бенуа-Мешен обратился к своему немецкому куратору с соответствующим заявлением, и спустя полгода заключения её освободили и даже позволили вернуться в Париж — в качестве «исключительного исключения», разумеется.^[33]

— Не говоря уже обо всех прочих...

  Дальнейший сюжет второй мировой сказки про европу «новую & единую» известен и без меня, надеюсь. Разве что с некоторыми деталями частного характера. 6 июня 1944 года союзники высадились на западном побережье и, тем самым, начали десантную операцию по освобождению Франции. Спустя два месяца, 25 августа 1944 года немцы без особого воодушевления оставили Париж. Дряхлого маршала Петена с кабинетом министров вывезли немецким обозом в Германию, как ценный груз и разместили в Зигмарингене, где он немедленно раскапризничался и отказался возглавлять новое правительство в изгнании. Что же касается до Бенуа-Мешена, то в его планах отъезд не значился: он даже не попытался покинуть Париж. В середине сентября его арестовали и поместили в тюрьму Френ (в южном пригороде Парижа) с типовым обвинением за участие в коллаборационистском правительстве.

  В качестве главной вины Жаку Бенуа-Мешену вменялась, прежде всего, его инициативная роль в создании «Légion Tricolore». Однако, как лицо второстепенное и не имевшее особенных «заслуг», в первую струю судебных процессов его дело не попало, что, в конечном итоге, и определило финал истории — его глубоко особенного, «культурного коллаборационизма».^[31] В конце концов, у Новой Франции в 1944 и 1945 году и так было дел невпроворот. Перед ней и так стояла очень большая очередь интересных и разнообразных вишистов, претендующих на расстрел или, в крайнем случае, на гильотину.

— Победителей не судят, кажется? (по крайней мере, по первости).

  Пьер Лаваль получил свой смертный приговор одним из первых. Процесс над ним имел вид банальный для сегодняшнего наблюдателя:. Никаких право...,судием тут и не пахло: типичная расправа победителей над пленным. Под видом рассмотрения дела происходил банальный реванш или самосуд. Приговор был написан заранее и — в другом месте, разумеется. В утро казни, 15 октября 1945 года Лаваль принял цианистый калий. Однако яд оказался несвежим и подействовал только частично, неудачному самоубийце промыли желудок, и когда он пришёл в сознание — расстреляли. Министр колоний адмирал Платон был арестован у себя дома, дважды приговорён трибуналом к смертной казни и расстрелян 28 августа 1944 года недалеко от Монтиньяка. Он сам командовал солдатами, которые в него целились. Министр юстиции Жозеф Бартелеми умер во время судебного процесса, не дождавшись расстрела. Начальник вишистской милиции и бывший товарищ Бенуа-Мешена по нацистскому заговору 1942 года, Жозеф Дарнан в апреле 1945 года бежал в Италию, где был арестован британцами и выдан французам. После скорого суда и смертного приговора, 10 октября 1945 года он был расстрелян в форте Шатийон, неподалёку от Парижа. Другой ультра’правый приятель Бенуа-Мешена по несостоявшемуся триумвирату, Жак Дорио своего суда не дождался. Он погиб в Германии 22 февраля 1945 года по дороге из Майнау в Зигмаринген, когда его автомобиль успешно атаковали британские истребители. Ничего не скажешь: чудесное было времечко. Государственный министр правительства Виши Люсьен Ромье постарался умереть превентивно (от сердечного приступа): это случилось 5 января 1944 года, когда к нему пришли несколько людей в военной форме, нежданные гости из Гестапо. Главный представитель правительства на оккупированных территориях Фернан де Бринон был расстрелян 15 апреля 1947 года по приговору суда. Впрочем, оставим пустые разговоры. В мои цели не входило и не входит перечислить всех проигравших коллаборационистов, которых отправили на тот свет своим чередом другие коллаборационисты, только — победившие. Всего лишь собрать в кучку несколько осколков старого глиняного горшка, разбитого при очередном несостоявшемся «объединении Европы». — Процесс над Жаком Бенуа-Мешеном начался 9 мая 1947 года в Высоком суде. Прошло всего шесть слушаний, в ходе которых была дана оценка его роли в тактическом и стратегическом сотрудничестве с врагом. При этом сторона обвинения особо отметила, что подсудимый не участвовал в программе депортаций. Наконец, 6 июня 1947 года был оглашён окончательный приговор: «унижение в национальном достоинстве» и — смертная казнь.

— А время и место исполнения приговора назначали не в суде.

— И не шестого июня 1947 года, разумеется.

1. ↑ Никакого недоумения на них не хватает. Что за очередная дикая выходка этого нелепого автора! — И в самом деле, мало ли на свете всяких «донов Педров», чтобы про каждого из них громоздить целую главу (тем более, из большой книги). Начать хотя бы с того, что этот Жак Бенуа — очевидным образом — человек, а уж этого барахла у нас навалом, не напасёшься ни сил, ни времени, если для всякой твари с какой-то стати — по громадной странице лепить на погоны. С другой стороны, если оценить его жизнь в целом, так сказать, издалека, так он, при всём своём инвалидном своеобразии, ещё и несомненная — посредственность, ракоходный человек нормы (так называемый «возвращенец»), и вообще, типичный адаптант приспособления, — проще говоря, социальная тварь. А таких «типов» я вообще презираю пачками — издалека и по определению. Причём, дважды презираю (и со своей колокольни, и следуя некоей чёткой идеологии). — И наконец, скажем прямо: этот человек (как персона сугубо внешняя) имеет к Эрику Сати очень малое, почти пунктирное отношение, чтобы записывать его в формальную категорию связанных с ним «лиц». Очень малое. Да... И я даже рискнул бы сказать (не без задней мысли, впрочем): ещё меньшее, чем его приятель Анри Соге (с телячьими мозгами), которого профессиональный клан отчего-то признаёт и композитором, вполне «полноценным», и даже «учеником» Сати. Да-да, я ничуть не оговорился, именно так: учеником Эрика Сати, того сáмого Сати (вечно непримиримого и уклоняющегося), у которого «никогда не было» (и не могло быть) никаких учеников... Тем более, таких невразумительных и столь сильно напоминающих «холодную телятину, вываренную в собственной моче». — И тем не менее, вопреки всему сказанному выше..., а если говорить точнее, то как раз — благодаря всему сказанному выше, картина выглядит в точности обратной, поскольку именно складывая и суммируя всё сказанное выше, я вынужден ещё раз признать: Жак Бенуá-Меше́н, первый и пятый член «Аркёйской школы» не только заслуживает отдельной главы в этой книге, но и вполне оправданно входит в число тех персон, которых с полным основанием можно отнести к числу персон, опрометчиво названных: «Эрик Сати. Лица». — С чем я и покидаю это место, не слишком-то гостеприимное.
2. ↑ Вероятно, здесь можно было бы выпустить ещё одно (небольшое) колечко дыма, а затем добавить к нему (в нескольких скупых словах) нечто необходимое, что должно сопутствовать всякой научной работе (а также большей части антинаучных) или, тем более, когда речь идёт о диссертации на звание доктора. Хотелось бы напомнить (кое-кому), что альфа и омега для настоящего учёного: значимость, уникальность, достоверность. Почти как отче наш во днях господних: само..державие, право, славие, на...родность. — Разумеется, всё так. И возразить нечего, и крыть нечем. Как учит нас ныне правящая нео’коррупционная партия, «история не знает послагательных наклонений». И всё же, попробуем напоследок воскресить призрак Фридриха Ницше с его трагическим постулатом «умершего в детстве Моцарта» (или безрукого Рафаэля)! — Мне кажется, сегодня не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять со всей безнадёжностью очевидного знания: если бы не столь ранняя..., практически, безвременная смерть Жака Бенуа-Мешена, скоропостижно скончавшегося в возрасте менее двадцати двух лет (чтó за дикий возраст для композитора, почти ещё ребёнок!), он имел бы все шансы занять место крупнейшего из композиторов Новой Франции. Заслонив своим мощным талантом не только карлика Мессиана или Онеггера, но и, страшно сказать, даже самогó Людовика Дюрéя или Генриха Согé (чрезвычайного и полномочного кавалера Почётного Легиона, между прочим), значение которых столь велико, что до сих пор выходит за видимые пределы возможных границ рассмотрения музыковедов-профессионалов. — Но нет, смерть не выбирает между ничтожеством и гением. Она выносит свой приговор молча и без дополнительных совещаний с консилиумом местных авторитетов. И тот безрадостный факт, что Жак Бенуа-Мешен в самом начале своей музыкальной карьеры предпочёл Новой Франции — ещё более Новую Европу, оставляет нас сегодня наедине с тяжёлым вопросом, вероятно, не имеющим не только ответа, но и решения. — Вероятно, кое-кто хотел бы спросить: но каким же?.. — Ответа не дождётесь. Собственно, ради него и написано это эссе «о трёх смертях», и соответствующая ему глава из книги..., да и всё остальное, что только ни было написано за всё время существования этого человечества. А потому ограничусь всего двумя словами, прежде чем направить процесс чтения дальше, всего двумя словами. И более — ничего.
3. ↑ Ну разумеется, «якобы», — какие могут быть вопросы, тут и говорить не о чем. Во-первых, потому что невелика загадка: ответ уже прозвучал. А во-вторых, потому что он ещё прозвучит (раз десять, не меньше, как пьес Жака Бенуа-Мешена). И главное..., главное, я никак не возьму с толк, какого вообще чёрта отдельно обсуждать вопрос, «который и так валяется прямо на поверхности». Тем более, что в радиусе тысячи километров нет ни души..., прошу прощения, я хотел сказать, нет ни одного лица, находящегося хотя бы совсем немного тогó..., минимально в сознании. — Пожалуй, достаточно. Здесь я и закончу обсуждение (очередного вопроса), поскольку таким путём можно и вовсе его — похоронить. Как Жака, например (и не только его).
   
   
   
   

   ...вторая смерть...

