Эпифитные кактусы низких земель (Юр.Ханон)

Материал из Ханограф
Перейти к: навигация, поиск
« Эпифитные кактусы Нидер’ландов »
автор : Юр.Ханон(1992)*
       по «заказу»  Д.В.Семёнова
« Саркостемма или связка сосисок » « Народность, православие, лебеда »

Содержание



... моя маленькая голландская эпифитиана ...

Прошу простить, я виноват, 
Всё пячусь, кланяюсь и каюсь.
Отчасти, даже заикаюсь...  
( Михаил Савояровъ ) [1]

...редчайший в нашем деле Trichocereus scopulicola — пускай совсем не эпифит и ничуть не голландский, но всё же хорош — невероятно, особенно — наощупь, в темноте...
Ханон и его цереус (2010) [2]

  — Проходит неделя за неделей, месяц за месяцем и даже год за годом..., но всё остальное — увы — почему-то не проходит... Хоть кол на голове теши, в ночной тиши!..[комм. 1]
  А потому, значит, послушайте: во́т какое удивительное дело случилось со мною в последнюю осень...
  ...один московский человек, который отчего-то считает себя моим приятелем,[комм. 2] с чрезвычайной настойчивостью просил меня написать небольшую повесть в традиционном жанре (нечто вроде мемуаров путешественника) о невиданных кактусах — рипсалисах, год назад виданных мною в стране Голландии. По правде сказать, его (ино)странную настойчивость я принял с недоумением... и даже недоверием. — Кому нынче нужны эти напрасные изыски?.. Страна эта находится достаточно низко и далеко, да и рипсалисы ― ничуть не более близкий вопрос для большинства читателей... даже журнала «Ареола», не говоря уже об авторе этой заметки. Как говорится, мал мала дальше (или «дал дала меньше»)...
  Так вот и судите теперь сами: что этот «отдалённый» я может «недалёким» вам рассказать о трёх этих крайне «неблизких» предметах? — Чуть больше, чем полное ничего...
      И прежде всего, начну с идеологии, как это было широко принято в советские времена...

  Вопреки весьма распространённому ныне порочному мнению, будто страны Европы, особенно западной ― это «очень хорошо» и представляют собой едва ли не самый светлый светоч современной цивилизации (тем более, в сравнении с нашей особливой сиволапостью), приехав в Нидерланды с инспекцией, я обнаружил там положение, близкое к почти противоположному. Значит, сейчас поясню: какое.
  Как оказалось в ходе рассмотрения вопроса, ботанические сады этой низменной страны представляют собою подлинный островок социализма и лишь незначительно отличаются от наших, отечественных.[комм. 3]
  ― Вот почему, следуя теоретической концепции минимализма, моё инспекторское эссе будет посвящено именно этим незначительным отличиям.

  Хотя прошло уже пять долгих лет, (и каких лет!.., далеко не всякая страна такие переживала) [комм. 4] как перестал я заниматься обвислыми эпифитными кактусами и «переметнулся» к вонючим стапелиям, но до сих пор рипсалисы продолжают неудержимо привлекать мой взор. По меньшей мере, как уместный предмет ностальгии. А также, несомненные изгои среди кактусов (по остроте интереса к ним любителей и профессионалов). Но прежде всего, как невероятно яркий (причём, далеко ещё не законченный) опыт природы по выведению пластически новых видов ретроградного развития, обладающих сногсшибательным дизайном и таким же (артистическим) внешним видом.
  — Кстати сказать, где как не в таких же «низких землях» (только не Европы, а центральной Америки) проходил этот эксперимент — по ракоходной эволюции кактусов, заново пытающихся приспособиться к лесному (влажному) образу жизни...

  Конечно, оранжерейные условия — совсем не то же самое, что природа. Первое, что требуется любым растениям закрытого содержания ― это человеческое внимание, понимание и уход. Само собой, здесь далеко не все находятся в равных условиях. И если почти любой любитель в низменных землях может построить хотя бы небольшую оранжерею для своих растений, то далеко не каждая оранжерея ботанического сада может содержать в себе любителя... из числа сотрудников. Сия печальная черта, прямо скажем, ничуть не уникальна. Она ― общая для всех стран и весей, — а потому по внешнему виду растений, как правило, несложно понять: кто и как за ними ухаживает.

  Большинство оранжерей в Голландии старые, «исторические» (почти ветхие), — сидящие в них сотрудники непрерывно жалуются на низкую оплату труда, а потому позволяют себе заниматься в основном тем, что им лично близко, известно или интересно.