4. ↑ Для тех, кто не дослышал, пожалуй, и повторю ещё раз, не побрезгую. — Я не оговорился, всё именно так: отвратен & противен (хотя в подобном тоне и не принято говорить... в «авторитетных» книжках). Причём, брезгливость вызывает, прежде всего, не в личном или персональном порядке, а в общем и вообще, как любое воплощение социального типа адаптанта и компенсативная вариация человека-нормы. Даже если не вспоминать о том, что по своим убеждениям, о которых ниже, (самому странно слышать, но они у него и всамделе были... — убеждения!) этот Жак Бенуа-Мешен был не просто «социальным», но бери выше! — гипер’социальным типом (очередная отрыжка Homo politicus). Вдобавок, имел ультра-правые взгляды, мягко выражаясь. Причём, искренне, по-настоящему и вполне всерьёз (а не в игрушки играл). Сверх того, был человеком чести (что позволяет применить к нему его собственные мерки). Да ещё и весьма ограниченным типом. Короче говоря, смесь рвотного со слабительным (на мой вкус). Хотя на вкус этакий кок’тейль пробовать как-то совсем не хочется...
5. ↑ Чтобы покончить с этим вопросом, скажу коротко и сухо, поглядывая на всё это дело откуда-то сверху, с недосягаемой высоты своего не’достоинства, королевского & равно артистического. Барон — говоря между нами, — вообще один из нижайших аристократических титулов (имеющий вполне заслуженную репутацию покупного и вообще торгового), более приличествующий какому-нибудь фон Мюнгхаузену, чем «сериозному» человеку, будь то какой-нибудь художник, скульптор или массажист (мысли). Не говоря о средних веках, когда бароны были своеобразными чернорабочими среди дворян, ко временам первоначального накопления капитала этот титулярный титул и вовсе превратился в украшение чековой книжки. При том, что Бенуа-Мешены имели статус, мягко скажем, межеумочный, высосанный из одного места... И в самом деле, отец Жака, несмотря на впечатляющую длину своего пятиэтажного имени (а звали его Станислас Люсьен Альфред Габриэль Бенуа) имел в качестве баронессы только свою мать, Марию Элизабет Берту Бенуа (в девичестве Меше́н), муж которой, Альфред Бенуа, был «всего лишь», прости господи, мытарем или мытником (чтобы не произносить более подходящего случаю слова). Таким образом, баронами могли называться не Бенуа, а как раз — Меше́ны, которых отец Жака с готовностью «присоединил» к своей фамилии, самовольно воспользовавшись материнскими щедротами. Она же, в свою очередь, приходилась внучкой некоему Александру Мешену, наполеоновскому функционеру, который в первую дюжину лет XIX века последовательно занимал пост префекта сначала на юго-западе, в Аквитании (Ланды), а затем был послан наводить имперские порядки на севере, в (очередной раз) отвоёванном Руре, Эне и Кальвадосе, за коие непосильные труды и стяжал в конце 1809 года титул барона Мешена. Фамильярное родство с наполеоновским администратором, несомненно, сделало свою партию в дальнейшей жизни великого композитора, Жака Бенуа-Мешена. — Что же касается до его отца, человека крайне суетного, суетливого и тщеславного, то он унаследовал «любовь к титулу» едва ли не в прямом виде: его первой женой, приобретённой в России, стала остзейская «тоже» баронесса Вера фон Залца. Очередной титулярный мезальянс, начавшись 23 ноября 1887 года, без особого успеха продлился ровно десять лет и закончился полу’баронским разводом. После чего, не особенно мешкая, барон Бенуа-Мешен женился уже не на баронессе и не на «русской» (видимо, одной попытки хватило), а просто на девице Гатель по имени Мари Луиза Полина. Впрочем, за ней на карманные расходы давали ещё и кое-какой приличный капиталец, про всякий случай.
6. ↑ И здесь, на этом маленьком (мертво’рождённом) факте я хотел бы поставить особое ударение... или акцент, если угодно. С одной стороны, потому что без него..., я хотел сказать, без ударения (или акцента), как правило, на подобные обстоятельства вообще не обращают внимания. Или считают проходными. И правда: мало ли на свете «мертво’рождённых»?.. — если немного внимательнее присмотреться, так едва ли не девять из десяти представителей рода человеческого вполне вписываются в подобное определение, причём, не по отдельности, а в комплекте со своей биографией. Однако, прошу прощения: сейчас речь совсем не о том. Моей целью в истории с рождением Жака Бенуа-Мешена и его мёртвого старшего брата было только указать на сам факт. — Поскольку, с одной стороны, его важность трудно переоценить. А с другой — поскольку информации очевидным образом не достаточно для внятных выводов: причины и диагноз рождения мёртвого ребёнка неизвестны. Сегодня мы имеем только сам факт. И ещё имеем — всю последующую жизнь второго (выжившего) ребёнка, с его, несомненно, инвалидными особенностями характера, темперамента и сексуальных предпочтений. Извлекая сегодня эту главу из упомянутой ниже книги, я вынужден давать её с сокращениями. Причём, выкидывая из текста и подтекста нечто такое, что мне представляется — главным, а всем остальным — второстепенным или вовсе незначительным. Между тем, лучшим ответом об истинном значении мёртвого брата могла быть дать, например, вторая плоскость книги «Ницше contra Ханон», где брату-Иосифу посвящено немало страниц, строк и, главное, междустрочий. Или, скажем, важнейшее по своему острию эссе из другой книги, где несколькими росчерками вдоль страниц ясно показано, какое исключительное значение имела и могла иметь для остатка жизни Сати его мёртвая сестра Диана. Или, говоря шире, вся его шотландская часть, в категорической форме определившая последнюю букву имени Erik (в противовес французскому «Eric»). Тем более, что в истории со смертью матери и сестры в дело вмешался сепсис, а в случае Бенуа-Мешена речь кроме того может идти ещё и о банальной физиологии и наследственности. Ещё раз повторю (ради тех, кто не слышит и не услышит снова): мёртвые дети случайно не рождаются. И просто так мимо дверей не проходят. Пожалуй, это уже лишнее: здесь имело бы смысл прервать собственные недозволенные речи, чтобы не проговориться окончательно... — И только напоследок, забегая немного в..перёд, я мог бы в качестве дополнения предложить небольшой анекдот из жизни Эрика. Некая известная дама, американка по имени Сильвия Бич (о которой ещё пойдёт речь ниже, и не раз), которую Сати называл «мисс», до конца своих дней пребывала в полной уверенности, что это — единственное слово в его английском лексиконе. Однако она ошибалась в принципе. На самом деле Сати не только был на половину англичанином, но и хорошо знал этот язык, не только всосав с известной жидкостью, но и получив его напрямую от матери в первые шесть лет жизни. Однако в большинстве ситуаций сознательно и подсознательно избегал возвращаться слишком далеко назад, к сáмой тяжёлой травме раннего детства. При прочих равных, он вполне мог пользоваться языком в условиях необходимости или импровизации. К примеру, когда один из будущих сюрреалистов, Ман Рей, впервые оказавшийся в Париже и не знавший языка, совершенно упал духом среди сплошных франкофонов, Сати с готовностью выручил его, легко переключившись на маленькую роль толмача. Между тем, десятки раз встречаясь и вполне доверительно общаясь с Сильвией Бич, он ни разу не употреблял английских выражений. Даже ради красного словца. Достаточно ли сказанного?..
7. ↑ В ранние годы Бенуа-Мешен прямо-таки (пре)следовал по стопам Эрика Сати. Начавши сочинять в шестнадцать лет, он почувствовал недостаток музыкального образования и двинулся прямым ходом — в стены Schola Cantorum, где с 1919 по 1921 год вполне прилежно изучал гармонию и оркестровку под присмотром всё того же Венсана д’Энди‏, класс которого Сати покинул десятью годами ранее. Тогда же, ещё не закончив курса контрапункта, девятнадцатилетним подростком Бенуа-Мешен устроился пианистом в авангардный джазовый оркестр американца Джорджа Антейла (его строгий вагнерический учитель д’Энди почему-то не стал возражать против столь рискованного опыта). При этом альянс имел все черты курьёза: «руководитель оркестра», сам Антейл был старше пианиста всего на год, почти такой же подросток. — Они очень быстро нашли общий язык (в том числе, и английский): Антейл и Бенуа. К тому же, у Антейла были прекрасные связи с авангардными художниками и артистами, в довершение всего, он снимал комнату на рю Одеон, дом 10 (ровно над магазином Сильвии Бич) и был на короткой ноге почти со всей братией «Шекспир & С°», начиная от Сильвии Бич, разумеется. Впрочем, заработок в оркестре был почти никакой, довольно скоро юному барону пришлось спасаться оттуда бегством.
8. ↑ Со стороны Адриенн Монье это был красивый (и коммерческий) ход, пускай она и не была первой (в том числе, и в Париже), кто такое придумал. Её главной затеей было совместить все виды окололитературной деятельности в своём магазинчике на улице Одеон, дом 7. Назвав свою лавку «Дом друзей книги» (La Maison des Amis des Livres), она во многом сумела воплотить название в реальность, совместив магазин, библиотеку, небольшое издательство и культурный центр. Каждую неделю она устраивала у себя литературные чтения, выставки, камерные концерты, встречи с писателями, поэтами и художниками. В военном (осадном) Париже, где правительство запретило все публичные представления, её лавка (наряду с Театром старой голубятни Жанны Батори) стала редким живым пятном, поистине раритетом «невоенного» времени. Уже после войны, в 1921 году к ней присоединилась и Сильвия Бич (со своим, амэрэканским уклоном).
9. ↑ Это короткое «письмо» со всеми атрибутами «письма» на самом деле не было письмом. Точнее всего его можно было бы назвать чем-то вроде автографа — красными чернилами — на фронтисписе экземпляра первого издания «Сократа». Чуть ниже росчерка пера автора находилась аккуратная приписка Жака Бенуа-Мешена: «Этот экземпляр был исправлен по указаниям Эрика Сати». По всему было видно, что новый владелец очень дорожил своим раритетом. Жак Бенуа-Мешен заказал переплести этот экземпляр в стильный серый холст, и вместо заголовка наклеил на верхнюю обложку цветную репродукцию «Китайского фокусника» работы Пабло Пикассо из балета «Парад», вырезанную чуть позже из программки Русских Балетов в Театре Елисейских Полей за декабрь 1920. В нижней части эскиза он надписал фразу из начала либретто «Парада»: «Представление — внутри». Вне всяких сомнений, поправки предназначались для концертного исполнения «Сократа» (Марией Фрейнд), которое состоялось в рамках так называемого «Фестиваля Эрика Сати», организованного и оплаченного графом де Бомоном (зал Эрар, 7 июня 1920). — Отправляя корректуры в Париж, Сати предусмотрительно сделал для себя копию, чтобы затем не повторять одну и ту же работу дважды. Примерно год спустя, 1 июня 1921 он оставил такие же исправления в ещё одном экземпляре, предназначенном для второй, пересмотренной публикации партитуры «Сократа» в издательстве «Сирена» (вышла осенью 1921 года).
10. ↑ Пресловутая статья «Пять великороссов, шесть французов и Эрик Сати» авторства якобы Анри Колле (а на самом деле, следовал простейший сливной бачок, типа «Не кто как Кокто») была опубликована 16 января 1920 — в качестве рекламной провокации для толпы олухов, падких на надувные сенсации. — Анекдот удался на славу, с той поры смело можно было преподавать в школах и лицеях (Людовика Великого) неэвклидову математику по Кокто, следуя которой Нуль торжественно равнялся Шестёрке (говоря в скобках, «0 = 6»), а читая «1+1+4+2», в сумме получалось «ни одного». Но, так или иначе, игра была сделана: скорее в дурака, конечно, чем на ипподроме. Вообще говоря, конец «мировой» войны и начало 1920-х годов (или, говоря шире, начальную фазу XX века вообще) можно было бы назвать повальным неврозом манифестов (причём, не только в искусстве). О пресловутой России я даже и заикаться не стану, там всякие футуры и прочие «метео..ризмы» плодились как мухи в известной субстанции, заняв в букваре буквально все места от «а до я». Не отставала и задняя Европа (в том числе, и Париж). Одни только старушки из числа дадаистов отметились в ту пору, кажется, едва не десятком манифестов, один другого площе. Затем в ту же степь проследовали, не задерживаясь, и их прямые наследники, сюрреалисты. — Решил не отставать и Кокто (сам выходец оттуда же, из поздних дада), продолжив опыт на (тучной) ниве музыки. Чисто — фумистическая утка с дымком и коптильной жижей, затеянная с Шестёркой имела прекрасный выхлоп и большой успех (на пустом месте). Буквально в пику ему спустя три года Сати и Мийо провернули малый вариант с «Аркёйской школой»... Ограничив дальнейшее перечисление имитаций и пустышек только теми именами, которые имеют минимальное отношение к сегодняшней теме, мне остаётся только констатировать, что к началу 1930-х годов манифесты и школы настолько приелись и примелькались, что на их занудную чехарду почти перестали обращать внимание. — Тут им, как говорится, и крышка.
11. ↑ Вообще говоря, Бенуа-Мешен уже в те времена начальной молодости неплохо владел пером, а музыка и беллетристика постоянно толкались за первенство в его видах на собственное будущее. Для начала, близкое знакомство и одобрение Марселя Пруста придало Бенуа-Мешену куража и авторитета, прежде всего, в собственных глазах. А затем — практика, конечно (и немалая). Литературно облагороженные и стилистически выдержанные переводы очень скоро легли в основание его репутации и сделались тем особенным коньком, благодаря которому он понемногу стал известен и востребован. За толмаческим делом к нему обращался далеко не только Мийо, и не одни музыканты, конечно. Пожалуй, самым известным опытом того времени стал первый перевод обширных фрагментов джойсовского «Улисса» на французский язык, причём, задолго до того, как вышло в свет первое издание 1922 года. В ноябре 1921, почти одновременно с работой над немецким «Лунным Пьеро» Жак перевёл с английского (при участии Валери Ларбо) выбранные места и первую главу полностью, — для будущей лекции Ларбо об «Улиссе», которая состоялась в декабре 1921 года у Адриенн Монье, в Доме друзей книги. При личной встрече с Джойсом Бенуа-Мешену даже удалось убедить автора заменить последнее слово его романа «I will» вместо буквального перевода — на более короткое французское «Oui». Не берусь утверждать, что Эрик Сати стал тому непосредственной причиной, но как раз в эти годы отдельно взятое слово «Oui» стало повторяться настойчивым (чтобы не сказать, навязчивым) пунктиром во всех его беседах, письмах и статьях. — К тому же времени относится и работа Бенуа-Мешена над переводом с немецкого антивоенной (1916 года) пьесы Фрица фон Унру «Жертвенный путь». Книга была издана в 1922 году и стала первым публичным опытом Бенуа-Мешена, одновременно литературным и политическим.
12. ↑ Разумеется, речь здесь идёт только о «номинальной шестёрке», очковтирательской рекламной акции, которую Кокто решил провернуть в начале 1920 года. Не говоря уже о безвременно протухшей группе «Новые молодые», все персоны из этого условного числа, так или иначе, участвовали в разных сатиерических концертах вместе или порознь, раскладываясь в пасьянсы или сочетания. С другой стороны, встречались среди них и другие лица (вроде Ибера или Вьенера), волей какого-то слепого случая не попавшие в окончательный расклад.
13. ↑ Ничего не попишешь: и в самом деле, славный городок. К этому «Бордо» всю жизнь Сати был неравнодушен, — и по-мелочи, и по-крупному. Во-первых, хотя бы одно то уже делало игру, что в этом славном городе состоялась, страшно сказать, единственная за всю жизнь постановка единственной оперы Сати (ранней, ещё юношеской). Приятно припомнить. К тому же сказать, — в предпоследний год войны именно туда, в аквитанское Бордо, ставшую временной столицей всей Франции, спаслось бегством (от обстрелов Большой Берты) родное республиканское правительство, а вместе с ним — и модный дом Бонгар. Вместе с его меблировочной музыкой, которая потеряла тогда последний военный шанс. — Ну и, конечно же, никто ещё не отменял отбивное с белым Бордо..., их традиционный (с Дебюсси) аккомпанемент: «к столу!»..
14. ↑ Специальное примечание для педантов, пенедантов и пенеантов. — Оригинальный текст письма..., прошу прощения, я хотел сказать, — уведомления о смерти Жака Бенуа-Мешена, присланного Эрику Сати накануне первой лекции-концерта Аркёйской школы, не сохранился или (пока) не обнаружен. Обстоятельства его вручения и прочтения позволяют предполагать, что он уже давно превратился в бумажный мусор и исчез в отложениях веков. Во всяком случае, сам автор сразу не снял с него копии (попросту, в тот вечер ему было совсем не до того), а адресат на следующий день взял конверт с собой в Париж, чтобы сунуть под нос Дариусу Мийо в качестве свидетельства и обсудить последствия. А затем сунул обратно в карман, да со временем и затерял где-то в окрестных лесах и кустарных кустарниках (по малой нужде хранить всякие бумажки, как всегда). Мадам Орнелла Вольта во время изустной беседы сообщила мне, что в средине-конце 1990-х (во времена подготовки к изданию «Correspondance presque complete») ей также не удалось обнаружить следов мешеновского документа, хотя она и не занималась этим делом отдельно или слишком пристально, не усматривая в нём особой важности. — Таким образом, я вынужден поставить в этом деле жирную точку• и конфиденциально сообщить неуважаемым мною господам педантам, пенедантам и пенеантам, что приведённый (выше) текст не может быть признан документом в строгом & архивном смысле слова, а потому, как следствие, не будет снабжён соответствующей ссылкой на источник, кроме указанного (ниже). Между тем, лично я могу удостоверить, что его структура, стиль и текст недалеко ушли от первоисточника. — В настоящем эссе (читай: главе малой аркёйской книги) восстановленное письмо Бенуа-Мешена воспроизводится по трём косвенным свидетельствам: автора (почти пятьдесят лет спустя), Эрика Сати и Дариуса Мийо, а также по неполному списку (пред..положительно не установленного авторства), фиксировавшему по памяти две ключевые фразы из письма. В полном соответствии со сказанным выше, остаётся возможность также привести окончательный адресат для обращений и апелляций: Юр.Ханон, Эр.Сати. «Малая аркёйская книга» (или каталог школы иезуитов). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2021 г.
15. ↑ Пожалуй, похоронная команда не слишком промахнулась, прислав Эрику свидетельство о смерти. Или, скажем иначе, юный покойник очень точно почувствовал подспудное содержание & скрытый смысл своего перехода в иное «гражданское состояние» после смерти отца. Внезапно лишённый тыла и привычных средств к существованию, он оказался буквально вышвырнут во внешний мир с необходимостью вступать в те стандартные отношения, которые прежде его не касались. В результате жестокого стресса, собственно, и случилась смерть прежнего Жака Бенуа-Мешена, юный инвалид совершенно потерялся и потерял себя, вынужденный играть в плотной среде по общим правилам. Как результат, сознание совершенно поменяло принцип своего существования, сделавшись производным и зависимым. Не говоря уже о музыке, но даже литература Бенуа-Мешена навсегда превратилась в зависимую и вторичную по отношению к его социальной (дис)функции. Как говорится, результат налицо. — Хотя..., в такой реакции «генеративной смерти» нет ничего неизбежного. Благо, за примером далеко ходить не нужно: примерно тот же возраст, а затем и бóльшая часть жизни «мэтра Сати» прошли в условиях ещё более жёсткого стресса — и бедности на грани нищеты. И всё же, выкинутый в жизнь безо всяких средств к существованию (да ещё и без профессии), он не вышел из генеративной зоны и не превратился в выморочного типа, как это случилось с мёртвым аркёйским школьником по имени Жак Бенуа-Мешен (барон). — К слову сказать, остальные четверо (пятеро) из ларца выглядели ничуть не живее него. И даже напротив, если дать себе труд перелистать эти лица улыбчивым пальцем, то окажется, что он — едва ли не самый живой (или, по крайней мере, не второй по живости) из фумистической группы пьяных подростков, объявленной Эриком Сати 14 июня 1923 года в Коллеж де Франс.
    