  Начну в том же голландском порядке, как и был составлен мой тихий маршрут. В самом крупном ботаническом саду старого города Лейден, где немало отпечатков пальцев оставил ещё Карл Линней (или линейный Карл, как предпочитаю говорить я, ничуть не рискуя быть понятым), принцип составления экспозиции очень напоминает наши обычные экскурсионные оранжереи. То есть: всякой твари по паре, всего понемногу и ничего конкретно. В целях создания декораций в пределах одного помещения перемешивают самые разные растения со сходными требованиями к уходу, — и всё это богатство удобно и декоративно привешивают или пристёгивают одно к другому. «Фондовая» кактусовая оранжерея в Лейдене — на удивление старая, ветхая избушка..., едва ли не хуже наших, питерских... — и эпифитные кактусы имеют вид вполне под’стать ей: антикварный, исторический..., почти истерический. Проще говоря, коллекция изрядно запущена и только с большим трудом может зажечь хотя бы тусклую искру во взоре истинного любителя. — Скорее, вяло тлеющее ощущение старого музея или кунсткамеры..., сопредельное между сочувствием и смущением.

...снимок, сделанный там и тогда: февраль 1991 года, старый ботанический сад Амстердама, на переднем плане видна орхидея (гибридная каттлея), а справа висит — бедный приживала, рипсалис (по-старому Erythrorhipsalis pilocarpa)...
Амстердам,  в оранжерее старого сада (1 фев 1991) [3]

  Пожалуй, лишь немногие (провинциальные) ботанические сады в России доходят до такого совершенства..., с одной лишь только поправкою: «всё-таки»... там не работал линейный Карл.
  Ощутимо скромнее по своим габаритам — старый ботанический сад Амстердама. Нет, даже не сад, — почти садик, палисадник или сквер Его Величества, этот артефакт средневековой истории Голландии располагается в историческом (и фактическом) центре города, неподалёку от Синего моста, на площади Ватерлоо, вход в него открыт для всех желающих и праздных. Оранжереи совсем небольшие, старые, часть из них, как я понял, перманентно ремонтируется, словно изображая музей самих себя. Эпифитные кактусы и здесь выступают в роли классических приживал, они рассеяны ровным слоем по нескольким оранжереям, где только пришлись ко двору: либо вперемешку с бромелиевыми, либо сиротливо висят над кодиеумами промеж вездесущих орхидей, традиционно возлюбленных голландцами. Видовой состав совсем не богатый, хотя сразу придётся оговориться: некоторые вполне привычные, «обычные» и вездесущие у них типажи ― вполне могут быть отнесены у нас к редкостям или даже «заморской экзотике». Однако последних здесь совсем не много, в основном это английские сорта селекционных эпифиллумов (чтобы не сказать: даже «филлокактусов») с оранжевыми или светлыми (жёлтых и кремовых расцветок) цветками..., и ещё несколько субтильных природных видов того же рода (прежде всего, Epiphyllum pumilum & strictum).

  Пожалуй, самый интересный ботанический сад я обнаружил совсем на задворках Амстердама, где-то между «Шушарами» и «Тёплым станом». Это оказались новые оранжереи местного (низко-земельского) университета. Занимая весьма скромную площадь, они, тем не менее, представляют наибольший интерес для глаза и ума.
  Впрочем, только в том случае, если они есть...

  Первое, что бросается в глаза ― это всё та же, давно знакомая рассеянность & разделённость эпифитных кактусов по всей площади оранжерей, словно бы их отовсюду постоянно интернируют (как диссидентов или перемещённых лиц). Несмотря на то, что собственно суккулентам посвящена, как и полагается, отдельная оранжерея (причём, весьма немаленькая), — из условных эпифитов я обнаружил на её территории всего два апорокактуса: leptophis & flagelliformis, в которых, при всём моём к ним расположении, было бы достаточно затруднительно признать рипсалисы. Все прочие эпифиты были ровным слоем «размазаны» по нескольким другим оранжереям, так что мне пришлось разыскивать их при помощи специальной собаки, владеющей местным наречием. Основное число рипсалисов традиционно обнаружилось при входе в коллекцию орхидных, которая там особенно велика и шикарна. Возможно, в этом сказывается тлетворное влияние английского духа, вечно соперничавшего на низких землях с немецкими аро’матами (чтобы не вспоминать о пахучих испанцах, само собой). Насколько я могу судить, набор орхидей огромен, они занимают целых три оранжереи, причём, в отличие от старых садов, хорошо заметно, что коллекция сделана недавно и рассчитана «на вырост», так много в ней молодых, крепких и небольших экземпляров. Что же касается рипсалисов, то они и здесь гости ― растут подвешенными почти под самым потолком в довольно привычных для нас деревянных корзинках, причём, ухаживают за ними те же люди, что занимаются орхидеями. Впрочем, будем эпифитно-справедливы: признаков заброшенности или особого недомогания на растениях не заметно. Они в приличном состоянии и многие цветут (каюсь, дело было в феврале).
  Хотя..., при всём моём искреннем расположении к числу и состоянию растений, говорить об этих размазанных по поверхности оранжерей двадцати-тридцати видах как о какой-то «коллекции» — весьма затруднительно. Впрочем, будем справедливы: некоторые виды из них редки, и даже имена порой звучат изысканной мелодией для загрубелого уха отечественного коллекционера.