    
    
    

    ...и третья смерть...

16. ↑ С трудом могу подбирать слова..., (понятные слова), чтобы пояснить свою мысль, равно непонятную, пожалуй, никому из присутствующих, а также неопределённого множества всех прочих, о которых либо никак, либо хорошо. Пожалуй, только одна метафора (ограниченной красоты) могла бы слегка приподнять мою мысль над общим уровнем пола. — И в самом деле, попробуйте сами (без моего вмешательства, надеюсь) просто взять в руки два небольших предмета и оценить их в прямом сопоставлении. Насколько сильнее и выше уровнем десяток-другой музыкальных пьес Жака Бенуа-Мешена, а также, вне всяких сомнений, его прекраснейшее свидетельство о смерти, отправленное Эрику Сати накануне июньского праздника великого пустословия в честь «Аркёйской школы», — чем вся его последующая жизнь человека среди людей, прожитая всерьёз (без искусства дистанции хотя бы от самогó себя). Жизнь журналиста, переводчика, автора исторических книг и биографий политических деятелей, наконец, жизнь генерального секретаря администрации Петена, заместителя министра в кабинете Дарлана и министра без портфеля в последнем правительстве Лаваля. Вероятно, кое-кто попытается сравнить (тоже всерьёз). И положить на чашки весов. Что же до меня, то увольте. — Потому что человеческое дерьмо, при всех равных, не подлежит сравнению. Оно, так сказать, несравнимо и несравненно: абсолютно и невидимо, едва мы ступаем на тотальную территорию дыма. И только те, кто остались там, позади (генералы, капралы, политики, депутаты, полицейские, судьи, солдаты, палачи и все прочие носители мусора по алфавитному списку), способны продолжать в том же духе. Разумеется, эта книга не для них. И даже одна эта отдельная глава — про несуществующего барона-призрака из такой же несуществующей Аркёйской школы.
17. ↑ Причём, исключительно только Хёрста, но не его страны (и последнее я подчёркиваю жирной линией, — дважды). Реакция Бенуа-Мешена на «образ жизни» и население Соединенных Штатов, была не просто негативной, но и более того — почти идеально рвотной. Не только прямое общение с ультра’правым Хёрстом, но и впечатление от общего уровня американцев стало важнейшим опытом, который, по-видимому, способствовал резкому отвердению взглядов молодого барона и сделал его потенциальным сторонником фашистской идеологии (но прежде всего, такового образа мысли и жизни, понимаемого исключительно этико-эстетически). Соединённые Штаты остались в его понимании некультурной страной тотального бизнеса, в которой власть принадлежит денежным мешкам, а население представляет собой тупое стадо баранов с примитивными интересами. Излюбленный конёк нацизма, осуждающего «плутократию» и тупость американской поп-культуры, полностью соответствовал внутренним выводам Бенуа-Мешена, которые он сделал из своего пребывания в США, вернувшись из-за океана с чувством ожесточения, полностью уверившись в том, что в пресловутом и трижды разрекламированном по всему миру Новом Свете обманули и предали идеалы Новой Европы. Его разочарование в буржуазной демократии и капитализме отнюдь не было уникальным, — такие или подобные настроения в 1930-е годы были вообще характерны для многих европейских протестантов, тяготевших к фашизму, сталинизму, троцкизму, социализму или анархизму (список неполный, как всегда).
18. ↑ Мийо не просто так говорит именно о «клоделии», хотя Поль Клодель в коллекции Бенуа-Мешена занимал отнюдь не самое заметное или яркое место. Но «зато» в жизни самогó Мийо (особенно, тогдашней, в 1910 годы, во время войны и после) место означенного Клоделя переоценить (почти) невозможно, хотя этот, прошу прощения, маститый литератор имел все признаки величины глубочайшим образом дутой и на...дутой: при прочих равных он скорее тянул бы на звание напыщенного графомана, чем на настоящий уровень драматургии. Тем не менее, его роль в жизни и творчестве Дариуса Мийо оттого ничуть не поддаётся усушке. И в первую голову, он вывел своего молодого протеже из-под удара, а затем подарил устойчивые связи (сохранившиеся на всю жизнь) с большим обществом и за границей. Бóльшую часть войны (с начала 1916 года) Мийо провёл в далёкой Бразилии на должности личного секретаря посла Франции (которым всё это время как раз и был мсье Поль Клодель). Они познакомились в Париже ещё в 1911 году, о чём Мийо вспоминал спустя пятьдесят лет, употребляя слова сколь искренние, столь же и невыразительные: «этот день положил начало долгому творческому содружеству (что было самым прекрасным в моей жизни музыканта) и драгоценной дружбе, которой я горжусь». Начав в 1913 году с большой трёхчастной «Орестеи», Мийо написал в соавторстве с Клоделем около трёх десятков опусов. Самый первый из них («Агамемнон»), между прочим, при первой публикации в 1927 году носил на титульном листе посвящение dédié à Jacques Benoist-Mechin. Впрочем, об этом лучше позабыть. На всякий случай.
19. ↑ Тот же Мийо (ещё до истории с Аркёйской школой) свёл Бенуа-Мешена с парижским нотным издателем Жаком Хейгелем, специальностью которого был музыкальный авангард. За дюжину лет (с небольшим перерывом) с 1923 по 1935 год в этом издательстве вышло не менее десяти опусов, в основном, фортепианных и вокальных. Все — небольшие, как правило, в четыре страницы. Впрочем, серьёзных денег Хейгель никогда не платил, это была, так сказать, символическая акция из серии: «чистая любовь» к искусству.
20. ↑ Спустя полвека Мийо немного путается в воспоминаниях (особенно, насчёт «нескольких месяцев»), но в общем, рассказанная им история про антиквариат имеет вид вполне реальный. Как я уже обмолвился (выше), с 1925 по 1927 год Жак Бенуа-Мешен работал в американском информационном агентстве International News Service медиамагната Рэндольфа Херста, регулярно курсировал туда-сюда пароходами Гавр-Нью-Йорк и одновременно возил с собой (или отправлял в контейнерах) драгоценную французскую старину антиквариат, столь необходимую для повышения самооценки своего босса. — Именно там, за океаном (как это ни парадоксально звучит), Бенуа-Мешен сначала почувствовал вкус и как следует пропитался профашистскими взглядами Херста (тогда симпатизировавшего дуче Муссолини), а затем и сам укрепился в своём пути в правую сторону, следуя далее до упора.
21. ↑ И в этом пункте, сделав небольшую паузу для выдоха, было бы небезынтересно вспомнить ещё об одном композиторе (и тоже Жаке, как это ни прискорбно), оставшемся за бортом у приснопамятной «Шестёрки». Сейчас я имею в виду, конечно, Жака Ибера, — хотя вполне мог бы сказать и о ком-то другом (по собственному произволу, разумеется). Казалось бы, примерный антипод де-барона де Бенуа-Мешена, — тоже разменявший свои невеликие творческие потенции на административную карьеру. Вкратце напомню, что до сентября 1939 года Ибер пребывал в должности государственного чиновника, директора французской Академии на римской вилле Медичи. Когда Франция объявила себя в состоянии войны с Германией, он получил «повышение», исполняя обязанности морского атташе при французском посольстве в Риме. Однако, не прошло и года, как ему пришлось спешно собирать чемоданы: 10 июня 1940 года фашистская Италия оффициально в(ы)ступила в войну на стороне Германии, а уже на следующий день Жака Ибера вместе с семьёй вывезли из Рима в южную Францию в числе пассажиров специального дипломатического поезда. Затем, как мы ещё помним, всё завертелось с громадной скоростью: Франция с треском проиграла войну, 14 июня 1940 года немцы без боя вошли в Париж, а уже 16 июня маршал Петен объявил о формировании вишистского правительства, фактически подчинённого оккупационной администрации. В конце августа 1940 года, едва ручонки новых чиновников добрались до административного реестра, Жак Ибер (как бывший республиканский администратор либеральных взглядов) был отправлен в отставку. Специальным указом правительства Виши его имя вычеркнули из списка морских офицеров, а исполнение музыкальных произведений его авторства было запрещено. Таким образом, Жак Ибер оказался (хотя и тоже в Южной Франции, однако) на противоположной стороне, формально враждебной и нацистам, и коллаборационистам. В течение следующих двух лет он кое-как проживал в Антибе на полулегальном положении, пытаясь сводить концы с концами и не высовывать голову. Наконец, в октябре 1942 года, благодаря прежним связям, ему удалось перебраться сначала в Верхнюю Савойю, а затем и — дальше, на территорию нейтральной Швейцарии, где он тяжело болел (и даже перенёс сепсис), но всё же смог дожить до высадки союзников и перелома в войне. После освобождения Парижа, осенью 1944 года генерал де Голль отозвал Ибера в Париж, а ещё годом позже, — его вернули в исходную точку шестилетнего пути: на римскую виллу Медичи в прежнее кресло директора, словно бы за это время ничего не произошло. — И в самом деле, картина как-будто очень проста: находясь до, во время и после войны на противной стороне, Жак Ибер представляется полным антиподом Жака Бенуа-Мешена. Не стану отрицать (для начала). Хотя тут же добавлю: если и антиподом, то совсем не в том смысле, как вы себе представляете, — и как это видно снаружи, по мыльным пузырям на поверхности мутной воды. При том, что лично я (и здесь мне придётся подчёркивать и выделять каждое слово) никогда не решился бы сопоставлять или, тем более, называть «антиподами» административную единицу, чиновника, плывущего по течению и — пожизненного нон-конформиста, энтузиаста идеи (какой бы тупой она ни была). Тем более, что оба они в итоге находились по одну сторону барьера, представляя собой два несомненных образца социального типа человека (Homo socialis) и, как следствие, до конца своих дней оставшись беспомощными ублюдками конвеционального сознания. Потому что сепсис (и здесь я уже не стану ничего подчёркивать) не только нужно переживать вовремя, но и уметь делать из него соответствующие выводы. Для тех, кто не понял — остаются «Чёрные Аллеи».
22. ↑ Даже приятно бросить взгляд (лишний раз) на это благородное лицо административно-хозяйственного аристократа империи, наследственного барона и такого же префекта (с точностью до напротив)... Удивительно обаятельное лицо, почти светящееся внутренним духом. И вместе с тем, чисто арийское по какому-то неуловимому набору черт: честно говоря, я бы ничуть не удивился увидеть такое узко-специальное лицо где-нибудь среди окружения Рудольфа Гесса. Или в административных службах Геринга. Глубокая немецкая духовность и настоящая, глубоко эшелонированная порода светится не только в глазах, но и вообще: во всех чертах Бенуа-Мешена. Уж я помалкиваю о его прекрасных привычках..., а также — о приятном своеобразии сексуальных пристрастий, грозно осуждаемых и традиционно культивируемых не только немецкими нацистами, но и таковыми же аристократами (не исключая пролетарских), — не правда ли?..
23. ↑ Между прочим, предметом гордости и бережного хранения была (далеко) не только партитура «Сократа» со скромной припиской автора. Преувеличенно аккуратное (фетишезирующее) отношение к артефактам вообще было чертой характера Бенуа-Мешена, лишний раз указующей на его, отчасти, инвалидную природу. Наряду с автографами Сати в немаленьком скопидомском архиве барона нашли своё место самые разные бумажки, в том числе и лично связанные с Адольфом Гитлером. В частности, предметом особо бережного хранения была фотокопия личного письма, отправленного фюрером маршалу Петену в первую годовщину капитуляции Франции перед Германией. Впрочем, перечислять подобного рода документы не имеет ни малейшего смысла. Архив Бенуа-Мешена включает громадную массу фотокопий того, что он называл своими «политическими памятками»: полное собрание всевозможных предложений, переписки и отчётов, исходивших от Бенуа-Мешена, полученных им или попавших в его руки каким-то иным образом во время работы в правительстве Виши. Пожалуй, при таком соседстве можно и позабыть про какого-то одинокого «Сократа».
24. ↑ Пожалуй, на Бенуа-Мешена произвёл впечатление не столько отказ Гитлера серьёзно рассматривать его планы, сколько сам фюрер, манера поведения и внешность которого была, мягко скажем, отталкивающей. Между тем, после того как предложения о союзничестве были подписаны маршалом Петеном и переданы Германии в качестве официального документа, Гитлер всё же допустил незначительные смягчения, — исключительно во второстепенных условиях, касавшихся «самостоятельности» вишистского правительства. Правда, к январю 1942 года настроение Гитлера уже немного изменилось, и всё тот же старый знакомый Отто Абец передал через Бенуа-Мешена маршалу Петену предложение о военном союзе, в итоге, закончившееся таким же ничем. Нацисты не только презирали военные стати французов, но и принципиально не доверяли им. — Все предложения Бенуа-Мешена о создании трёхцветного легиона неизменно натыкались на категорический отказ немцев. В результате, добровольческий батальон пришлось формировать поначалу «как исключение» и в обход оккупационного соглашения, — в качестве особых подразделений полицейского правопорядка по борьбе с движением Сопротивления.