  Короче говоря, несмотря на категорическую репутацию «ботанической страны», официальные собрания низменных земель очевидно не блещут особым разнообразием или богатством, а здешнее «министерство развешивания эпифитов», давно не претендуя ни на какие лавровые венки, откровенно почивает на лаврах...
  Но как же так!..., ― должно быть, спросят меня возмущённые любители государственного патриархата. — Пожалуй, я бы и ответил им что-нибудь по су’ществу, будь у меня чуть больше времени. А так..., ограничусь формальной отпиской. Конечно, в первую голову дело здесь в том, что любительские коллекции на Западе не только значительно превосходят государственные оранжереи, но и частенько служат для них основным источником пополнения. В условия современной России такое положение дел только на первый взгляд может показаться очевидным, однако в отношении эпифитов, растений часто крупных, разлапистых и неудобных для выращивания, наши городские квартиры не в состоянии составить мало-мальски серьёзную конкуренцию оранжерейному фонду. Хотя бы по территории.

...Rhipsalis cereoides (Рипсалис, похожий на цереус) — самое старое и возлюбленное растение из моей коллекции (с апреля 1981 года), ему всего на шестнадцать лет меньше, чем мне...
Rhipsalis cereoides
цветок (2012) [4]

  По крайней мере, именно такое положение дел проявляется превосходным образом в отношении амстердамской коллекции стапелий, в которой всякий год вымирает по пять-десять видов (не говоря уже о полусотне). Пожалуй, если бы не любительские коллекции, выступающие надёжным тылом и постоянным источником пополнения, ботанические сады уже давно остались бы с типичной «пустыней» на том месте, где когда-то были ластовнёвые. С одной стороны, конечно, это радует. Но при отсутствии специалиста по систематике ― приводит к хроническом хаосу и сумятице. Названия растения часто написаны с орфографическими ошибками и поблизости вполне могут соседствовать два одинаковых растения с разными названиями, вроде Disocactus eichlatum и Bonifazia eichlamii, не говоря уже об обратной картине, когда неподалёку обретаются два совершенно разных растения под одним парадоксальным именем. Причём, прошу заметить: в таком состоянии они висят не день и не месяц, а уже много лет, и будут висеть ещё столько же, так что если не верите мне на́ слово ― можете сами съездить и полюбоваться на картину... годочков этак через десять.
  И всё же, опять будем справедливы: здесь есть чем поживиться негордому отечественному любителю эпифитов. Особенно богат выбор редких для нашего взора эпифиллумов со спутанными названиями (порой, фантастическими или подозрительными), причём, среди их имён с удивительным постоянством вы ни разу не встретите криптоцереусов или марниер, уже давно ставших для нас почти родными. Этот безрадостный факт, видимо, тесно связан с полным отрывом бедных низко-земельцев от бывшего ГДР-овского оазиса цивилизации, к которому мы волею судеб приникли и жадно поглощали достижения восточно-немецких братьев в области социалистической систематики кактусов и суккулентов, разработанной доблестными агентами Штази. [комм. 5]
  Здесь всё непривычно, всё иначе. В отличие от не на шутку организованных нас, посреди Амстердама творится полнейший хаос и разброд (не говоря уже о шатаниях), население хронически злоупотребляет излишествами алкоголя и демократии, не признавая никакого единоначалия. Кто живёт по Бергу, кто по Бакебергу, а иногда пытливому взору удивлённого натуралиста предстают какие-то невероятные мутанты в смеси из древнейших образчиков старо-английской системы Хаворта и неопознанных ультра-современных художеств. В результате образуется прескверный салат из родов и видов, от которого страдают умы редких советских любителей, чудом доплывших до кромки низких земель. Впрочем, сами растения, похоже, от подобного кровосмесительства не слишком-то огорчаются, не обнаруживая особенных признаков угнетения роста.
  В целом, неплохо выглядят почти все кактусовые эпифиты: и те, что растут при орхидейном начальстве, и даже те, которые соседствуют с папоротником «олений рог» или красноухими водяными черепахами.
  Впрочем, ради (той же) справедливости стоит добавить, что грубых нарушений в уходе при этом не допускается. В самых влажных оранжереях можно найти только некоторые теплолюбивые виды рипсалисов и леписмиумов, а эпифиты из филлокактусовых или каких-нибудь лесных цереусов бытуют в более сухих и холодных «ареалах», ближе к входу оранжереи. Причём, недостаток полива (и финансирования) часто компенсируется влажностью внутреннего воздуха и прочими преимуществами местного нидерландского климата.
  К тому же, не будем списывать со счетов, что большую часть жизни эпифиты проводят на высоте, хотя и пребывая в несколько подвешенном состоянии, но всё же получая несомненные преимущества в некотором отрыве от питающей их неизменно низменной среды.

  Сотрудники в оранжереях обычно приветливы (не в пример нашим), хотя и разговаривают на каком-то неприятном & непонятном языке (видимо, неславянском). Ухаживают они в основном за орхидеями, на остальные растения отвлекаются неохотно, знают их плоховато, более всего интересуясь вопросами финансирования и поминутно жалуясь на недостаток внимания со стороны бюджетных органов. Глядя на их милые лица, вполне средне-человеческие, временами теряешься сам, теряешь нить мысли и начинаешь понимать их язык буквально на физиологическом уровне: как наш собственный, родной. Ассигнования, бюджет, зарплата, низменные земли, высокие помыслы, низкие вопросы. ― Представляю, с какой радостью, будучи бюджетником, я бы приветствовал этих братьев по разуму. В конце концов, чем мы хуже? Наши люди..., и наши земли, разве они хоть чем-то менее низкие? ― Нет-нет, поймите меня правильно, я говорю не только про невскую губу, маркизову лужу или Нижний Новгород. Судя по всему, и Москва, и вся среднерусская возвышенность — ничуть не выше уровня их дамбы.
  А потому, учитывая всё сказанное выше, следовало бы поступать немного иначе, чем это сделал я, наивный идеалист...

― Если вы, в самом деле, хотите основательно и серьёзно пополнить свою коллекцию (эпифитных) кактусов, куда целесообразнее будет обращаться в частные фирмы или лично к любителям (особенно, знакомым, если таковые у вас имеются), в коем занятии я вам всем и желаю преуспеть ― до состояния полного отрыва, подвешивания и обвисания.

В таком процессе главное ― не перепутать последовательность действий.





Каноник Юръ.Ханонъ
  14-16 янавря, 1992








Ком’ ментарий ... ( в виде истории вопроса )

Прости, небесное созданье,   
Что я немного не с не бес...   
( Михаил Савояровъ ) [5]

...Дмитрий Валерианович Семёнов и некий цереус (спустя три-четыре года после этой низменно-эпифитной истории)...
Дм.Семёнов у цереуса [6]

— Итак, материал про «эпифитные кактусы низких земель» закончился. А потому, ничуть не надеясь на чтение, почтение и прочтение, я не упущу случая ещё раз повториться...

Так, словно бы зачитываю некое странное избра́нное: самые важные строки некролога... или завещания.

— Дамы и господа (дам)!.. Дам (хотя и не для начала) небольшую справку. Ныне этот материал публикуется — впервые (не говоря уже обо всём остальном), — спустя двадцать пять лет (четверть века) после его появления. Само собой, торжественность оного момента не позволяет мне говорить спокойно. А потому — скажу как есть. Вернее говоря, как было. Поскольку она..., эта маленькая эпифитная статья..., подвешенная в течение четверти века (без ухода и полива), выступила не только в качестве индикатора, но и несомненного артефакта трафаретной человеческой низости и небрежения..., причём, ничуть не менее выпуклым, чем десятки других, значительно более ярких и масштабных, таких как: «Средний дуэт», «Скрябин как лицо», «Странное сочетание», «Альфонс, которого не будет», «Ницше contra Ханон» и так далее, вплоть до итогового каталога «Неизданное и сожжённое» или завершающего аккорда Карманной мистерии.

Пожалуй, достаточно для вступления. И так уже мухи дохнут (в руках)...

Начнём от печки... В принципе, я не ездок. И любое путешествие (как форму потребления) издавна оцениваю как одно из проявлений необязательного зла. — Именно таким образом я отнёсся и к необходимости выехать в 1991 году в Амстердам (речь шла о написании «Кантаты дураков», история которой мало чем отличается от всех перечисленных выше). Поначалу категорически отказавшись от постылой поездки, затем я всё же был вынужден уступить напору «заказчика», резко сократив поездку и обставив её несколькими жёсткими условиями. Главным из них было — посещение ботанических садов. И только — их. Остальные предметы и лица меня не интересовали — прямым и точным образом.

Как говорится, этого добра в любой низкой земле — выше крыши...

Собственно, так всё и произошло. С трудом дождавшись даты обратного отъезда, буквально вне себя от ярости я вернулся обратно: к оставленной работе. Но зато мой маленький чемодан на обратном пути скрывал в своих недрах драгоценную контр’банду: более семи десятков драгоценных черенков и плодов растений, почти половину из которых составляли «эпифитные кактусы низких земель». Замечу особо: привезённые не для себя, а заранее предназначенные для некоего лица. — Вероятно, даже третьего... (в единственном числе мужского рода).[комм. 6]

Это лицо, уже несколько раз упомянутое всуе, можно видеть прямо здесь.
Так сказать, в качестве бесплатного приложения (со своим сизым цереусом).
   ...В начале мая, когда я уже мог хорошенько посчитать дни и заключить, что Симфония Собак будет закончена даже раньше намеченного срока, я наскоро списался со своим «ботаническим» приятелем в Москве, Димой Семёновым, по поводу своего приезда на недельку в конце мая. Мне хотелось «отдохнуть» немного после выдержанного партитурного боя, а главное, посетить незаслуженно забытого и обиженного Шуриньку <Скрябина, конечно>. Всё-таки с прошлой встречи где-то в глубине затылка у меня накрепко отпечаталось чувство вины..., невесть за что...[7]:325
Юр.Ханон,   «Скрябин как лицо»  (том первый, издание первое)

С большими предосторожностями и трудностями (всё-таки на дворе была зима, совсем не голландская, месяц февраль), спустя полторы недели все черенки оказались в Москве, у адресата.[комм. 7] Сие историческое событие случилось — 17 февраля 1991 года. Только потому я и называю эту дату, что с того же дня, собственно, и началась тягомотная история моего песцового эссе про «Эпифитные кактусы низких земель».