    Мийо (после смерти)

25. ↑ Последние воспоминания Мийо, частично написанные, но частично составленные за год до его смерти, уже (очень давно и глубоко) больным человеком, иногда изумляют какой-то невероятной дряблостью своего тона. Вот и эти слова, словно бы сказанные не творческим человеком, пускай даже и на склоне лет, а какой-то одутловатой старухой, страдающей хроническим ожирением или водянкой (впрочем, оставим этот тон, я слишком хорошо знаю, кому он не понравится). Читаю: «по личным причинам я разорвал с ним дружеские отношения в 1930 году...» и не могу поверить глазам своим. Неужели эти слова сказаны тем же ртом, и писаны той же рукой, которая в 1944 году начертала на бумаге размашистое «...я надеюсь, его расстреляют». — Пожалуй, достаточно одного взгляда на фотографию Мийо начала 1970-х, чтобы понять: это уже не он. И вспомнить главную истину для всякого человека (не обязательно, только композитора): «умирать нужно всё-таки вовремя», — истину, осмелюсь (вы)сказать, отнюдь не фашистскую. Итак, ещё раз вернёмся на полшага назад, к началу последней песенки Дариуса М.: «я разорвал с ним дружеские отношения в 1930 году, по личным причинам». С (не)большим, хотя и нескрываемым удовольствием я напомнил бы дражайшему мсье Мийо (желательно, прямо в лицо, при личной встрече), в чём именно заключалась эта его «личная», очень личная, глубоко личная причина. Благо, совсем не трудно (напомнить): момент, ситуацию, мизансцену... Когда до него, наконец, «дошло» (примерно таким же образом, как до суфражистки Луизы Вайсс), точнее говоря, когда до него, наконец, «донесли» кое-что из публицистического наследия этого «аркёйского школьника». Не так много, всего пару высказываний. Но зато оба, как бы это сказать попроще, — остренькие, летящие, с душком, настоящие bon mots: яркие (или даже слегка ярые, может быть), ярко-антисемитские, конечно. — И как это было приятно для него, который спустя двадцать лет начал свои воспоминания с прекрасной фразы: «Я француз из Прованса иудаистского вероисповедания...» — И ведь не просто из Прованса, а из того сáмого, который почти четыре года находился одновременно под властью вишистов и фашистов. И ведь не просто «француз», а самый настоящий иудей, богатый еврей из большого и состоятельного клана (некогда — семьи) Мийо (Milhaud), которому вот уже несколько веков принадлежали тучные окситанские земли по берегам реки Вистр, совсем недалеко от лазурных оконечностей Средиземного моря. — Впрочем, оставим этот пустой разговор, это уже лишнее... как наверняка повторил бы один наш старый, очень старый знакомый. И без того нам ещё на раз придётся к нему вернуться (с разворотом). — Что же касается до «разрыва дружеских отношений», то он получился совсем негромким, и даже как-будто необязательным, как и всё у этого Мийо. Вот так, шёл-шёл своей дорогой, да между прочим и дружеские отношения разорвал, словно бы походя, проходя мимо. — Хотя..., скажу я, немного понизив голос, даже такой разрыв можно отнести к несомненному активу Жака Бенуа-Мешена, можно сказать, почти рекорду. Чтобы этот Мийо с кем-то «разорвал отношения»... Да ещё и сам написал об этом... Это настоящее достижение, не просто так: раз плюнуть. Нужно быть типом не просто очень талантливым и ярким, но и обладать, прямо скажем, экстремальным характером, чтобы за здорово живёшь добиться такого кульбита. От Мийо. — Даже мне, между прочим, не удалось. Хоть я и не фашист. Совсем...
26. ↑ Говоря прямым текстом, «местная специфика» окончательного решения еврейского вопроса на территории южной Франции, как это ни странно, заключалась в её универсальном или общечеловеческом характере. С одной стороны, большинство евреев было выявлено по разнарядке от немцев, но их убийство не происходило силами французов (видимо, даже в этом вопросе им не слишком-то доверяли). В соответствии с особым планом, их содержали в местных накопителях, а затем отправляли в лагеря уничтожения на территории Германии. С другой стороны, именно программа выявления евреев, ключевая во всей «социальной» цепочке, имела выраженные черты чисто французского «либерализма» (читай: элементарной лени) в сочетании с прагматичной экономической целесообразностью. В первую очередь к печам Освенцима доставляли людей богатых и состоятельных, у которых было чтó украсть или отнять. Например, именно таким путём на север (навстречу сиянию Единой Европы) отправилась вся родня Дариуса Мийо из одноимённого местечка Milhaud, — в общей сложности погибло боле полусотни человек из некогда большого семейства, едва ли единственным уцелевшим оказался он сам, — поскольку вторую мировую войну (так же как первую) провёл за океаном. На этот раз, правда не с Клоделем и не в Бразилии. Затем следовала вторая категория, безусловному и быстрому уничтожению (чаще всего, на месте, минуя отправку в Германию) подвергались те евреи, которые позволяли себе как-то высовываться или, тем более, проявлять свои протестные настроения, тем самым, привлекая к себе внимание (такова была, в частности, судьба Сарры Фиксман, старшей дочки А.Н.Скрябина). Что же касается большого числа бедных и помалкивающих, то у них оставался шанс выжить, в том числе, и при помощи местного населения. К примеру, таким образом на территории Виши уцелел один из ярких представителей «дегенеративного искусства», художник-сюрреалист Виктор Браунер (еврей румынского происхождения), который все эти годы голодал и почти нищенствовал, но под репрессии всё же не попал, поскольку не высовывался и никому не был интересен.
27. ↑ Эссе «Музыка и Политика», написанное Мийо в октябре-ноябре 1944 года, стало пятым в заранее анонсированной серии текстов на одну тему авторства известнейших современных композиторов, находившихся во время войны в США (в основном, в Нью-Йорке). По сути, предложенная редакцией журнала серия превратилась в заочный диалог и спор на одну тему, до крайности злободневную. С одной стороны, Мийо в совершенно конкретной форме продолжает своим текстом главную мысль и название ранее опубликованного эссе Богуслава Мартину «Художники — граждане». Но с другой стороны, возражает Арнольду Шёнбергу, который закончил свой текст из той же серии под названием «Опасная игра» выводом прямо противоположным: «Учитывая низкий умственный и нравственный уровень художников вообще, я сказал бы: относитесь к ним, как к малым детям. Назовите их дураками и дайте им уйти»... Глядя сегодня в спину Бенуа-Мешену, очень хорошо видно, какому рецепту, после всего, последовали новые власти Франции.
28. ↑ «Ite, missa est», — если выражаться ближе к оригиналу. И в самом деле, говорить больше не о чем. Слова кончились. А вслед за ними кончилось и всё остальное. Хотя..., я предвижу некоторое выражение неудовольствия на лицах одного или двух посетителей, имеющих природную склонность к оному. Вероятно, кое-кто из уцелевших (во всяком случае, так можно было бы предположить) захотел бы спросить у меня, напоследок: но позвольте, куда же, в таком случае, подевалась третья смерть?.. — Даты две. И главы тоже две. Но ведь с самого начала, и даже в заголовке, написанном очень крупными буквами, речь шла не об одной, и даже не о двух, а о целых трёх смертях Жака Бенуа-Мешена. Неужели и здесь обман?.. — пожалуй, даже и отвечу. Хотя и не следовало бы, конечно. Коротко и сухо, всего в двух словах: да вóт же она. Здесь. Неужели не видно.
    И далее: menuet da capo.