История, которую я пытаюсь завершить сегодня. Спустя двадцать шесть лет...
      Юра, здравствуйте! [комм. 8]
  Вчера расставил Ваши черенки, предварительно их протравив, на укоренение. <...> Названия, в большинстве, просто сказочные. Я уже представляю взрослые растения, хотя и не представляю, где они разместятся. <...> Оттого и хочется подробно узнать о каждом из новых /от Вас/ растений — откуда, как выглядят во взрослом состоянии. Интересно, почему Вы выбрали именно эти — других там не было или эти чем-то приглянулись? И вообще, что у них за коллекции, есть ли каталоги?.. [8]

...Как сейчас помню, даже в таком (заведомо скромном & сокращённом) виде просьба моего визави произвела на меня крайне досадное впечатление. И мало того, что я с таким-то трудом и риском добывал эти черенки, затем упаковывал их, записывал названия, делал этикетки, тащил их со всеми предосторожностями сквозь все государственно-бюрократические «нельзя» и «запрещено», берёг от засыхания или замерзания, напряжённо искал оказию в Москву... и вот, наконец-то, сдал с рук на руки. Всё!.. Точка!.. Баста!... Actum est! (так мне показалось..., в первый момент). — Дело сделано, и подвешенные черенки низменных эпифитов спустя месяц, наконец, можно снять с контроля. И вот, словно щедрый пук сена — чудом восставший из пепла, три десятка нидерландских раритетов снова возвращаются ко мне в виде нового задания... — Фуй, как неприятно!.. И без того битых десять дней потеряно на какую-то пустую поездку в европейскую низменность.[комм. 9] Занятый после приезда исключительно навёрстыванием потерянного времени в продвижении очередной партитуры (в виде клавира), я уже почти и позабыл бы (с невероятным облегчением), откуда брал одно или другое растение, почему именно это, как оно выглядит и в какой из тамошних низменностей произрастало. — И вдруг, пожалуйте вам!.. Оказывается, получателю понадобилась ещё и контр’ибуция..., в виде письменного отчёта. Но... — о чём же, отчёта?.. Аккуратно срезая и упаковывая черенки, заботясь исключительно о порядке и растениях, я почти не помнил никакого антуража, за исключением внутреннего, вестимо. Собственно, и эпифитные кактусы вот уже почти десяток лет также не были в эпицентре моих интересов...

Слегка раздосадованный, я сообщил об этом своему адресату.
  — Не бойся показаться идиотом!..
В конце концов, <...> это — максимум того, на что ты можешь рассчитывать...
[9]:52
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»...

И ещё добавил, что посреди «массы музыкальной и прочей писанины» мне (видимо) больше нечего делать, как только описывать нечто поверх описанного и жевать четырежды жёванное... Но увы, вселенская глухота победила. К сожалению, мой ответ ничуть не убедил московского любителя черенков (от лопаты). — Скорее, напротив (дополнительно раззадорил, как я теперь понимаю)... Казалось бы, получив желанные растения, следовало бы сказать композитору Х. обычное человеческое «спасибо» и отправиться с тёплой благодарностью в сердце ухаживать за черенками. Но увы... — Какими-то неведомыми путями мой визави решил, что теперь (видимо, в качестве дополнительной опции) должен непременно добиться от меня желаемого текста. Либо мытьём, либо катаньем..., либо ещё каким-то третьим методом, не известным науке. — Вот, собственно, из какого места (у него) постепенно вырос эпифитный замысел статьи (моей) для нового кактусного журнала «Ареола». Этот проект в 1989-1992 году очень занимал мсье Д.В.Семёнова, вызывая его живейшее сочувствие и участие (как в прямом, так и в обратном порядке). Как говорится, в столь благородном деле хороши были всякие приёмы. Тем более, зная моё сочувствие к чужим увлечениям и отзывчивость к просьбам, даже слишком настойчивым..., — да..., очень точное слово: просьбам...

  ...Посылаю Вам первую настоящую «Ареолу». Мне - не очень. Но могло быть хуже... Правда, её готовили 2 года назад. В связи с её-таки появлением у меня развился приступ энтузиазма - я подготовил ряд заметок, давно назревавших. Хочется сделать и рубрику об эпифитах. Прошу мне помочь. Любой материал из Вашего опыта был бы ценен. Пожалуйста, напишите. Пожалуйста, поскорее (пока мой приступ не прошёл). <...>
  Голландские черенки (кроме немногих сразу не укоренившихся) прекрасно растут и требуют теперь солидных горшочков. Головная боль теперь - где их все разместить. [10]