  «Hoffentlich erschießen sie ihn...» — also schrieb guter alter Mann Darius Milhaud im November 1944, — schrieb aus der Ferne, von der anderen Seite des Ozeans, in New York schrieb... — Прошу прощения (за мой дурной немецкий).
  «Надеюсь, его расстреляют...» — так писáл в ноябре 1944 года старина, добряк Дариус Мийо, — писал издалека, находясь на другой стороне океана, в Нью-Йорке писал... — Не прошу прощения (за не мой недурной немецкий). Как известно, Бенуа-Мешен владел немецким в совершенстве, лучше чем «родным». Впрочем, бывает ли у них родной язык..., — у них, настоящих людей мира. У космополитов. Но прежде всего, у мертворождённых, инвалидов Первого Дня...^[6] Нет, это не вопрос, конечно. Всего лишь, констатация факта. Слегка печальная. И почти без интонации, почти без выражения, нанизывая слова пальцем на железную спицу, как на счёты: от второго до последнего.

— И правда, какие теперь могут быть счёты.^[37]

— Особенно, теперь, после всего.

  С некоторой долей (не)уверенности, сегодня хорошо видно, глядя отсюда: Жаку Бенуа очевидно «повезло». Хотя и убеждённый фашист, и несомненный ультра’коллаборационист, не скрывавший своих ради...кальных взглядов, но, вместе с тем, очевидный человек второго ряда, он и попал под раздачу — во второй ряд репрессий, когда сведéние счётов и воздание должного хотя и не быстро, но всё же постепенно теряло первоначальный запал. Наконец, помог и национальный характер: горячность французов последние двести лет сочетается с их относительной незлопамятностью и безволием..., да-да, тем самым безволием, расхлябанностью и вседозволенностью, за которые их «так упрекал» дряхлеющий маразматик-Петен, наследственный солдафон и тупица до мозга костей.

  «Надеюсь, его расстреляют...» — Прошло чуть более полугода, как состоялся суд над глупым и обиженным стариком в маршальском мундире. Приговор был вынесен 15 августа. Петена признали виновным в государственной измене (присяжные разделились с перевесом в один голос: 14 против 13) и приговорили к смертной казни, конфискации имущества и поражении в правах. Одновременно суд рекомендовал отказаться от казни по причине слишком преклонного возраста. Через день Шарль де Голль (на тот момент — глава временного правительства) подписал официальное помилование, итог: пожизненное заключение и поражение не во всех правах. Его исключили из Французской академии, но всё-таки сохранили звание маршала Франции.

  «Надеюсь, его расстреляют...» — В отличие от солдафона-Петена, во время суда Жак Бенуа-Мешен отнюдь не был дряхлым стариком, но с другой стороны, он и не возглавлял режим Виши. Попав во вторую очередь рассмотрения дел коллаборационистов (когда уже прошли выборы и немного осела пыль), 6 июня 1947 года он выслушал похожий приговор в свой адрес: «унижение в национальном достоинстве» и — смертная казнь, которую, впрочем, не спешили привести в исполнение. Между прочим, за него просили (не последние люди). В том числе и те, кому он помогал во времена оккупации. И даже благодарная тётушка-Сильвия Бич, который было уже почти шестьдесят, пыталась действовать через своих влиятельных знакомых: их было немало. Глядя снизу вверх на этакое богатство (духа), так и подмывает ещё раз припомнить, несомненно, великие слова Арнольда Шёнберга, — силой мысли очевидно превосходящие всё остальное (вместе взятое), что он написал в своей жизни. «Учитывая низкий умственный и нравственный уровень художников вообще, я сказал бы: относитесь к ним, как к малым детям. Назовите их дураками и дайте им уйти»...^[38]

  «Надеюсь, его расстреляют...» — Всё как в старой доброй сказке. Наконец, спустя почти два месяца ожидания расстрела, 30 июля последовало помилование от президента Винсента Ориоля (не однофамильца, нет), а ещё через неделю, 6 августа 1947 года смертный приговор заменили на пожизненное заключение. Далеко не последнюю роль в этой партии сыграло личное отношение де Голля, который помнил и ценил его «трёхтомный пятитомник» по истории германской армии, а также крайне неприятная победа на выборах всякого «левого сброда»: коммунистов и социалистов, которые получили большинство в учредительном собрании и парламенте. Конечно, теперь их имело бы смысл уравновесить... хотя бы кем-то при...личным (с’права). — Наконец, спустя ещё шесть лет, 24 сентября 1953 года Бенуа-Мешену сделали ещё один подарок: смягчение приговора до двадцати лет лишения свободы, а затем дали понять, что он искупил свою вину перед родиной и высочайше «прощён». Почти сразу адвокаты подали прошение об условно-досрочном освобождении, к тому времени барон благополучно отсидел уже почти половину (нового) срока. Согласно приказу министра юстиции от 6 декабря 1953 года Бенуа-Мешен был выпущен из тюрьмы Клерво (бывшее аббатство в Шампани).^[39]

  «Надеюсь, его расстреляют...» — В принципе, наваленная здесь куча мелкой необязательной информации не имела бы никакого смысла, если бы не одно обстоятельство, ещё более мелкое, о котором обычно забывают почти все те, кто пишет о Бенуа-Мешене, пожалуй, за единственным исключением.^[31] Дело идёт о том, что до самого конца жизни, прожив почти 83 года, этот человек, впервые умерший ещё до своего рождения, так и остался убеждённым и непримиримым фашистом со всем комплектом прелестей, присущих принятому им (ещё в 1925 году) способу видеть на окружающую реальность. Обычно считается, что ещё в стенах тюрьмы Клерво и почти тотчас после выхода из неё, началась «новая глава» в «научных» интересах историка Бенуа-Мешена: якобы, он заново «открыл» для себя надежду на тот же мир красоты и силы, оглядываясь назад и вперёд — на восточные, в первую очередь, арабские деспотические режимы (диктатуры и монархии). Между тем, изнутри этой костяной коробочки не произошло ровным счётом — ничего — «нового». Быть может, незначительно поменялся только материал... или краски, которыми он рисовал свой старый посконный пейзаж. Крутя головой во все стороны..., вместо того, чтобы хотя бы разок попытаться опуститься на её дно.

  «Надеюсь, его расстреляют...» — Да он и сам, шестидесятилетний «рядовой (барон империи) второго класса», нисколько не скрывал своего прежнего фитиля, разве только, не говорил о нём в лоб, но только — давая вид сбоку или сзади, с затылка или от виска. Всякий раз, оценивая собственную работу, жизнь, наследие, короче говоря, всё, чего у него никогда не было и чего он сам себя лишил: «...в одной руке я держу свой немецкий бастион; а в другой — свой восточный бастион. Что из них перевесит? Не мне судить. Всё, что мне известно, — они в точности соответствуют двум половинам моей жизни: первой, окровавленной франко-германским конфликтом; и второй, раздираемой франко-арабским конфликтом. Эти две половины моей работы, две половины моей жизни, в них я впервые ощущаю единство».^[29]

  В своих публикациях последних двадцати лет Бенуа-Мешен с восторгом (почти таким же, как о Гитлере) писал о новых восточных диктаторах: Гамале Абдель Насере, короле Хасане II, Муаммаре Каддафи и подобных им, «гневно осуждая» международный сионизм и буржуазный колониализм. По сути вопроса ничего не изменилось, фашизм и антисемитизм Бенуа-Мешена слегка перекрасился в социально актуальную форму, хотя и маргинальную, но в целом — приемлемую для современной Европы. Притом, интеллектуальный уровень его умопостроений не только не остался на прежнем уровне, более чем посредственном, но и ощутимо понизился (до уровня политической банальности).

  В 1970-е года Бенуа-Мешен продолжал поддерживать отношения с пронацистскими деятелями не только во Франции и Германии, но также по всей Европе и на Ближнем Востоке. Небезынтересно посмотреть на список его корреспондентов того времени. Среди них: британские неофашисты Освальд и Дайана Мосли; дети Рудольфа Гесса, которые искали пути освобождения своего отца из тюрьмы Шпандау; разыскиваемый за военные преступления Иоганн фон Леерс, пропагандист рейха, укрывшийся в Египте и сменивший имя на Омар Амин (к слову сказать, он перевёл на немецкий язык некоторые работы Бенуа-Мешена); а также немецкий чиновник Франц фон Папен, сыгравший в 1934 году ключевую роль в назначении Гитлера рейхсканцлером и служивший нацистскому государству до конца войны. Одним из коньков позднего Бенуа-Мешена стали многочисленные оправдательные работы, посвящённые реабилитации режима Виши, отдельным пунктом которых стало банальное отрицание холокоста (так называемый «негационизм» или ревизионизм). Последняя тема проходит красной нитью через его переписку с французскими фашистами Полем Рассинье, Морисом Бардешем и зятем Робера Бразийяка, писателя, казнённого за коллаборационизм 6 февраля 1945 года...,^[29] между прочим, там, в старом Аркёе. — Ах, знал бы «папаша-Сати», в какое чучело превратился, постепенно дрейфуя, этот «странный мальчик», дважды мёртвый аркёйский школьник, до конца жизни бережно хранивший драгоценную партитуру с его автографом (неподалёку от письма Гитлера)... — Какая роскошная порка!^[3]:612 ( Надеюсь, его расстреляют...)

  Но вóт чтó неизменно привлекает внимание, всякий раз, глядя на этого псевдо’барона псевдо’империи — или на его жизнь. Проживший, несмотря ни на что, более восьми десятков лет. Во все времена, начиная с детства и кончая последним годом перед больницей Биша, этот человек сохранил необыкновенную черту, не только редкую для подавляющего числа людей, но и словно бы взятую с чужого плеча, — как «шинель с убитого»: до такой степени не совпадала она с прочей начинкой его костяной коробочки. Со всех фотографий Бенуа-Мешена смотрят удивительно живые глаза и острый осмысленный взгляд. Иногда даже светящийся, словно бы озарённый каким-то внутренним светом. Невольно побуждающий вспомнить о чём-то, грешно сказать..., в конце концов, даже сравнить и увидеть: почти такие же живые глаза и почти такой же острый взгляд, как у «аркёйского мэтра».

— Пускай и лишённые самого главного, что в них должно быть.

  И тогда, в который раз глядя на всё это невиданное «роскошество духа», невольно думается: а лучше бы он, этот чёртов аркёйский школьник, не помер тогда, в незапамятном 1923 году (во второй раз). И продолжал, глядя всё-таки не на дуче-Гитлера, а на мэтра-Сати, сочинять свои трижды бессмысленные музыкальные поделки, «в которых вы можете найти некоторую долю таланта». По крайней мере, в таком решении была бы хоть капля той высшей <искусственной> творящей способности, на которую только может надеяться... рождённый человеком.^[40]:601

е
сли..., значит, если заранее принять во внимание, что сам автор (по имени Жак) не оставил хотя бы минимально корректного списка своих сочинений, музыкальных и литературных, а равным образом об этом не позаботились и прочие благообразные представители человечества (как любители, так и профессионалы); значит, сегодня поневоле придётся заняться этим делом мне (и не любителю, и не профессионалу). И вот невидный результат, пожалуйте: ныне я предлагаю с благодарностью принять то немногое, что мне удалось наскрести по разрозненным источникам, большинство из которых имеет гарантированно низкое происхождение.

— Не говоря уже о прочих проявлениях человеческой природы.

  Но прежде всего (пока не началось), обратим внимание на очевидную неравномерность творческой активности этого автора, имеющей очевидно внешнюю мотивацию (в свободное от социальных функций время). Как следствие, вся или почти вся музыка, сочинённая Бенуа-Мешеном, имеет до’военное происхождение, в основном, группируясь в промежутках 1917-1924 и 1929-1935 годов. Равным образом, и его литература появлялась сгустками, в те периоды, когда «отпускала» внешняя среда, пред...оставляя время и место для искусственных занятий.

— Со всеми последствиями подобного отношения к творчеству: прямыми и побочными.

► «Heureux ceux qui sont morts», étude symphonique, transcription pour piano 4 mains, 1917;
► Cahier de composition №I : 3 petites pièces pour les enfants, piano, 1917;
► «Deux Nocturnes» pour piano, 1920;
► «Vers d'Exil», pour chant et piano, paroles de Paul Claudel, 1919-1920;
► Trois Poèmes de Jules Romains pour chant et piano, 1922;
► Première Suite Symphonique (Divertissement) pour orchestre, op.2, Eté-Automne 1919-1922;
► «La Maison de Septembre», ouverture et musique de scène pour un drame de Luc Durtain, op.7, 1919-1923;
► «Die Romantiche Reise» (Le Voyage romantique), 8 lieder pour voix et instruments, textes de Nietzche et Hölderlin, 1922-1924;
► «Cinq Poèmes de Pétrarque», pour chant et piano, 1929;
► «Rag-Nocturne», pour piano, 1930;
► «Trois Sonnets de Michel-Ange» pour chant et piano, 1930;
► «Le Dieu Mars et le Dieu Amour», madrigal pour choeur mixte a capella, poème de Ronsard, 1933;
► «Troisième Nocturne» pour piano, 1934;
► «Voeu», mélodie, poème de Jules Supervielle, 1934;
► «Le Tabac (Voeu)», mélodie sur un poème de Jules Supervielle, 1934;
► «Équateur», pour chant et piano, poème de Jules Supervielle, 1934;
► «Sans coeur suis...», madrigal pour choeur avec solo de guitare, 1935;
► «Équateur II», suite pour piano, «à la mémoire des musiciens de la Renaissance française», 1935;
► «Fiesque», opéra en 3 actes et 8 tableaux d'après le cardinal de Retz (brouillons et esquisses), 1920-1932;
► «Adonis» (brouillons et esquisses), 1930-s;

► Reconnaissance à Rilke (collectif) (1926)
► Histoire de l'armée allemande (1936):
  De l'Armée impériale à la Reichswehr (1918-1919);
  De la Reichswehr à l'Armée nationale (1919-1938);
  De Vienne à Prague (1938-1939).
► Éclaircissements sur «Mein Kampf» d'Adolphe Hitler, le livre qui a changé la face du monde (1939).
► La Moisson de quarante. Journal d’un prisonnier de guerre (1941).
► L'Ukraine, des origines à Staline, Paris, Albin Michel, 1941.
► Ce qui demeure. Lettres de soldats tombés au champ d’honneur, 1914-1918, 1942.
► Série du Rêve le plus long de l'Histoire :
► Lawrence d'Arabie : le rêve fracassé, Lausanne, Clairefontaine, 1961;
► Alexandre le Grand : le rêve dépassé, Lausanne, La Guilde du livre, 1964;
► Cléopâtre : le rêve évanoui (1964); éd. poche, Paris, Perrin, 2010, coll. «Tempus»;
► Bonaparte en Égypte : le rêve inassouvi, Lausanne, La Guilde du livre, 1966;
► Lyautey l'Africain ou le rêve immolé, Paris, Perrin, 1966;
► L'Empereur Julien : le rêve calciné, Paris, Perrin, 1969;
► Frédéric de Hohenstaufen : le rêve excommunié, Paris, Perrin, 1980;
► Le Loup et le Léopard :
  Mustapha Kemal, la mort d’un Empire, Paris, Albin Michel, 1954;
  Ibn Séoud, la naissance d’un royaume, Paris, Albin Michel, 1955;
  Le Roi Saud ou l'Orient à l'heure des relèves, Paris, Albin Michel, 1960.
► Soixante jours qui ébranlèrent l'Occident (1956):
  La Bataille du Nord : 10 mai — 4 juin 1940;
  La Bataille de France : 4 juin 1940 — 25 juin 1940;
  La Fin du régime : 26 juin 1940 — 10 juillet 1940.
► Un printemps arabe (1959).
► Deux étés africains (1972).
► À destins rompus (1974).
► Fayçal, roi d'Arabie, Paris, Albin Michel, 1975.
► L'Homme et ses jardins. Les métamorphoses du paradis terrestre (1975).
► La Musique et l'immortalité dans l'œuvre de Marcel Proust, Paris, Albin Michel, 1977.
► «1908-1938. La Turquie se dévoile. De l'Empire ottoman à la République d'Ataturk», PML Éditions, Paris, 1980
► De la défaite au désastre (ed.posthume), Paris, Albin Michel, 1984
► À l'épreuve du temps, Paris, Julliard, 1989-1993, (ed.posthume);
► Histoire des Alaouites, (ed.posthume), Paris, Perrin, 1994.

1. ↑ М.Н.Савояров, «Переход» (1919). «Подмётки» к сборнику «Вариации Диабелли» (1903-1929 гг.) — «Внук Короля» (двух..томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
2. ↑ ^{2,0 2,1 2,2} Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен (Jacques Benoist-Méchin), самый скоротечный, первый и последний (пятый) «участник» Аркёйской школы (сугубо фумистической). На лацкане пиджака — знак ордена Франциска (петеновского, Галлицийского). Фото: Виши (~ 1942 год), кабинет генерального секретаря административных служб (при Петене).
3. ↑ ^{3,0 3,1 3,2 3,3 3,4} Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Сан-Перебург: Центр Средней Музыки & изд.Лики России, 2010 г. — 682 стр.
4. ↑ М.Н.Савояров, «Осенило» (1906). «Замётки и помётки» к сборнику «Кризы и репризы» (1907-1927 гг.) — «Внук Короля» (двух..томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
5. ↑ Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен (Jacques Benoist-Méchin), шестилетний сын барона позирует в шотландском костюме (1907 год, скорее всего, не Париж).
6. ↑ ^{6,0 6,1 6,2 6,3} Юр.Ханон. «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
7. ↑ ^{7,0 7,1 7,2 7,3 7,4 7,5 7,6 7,7 7,8} Darius Milhaud. Ma vie heureuse. — Paris: Belfond, 1974. — Series: Les Bâtisseurs du XXe siècle.
8. ↑ ^{8,0 8,1 8,2} Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен (Jacques Benoist-Méchin), копозитор в возрасте примерно двадцати лет. Париж, ~ 1921-23 год.
9. ↑ ^{9,0 9,1 9,2 9,3} Satie, Erik. «Correspondance presque complete» (réunie et présentée par Ornella Volta). — Рaris: Fayard; Institut mémoires de l'édition contemporaine (Imec), 2000. — 1260 p. Tirage: 10 000.
10. ↑ Иллюстрация — Эрик Сати, Париж, фотография ~ 1920-21 года, в период работы над «Прекрасной Истеричкой», archives de Khanon.
11. ↑ «Я пришёл в этот мир слишком молодым во времена слишком старые...», подпись под надгробным автопортретом: Эр.Сати, Юр.Ханон. «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка), 690 стр. – Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2009 год (стр.283)
12. ↑ Jacques Benoist-Méchin. «A l'épreuve du temps», tome 1. — Paris: éditions Julliard, 1989.
13. ↑ Иллюстрация — молодой и, как всегда, неплохо упитанный Дариус Мийо, какая-то слегка помпезная фотография 1923 года. — Из архива Bibliothèque nationale de France.
14. ↑ Jacques Benoist-Méchin. Première Suite Symphonique (Divertissement) op.2 — Eté-Automne 1919-1922.
15. ↑ Darius Milhaud. «L’Orestie» d’Eschyle: I. Agamemnon, op.14 (1913) — Dedication and/or commission: Jacques Benoist-Mechin. — Edition Heugel, 1927.
16. ↑ Иллюстрация — «гомогенный педагог» Жорж Орик (на переднем плане его ювенильная рожа) в ресторане с курящим Жаном Кокто (фото 1923 или 1924 года).
17. ↑ С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом», интревю. — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г. (в последний раз напоминаю)
18. ↑ Иллюстрация — Анри Соге и Дариус Мийо (1930 год, видимо, фотография сделана в Париже, дома у Мийо, фотограф (мне) неизвестен).
19. ↑ Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г. — 544 стр.
20. ↑ М.А.Светлов, «Гренада». Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта (второе издание). — Лениград: Советский писатель, 1966 г.
21. ↑ М.Н.Савояров, «Раз...» (1911). «Подмётки» к сборнику «Оды и Породы» (1900-1938 гг.) — «Внук Короля» (двух..томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
22. ↑ М.Н.Савояров. «Это уже лишнее» (сатирические куплеты). — Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
23. ↑ В.А.Екимовский. «Автомонография» (издание второе). — Мосва: Музиздат, 2008 г., тираж 500 экз., 480 стр. — стр.359
24. ↑ «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 836 стр.
25. ↑ Lou Andreas-Salomé, «Frédéric Nietzsche», traduit de l'Allemand et précédé d'une introduction par Jacques Benoist-Méchin. — Paris, Éditions B. Grasset, 1932
26. ↑ ^{26,0 26,1} Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен, историк и молодой французский фашист, скончавшийся в 1923 году участник Аркёйской школы (сугубо фумистической).
27. ↑ ^{27,0 27,1} Jacques Benoist-Méchin, «De la défaite au désastre», tome 1. — Paris, Albin Michel, 1984, p.54
28. ↑ Antoine Vitkine, «Mein Kampf : Histoire d’un livre». — Paris, Flammarion, 2009, chapitre VII.
29. ↑ ^{29,0 29,1 29,2} Jacques Benoist-Méchin, «A l'épreuve du temps», tome 2. — Paris: éditions Julliard, 1989.
30. ↑ Юр.Ханон, Аль Алле. «Мы не свинина» (малая ботаническая энциклопедия). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г.
31. ↑ ^{31,0 31,1 31,2 31,3} David Jacobs. A Cultivated Collaborator. — Special to the Hoover Digest, No.4, 2008. Hoover Press is In Quisling’s Shadow.
32. ↑ Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен обходит строй новообразованного «Légion Tricolore». Фото: Виши, 1942 год, лето или начало осени.
33. ↑ Adrienne Monnier, Les gazettes : 1923-1945. — Paris: Gallimard, 1996.
34. ↑ Darius Milhaud, “Music and Politics”. — N.-Y.: «Modern Music 22», no.1 (November–December 1944), p.22.
35. ↑ Иллюстрация — стоп-кадр похорон из кинофильма Рене Клера «Антракт» (фильм-антракт из балета «Спектакль отменяется», 1924). Очередной катафалк, запряжённый верблюдом.
36. ↑ Иллюстрация — Жак Бенуа-Мешен (Jacques Benoist-Méchin), Париж, 1980-1981 год, фотография после всего.
37. ↑ Юр.Ханон, Аль Алле. «Не бейтесь в истерике» (или бейтесь в припадке). Третий сборник (второго мусора). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
38. ↑ Arnold Schoenberg, “A Dangerous Game”. — N.-Y.: «Modern Music 22», no.1 (November–December 1944): 3-4.
39. ↑ Lettre du procureur général A.Besson à Monsieur le Garde des Sceaux (François Mitterrand), le 27 juin 1956. — Source : Archives Nationales, site Pierrefitte-sur-Seine, cote 3W63-1/3.
40. ↑ Юр.Ханон. «Чёрные Аллеи», или книга, которой-не-было-и-не-будет. — Сан-Перебур, Центр Средней Музыки, 2012 г. — 648 стр.