Тем более сказать, кактусы на тот момент были — не совсем моей темой. Точнее говоря, конечно, не сами кактусы..., насколько я с ними был знаком, они ни разу не читали журнальных статей про самих себя, — а те люди (в небольшом количестве), которые при них состояли..., и теперь смутно угадывались за «спиной» моей эпифитной одиссеи в низких землях. — Клубные любители-кактусисты, отчасти, некоторые профессионалы (из числа интересующихся). И прежде всего, организаторы нового журнала и лично Дмитрий Валерианович Семёнов, который (как ни крути) должен был стать первым оценщиком моего эссе. Вместе со всем своим комплексом ожидания и свойствами характера (как-никак, зоолог из «области» пресмыкающихся). Будучи ещё с детских лет по концу семидесятых — началу восьмидесятых годов кое-как знакомым с около’кактусной публикой, честно сказать, я не вынес из этого знакомства ничего духоподъёмного. Растения я всегда любил (и сегодня ещё люблю), да... Но эти люди (вроде бы, тоже любители) не вызывали у меня ни малейшего вдохновения. — Как правило, ничем не отличающиеся от среднестатистического советского человека, вдобавок ко всему, они все были «немного того́», причём, имея в виду не какую-то особость характера или «сумасшедшинку», но прежде всего — заурядное занудство, которым они вечно портили и свой интерес к растениям, и любое общение по их поводу. Оригинальные люди среди кактусистов встречались очень редко, но даже они оказались решительно не в состоянии оценить мои спекулятивные «ботанические» идеи..., не говоря уже о стиле изложения.[комм. 10] — Таким образом, поставленная задача (в рамках журнала «Ареола») заранее вызывала уныние и оскомину: я должен был по возможности оскоплять собственный текст и приспосабливать его к среднему интересу этих людей..., мне совсем не интересных.

В тексте низменного эссе я объявил об этом сразу, во втором абзаце (хотя и в дипломатически-уклончивой форме)...
— Какой смысл пытливо и упорно искать правду,
    если она и так всегда валяется прямо на поверхности!..
[9]:54
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»...

Строго говоря, это вообще моё неизменное правило, которое на языке Эрика (и моём, с давних пор) отчего-то называется «прекрасной прямотой»..., хотя, прямо скажем, традиционно-прекрасного в ней до обидного немного... И тем не менее, таково моё неукоснительное правило (если угодно, аристократическое), приводимое в исполнение во всех ситуациях так называемой человеческой жизни. — В точности так (письменно и изустно) я сразу же ответил герру Семёнову на его острое желание получить от меня «эпифитный текст», — а затем со смесью недоумения и раздражения следил за полным его нежеланием принять мою позицию. Пожалуй, единственное, что мне оставалось в такой обстановке — лёгкий саботаж. Чем я, собственно говоря, и занимался (вполне успешно) весь 1991 год, тем более, что он был крайне перегружен совсем не той суетой, но и вполне той работой. Даже вспоминать неприятно, сколько здесь, между слов, навалено правды: с одной стороны, это время стало последним публичным годом (с концертами и коллоидной массой всяких выступлений), но и крайне продуктивным и напряжённым, с точки зрения работы над новыми музыкальными опусами (в основном, камерными), не исключая, впрочем, и текстов (отнюдь не эпифитного содержания)... Кстати сказать, именно тогда я навалил целую кучу вокальных циклов, которые тут же шли (как из левого рога изобилия) — прямо из-под рук в концерт.

— Страшно даже и начинать этот скорбный мартиролог... А потому постараюсь сказать скороговоркой, через запятую...

      Средние песнидля двух лиц, гобоя и фортепиано,
      Маленькие детские пьесы большого содержаниядля фортепиано и певца (или без него),
       “15 Ave Maria с комментариями” для певца, орга́на и певицы,
       “Маленькая предельно вялая песенка” для фортепиано и певца,
      Песни во время еды” для певца и сопровождения,
       “Беседа с публикой” (30 одинаковых песен) для фортепиано и певца,
      Ошибочные песни” (на тексты Библии) для певца, певицы и камерного состава.[комм. 11]

Кроме того, в ту же свинью-копилку пришлось бы добавить с десяток опубликованных эссе и статей (одни «Лобзанья пантер и гиен» в этом списке чего стоили!..., их автору), пять крупных печатных интервью (не считая непечатных, само собой), ещё с десяток телевизионных выступлений и столько же камерных концертов, крупнейшие из которых («Засушенные эмбрионы» Сати-Ханон и «Ханинские чтения») были несомненными прецедентами в своём роде.[комм. 12] — Вот, говоря вкратце, примерно так выглядел оттеняющий задник (или кордебалет) для торжественного появления «моей маленькой голландской эпифитианы»...