• Д.Губин, Юр.Ханон. «Музей Вождей». — Лениград: программа «Монитор» от 8 апреля 1990 г.
• Д.Губин «Игра в дни затмения» (Юрий Ханон: интер...вью). — Мосва: журнал «Огонёк», №26 за 1990 г. — стр.26-28
• Юр.Ханон «Музыка эмбрионов» (интервью с Максимом Максимовым). — Лениград: газета «Смена» от 9 мая 1991 г., стр.2
• Юр.Ханон. «Лобзанья пантер и гиен». — Мосва: журнал «Огонёк» №50 за декабрь 1991 г. — стр.21-23
• Юр.Ханон, «Скрябин умер, но дело его живёт» (интервью с Кириллом Шевченко). — Лениград: газета «С...мена» от 13 ноября 1991 г., стр.7
• С.Кочетова. «Юрий Ханон: я занимаюсь провокаторством и обманом» (интервью). — Сан-Перебург: газета «Час пик» от 2 декабря 1991 г., стр.11
• Юр.Ханон. «Александр Николаевич (январские тезисы)...» (к 120 годовщине со дня рождения А.Н.Скрябина). — Сан-Перебург: газета «Смена» от 7 января 1992 г. – стр.6 (и последняя)
• Юр.Ханон. «Моя маленькая ханинская скрябиниана». — Мосва: журнал «Место Печати» №2 за 1992 г. — Приложение: к 120-летию со дня рождения А.Н.Скрябина, стр.102-135.
• Юр.Ханон: «Эрик-Альфред-Лесли, совершенно новая глава» (во всех смыслах). — Сан-Перебург: «Ле журналь де Санкт-Петербург», № 4 за 1992 г., стр.7
• Юр.Ханон. «Несколько маленьких грустных слов по поводу годовщины усов» — Сан-Перебург: газета «Смена» от 6 января 1993 г. – стр.7
• Юр.Ханон, «Разговор с психиатром в присутствии увеличенного изображения Скрябина», — Москва: журнал «Место печати», №4 за 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (первый обрывок). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 1993 г.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо». — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & изд.«Лики России», 1995 г. — том 1. — 680 с. — 3000 экз.
• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (издание второе, до- и пере’работанное). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» 2009 г. — том 1. — 680 с.

• Satie, Erik. «Correspondance presque complete» (réunie et présentée par Ornella Volta). — Рaris: Fayard; Institut mémoires de l'édition contemporaine (Imec), 2000.
• Мэри Дэвис. Эрик Сати (пер.Е.Мирошниковой). — Мосва: Ад маргинем, 2017 г.

• Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть вторая), издание уничтоженное. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & те же Лики России, 2002 г. — 840 стр.
• «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 836 стр.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (яко’бы без под’заголовка). — Санкта-Перебурга: Центр Средней Музыки & Лики России, 2011 г.
• Юр.Ханон «Русский Шумахер» (роман’с без слова). — Центр Средней Музыки, Сана-Перебур (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Савояры царя Авгия» (третий конденсат). — Сана-Перебур, Центр Средней Музыки, (no publier, en un an).
• Юр.Ханон «Альфонс, которого не было» (или книга в пред’последнем смысле слова). — Сан-Перебург: (ЦСМ. 2011 г.) Центр Средней Музыки & Лики России, 2013 г. — 544 стр.
• Юр.Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 гг. (сугубо внутреннее издание). — 121 стр.
• Юр.Ханон, «Мусорная книга» (в трёх томах). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 191-202-221 гг. (внутреннее издание)
• Юр.Ханон. «Не современная не музыка» (интервью). — Мосва: жернал «Современная музыка», №1 за 2011 г. — стр.2-12
• «Ханон Парад Алле» (или малое приложение к большому прибору). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2011 г.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Мы не свинина» (малая ботаническая энциклопедия). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2012 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле, Фр.Кафка, Аль.Дрейфус «Два Процесса» (или книга без права переписки). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2012 г. — 624 стр.
• Юр.Ханон «Чёрные Аллеи» (или книга, которой-не-было-и-не-будет). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г. — 648 стр.
• Юр.Ханон, Аль Алле. «Не бейтесь в истерике» (или бейтесь в припадке). Третий сборник (второго мусора). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
• Юр.Ханон «Три Инвалида» или попытка с(о)крыть то, чего и так никто не видит. — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013-2014 г.
• Л.А.Латынин, Юр.Ханон. «Два Гримёра» (роман’с пятью приложениями). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2014 г.
• Юр.Ханон «Книга без листьев» (или первая попытка сказать несказуемое). — Сан-Перебург, Центр Средней Музыки, 2014 г.

• Юр.Ханон, «ПАР» (роман-автограф). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2015 г.
• Юр.Ханон «Неизданное и сожжённое» (на’всегда потерянная книга о на’всегда потерянном). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2015 г.
• Юр.Ханон «Животное. Человек. Инвалид» (или три последних гвоздя). — Санта-Перебура: Центр Средней Музыки, 2016-bis.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Внук Короля» (двух...томная сказка в п’розе). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2016 г.
• Мх.Савояров, Юр.Ханон. «Избранное Из’бранного» (худшее из лучшего). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2017 г.
• Юр.Ханон, Аль.Алле. «Последний рассказ» (или надгробие гения). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2017 г.
• Юр.Ханон, Мх.Савояров. «Через Трубачей» (или опыт сквозного пре...следования). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2019 г.
• Юр.Ханон. «Уходящая книга» (вид со спины). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2020 г.
• Юр.Ханон, Эр.Сати. «Малая аркёйская книга» (или скрытый каталог школы иезуитов). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2021 г.
• Савояровы : после слов ^ie. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2023 г.
• Эр.Сати, Юр.Ханон «Воспоминания задним числом» (издание второе, углýбленное и ухýдшенное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2025 г.
• Михаил Салтыков-Щедрин, Михаил Соловьёв-Савояров. «История одного города‏‎‏‎ полная» (по подлинным документам издал Юр.Ханон). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2026 г.

• Рвота (в качестве компенсации)
• Жак Ибер (№7 из «Шестёрки»)
• Эмиль ... на месте ... Эрика (или родство через стул)
• Альбер Руссель (очень странный, но — композитор)
• Половинка Ле Флема (или хоровик, духовик, народник )
• Шоссон — или слабое звено (в цепи велосипеда)
• Тени  после  Сократа
• Сократ  или  не Сократ?

• Пять Гримас  ( не ко сну и не в летнюю ночь )
• Бастард Тристана  ( или ублюдок Вагнера )
• Константный Константин (скульптор композитора)
• Са́га  о  Соге́
• Владимир Цытович‎ ( чужой среди чужих )
• Лобзанья пантер с гиенами
• Псо-чувствие и Клебтомания
• Эрик-Альфред-Лесли, совершенно новая глава (во всех смыслах)