Как говорится, только семёновской задохлой «ареолы» мне здесь и не хватало, для полного комплекта!..
   ...Господин Дима обитал в большой квартире на окраине Москвы, почти до отказа заполненной всевозможными растениями, в основном кактусами, так что я чувствовал себя у него совсем как дома. Человеком он внешне казался очень спокойным, даже немного флегматичным (хотя то была только чистая видимость), и я, останавливаясь у него на несколько дней, оставался бы вполне свободен от светских обязанностей и предоставлен самому себе. Соглашение с ним было вскоре достигнуто, и всего через три дня после окончания партитуры, двадцать пятого мая я уже сидел в скором поезде «лицом вперёд», в сторону Москвы...[7]:325
Юр.Ханон,   «Скрябин как лицо»  (том первый, издание первое)

...Но увы, никакие уговоры, «бюллетени состояния здоровья вождя» и прочие уважительные причины,[комм. 13] вроде «законной усталости» или нежелания «заниматься не своим делом», на доблестного «заказчика» не действовали. У’порно и настойчиво, устно и письменно, прямо и косвенно он продолжал понемногу выдавливать столь насущный для него текст о голландских эпифитах, подвешенных (в деревянных корзинках) над низменными землями... И всё же, шаг за шагом, надеясь, что «сдохнет либо ишак, либо визирь», мне удалось дотянуть дело до зимы, затем, до января 1992 года. Но увы, после окончания всенародных праздников (во время которых я, как всегда, продолжал мрачно долбить звуковую материю), Д.В.Семёнов насел на меня окончательно и бесповоротно, в основном, — по телефону. И тогда я «сдался», приняв во внимание, насколько этот вопрос важен для того человека, которому я был обязан его первым красивым поступком (тоже с эпифитными кактусами), семь лет назад.

— Жизнь даётся всего один раз, но зато всем без разбору.
        Замечательная компенсация, вы не находите?..
[9]:64
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»...

Правда, времени и сил оставалось в обрез... Буквально говорю: в обрез. — Кончилось тем, что постылую эпифитную статью мне досталось сочинять двумя вечерами (14 и 15 января), мертвецки усталым после полного дня работы, а 16 января и вовсе пришлось на битых три часа бросить работу над приснопамятной партитурой балета «Окоп» и стучать по клавишам кондовой печатной машинки, безжалостно оскопляя, сокращая и перепечатывая эпифитный текст начисто (соединив в себе цензора, редактора и секретаршу). Впрочем, как я понимаю, весь мой подвиг японского камика’дзе не произвёл на «заказчика» ни малейшего впечатления. Главное, что искомый текст оказался у него... — в анналах, прошу прощения...[комм. 14] Единственное, чего я добился реально: получив оную бумагу, Д.В.Семёнов оставил меня почти в покое. Почти на год. В итоге, игра стоила свеч, конечно: на «низменном» вопросе голландских эпифитов можно было поставить галочку и успокоиться. Постылая & желанная статья была сделана..., — законченная 16 января, она вскоре отбыла в стольный град Мосву.

Итак..., шарик оказался на противной стороне. — И чем дальше, тем более противной...
Машина сначала затормозила, затем завязла в грязи и, наконец, вовсе исчезла... Тысячу раз знакомая история...
      Юра, здравствуйте!
  Ваше письмо и рукопись я получил одновременно, вернувшись домой очень поздно. На письмо меня хватило, а от статьи я прочитал только первый абзац. Совершенно непроизвольно сказал что-то одобрительное в Ваш адрес (ещё, точно помню, решил это восклицание запомнить и Вам передать - чтобы слегка польстить) и тут же заснул. Конечно, утром уже не помнил. И, честно скажу, дочитал рукопись уже после Вашего звонка - так дела пустые меня крутят. Так что, хваля статью по телефону, я лгал (правдоподобно?). Теперь, правда, повторю, что статья хороша. <...>
— Правда, Вы практически не упоминаете названий кактусов. Вот это действительно очень жаль. Наверное, я припишу в конце от себя список привезённых Вами растений. Ведь первое, что интересует любителя, это какие виды там есть. [комм. 15]
Но главное, как я уже Вам сказал по телефону, это судьба «Ареолы». Если это издание тоже рухнет, печаль моя будет ужасна - столько усилий впустую! [11]

...кажется, это была последняя весть от Д.В.Семёнова о моей подвешенной статье. Вполне удовлетворившись фактом получения текста, он забросил его в кипу бумаг (или передал куда-то налево), да и напрочь позабыл о нём думать, снова обратившись к «пустым делам» и предоставив им и дальше «себя крутить». Ничего особенно в таком поведении нет, разумеется. Оно вполне исчерпывается старой как мир формулой (старика-Моцарта) «Cosi Fan Tutti», не исключая, впрочем и среднего слова. На обычном человеческом языке такое поведение исчерпывается весьма узким кругом понятий: невнимание, необязательность, небрежение, низость. В принципе, я осведомлён, что они, как правило, так относятся друг к другу — особенно в тех случаях, когда ничем не связаны и вольны поступать как им угодно, чаще всего — по инерции. Всякий день и даже всякую ночь. Чаще всего подобные эскапады у них проходят без последствий. Тоже по инерции. Как принято. Как поступают все... — А потому единственной проблемой и загвоздкой в этом процессе стал — конечно, я со своими жёсткими & негнущимися правилами, не терпящими решительно никакой небрежности. Само собой, судьба журнала «Ареола» меня мало интересовала и заботила. Этого «персонажа» я не знал и положительно не имел перед собой никакого лица. Всё было предельно просто. Статью из меня «выдавливал» вполне конкретный человек. А потому и отвечал за её дальнейшую судьбу именно он... — Особенно если учесть, что кроме доморощенной «ареолы» на свете была ещё добрая сотня всяких изданий. Или (на худой конец) хотя бы русский язык, обладающий в словарном запасе такими понятиями, как «вина», «извинение» или ещё какое-нибудь «обещание».

Ничего этого я, разумеется, не услышал и не прочитал.
   ...Четырнадцатого марта утром, в крайне измученном состоянии, я стоял с зелёным лицом перед дверью своего любезного приятеля «по кактусам», Димы Семёнова. Встретив меня обычной хитроватой улыбкой, уже через минут пятнадцать он убежал по своим делам, и я наконец-то смог выспаться на кушетке среди зарослей тропических растений. Всю ночь в поезде я не сомкнул глаз. Замучили собственные нервы да ужасающий грохот. Вагон временами трясло с такой силой, что я начинал основательно подозревать за ним наличие каких-то особых, квадратных колёс. Кажется, всю ночь я ехал в спальном купе вовсе не по Николаевской дороге, а по весеннему русскому просёлку...[7]:392
Юр.Ханон,   опять «Скрябин как лицо»  (том первый, издание первое)

— Вот почему поистине дивным (чтобы не сказать «диким») явлением для меня стало новое явление Д.В.Семёнова год спустя, когда он (как ни в чём не бывало) появился с какими-то новыми своими желаниями, затеями и заботами. О «подвешенных эпифитах низких земель» — ни слова. На всякий случай, я вяло поинтересовался: а не планирует ли он хотя бы извиниться?.. Или, быть может, он хочет, чтобы я сам (без спросу) «простил ему непростительное?»..[12]:48 — Почти обидевшись, он спросил меня: «за что извиниться?!» Впрочем, слегка привыкший к моим «выходкам» (чёрт его знает, композитор какой-то странный), он не слишком настаивал на моих объяснениях.

Разумеется, я не стал ему ничего напоминать. Какой может быть разговор с ребёнком? Или с пьяным...
Или с обоями одновременно, да ещё и — в одном лице. Собственно, не обязательно же слова́...
— Нет-нет, не беспокойтесь, дорогой друг...
     Бесплодие по наследству не передаётся! Даже женское...
[9]:23
Аль.Алле, «Альфонс, который был»...

В конце концов, не обязательно же слова́!.. (повторю, если кое-кто не расслышал). Есть ещё тридцать семь способов принести свои извинения. Исправиться. Вести себя иначе, в конце концов... Но нет... Ничего этого не случилось. Скорее, напротив... Год от года я продолжал (по-прежнему небрежно и вдохновенно) получать дивные артефакты прежних заслуг, имея в виду исключительное небрежение — и все прочие качества, которыми столь щедро одарён всякий человек, лишённый воли, сознания и внимания (к собственным словам), короче говоря, обыватель, плебей. [комм. 16] Наконец, уже «по старой памяти» отослав (в мае 1997 года) в Москву (по прежнему адресу) шикарный экземпляр книги «Скрябин как лицо», я был вынужден окончательно вычеркнуть этого человека из числа тех, кто имел право меня знать. [13]

Пожалуй, всё сказанное на этой странице вполне исчерпывалось бы одним словом, моим и Фридриха: «позор».

Только он один..., и более — ничего. Хотя бы даже в том, что я сегодня сказал об этом человеке несколько слов..., уже заключен абсурдный факт позора. Очевидным образом мне — не место здесь..., рядом с таким отравляющим субстратом. Мои уничтоженные уникальные книги с принципиально новой системой и систематикой растений (и живых организмов вообще)... Они не появились в вашем мире благодаря также и его небрежению, неучастию и, в конечном счёте, подлости.

Разумеется, я не стал бы просто так возвращаться к этой теме. Спустя двадцать пять лет...
— Рекорд вежливости: случайно сесть на собственную задницу
               и тут же перед ней — извиниться...
[9]:29
Аль.Алле, «Альфонс, который был»...

— Подумаешь, тоже мне важность!.. Какие-то «подвешенные эпифиты»... да ещё и на «низменных землях»... Мелочь, пыль, пустяк. Так и подмывает присвистнуть: «Дурак! Чижика с’ел!» [14] — И всего-то три странички (в рукописи — и того меньше, одна маленькая, исписанная бисерным почерком), среди которых нет ничего уникального. Или почти ничего. — Ну..., разве только оттенок, интонация, тональность, тон?.. И ещё, может быть, кое-что подспудное, что улавливается не в строке, и даже не в слове, а между слов. Ad marginem, — in lacunem... Хотя, с другой стороны, что за важность, что за разница, в каком масштабе, на каком материале..., на каком, в конце концов, отрезке почвы совершён факт подлости, подлога, небрежения, клятвопреступления, убийства?.. Будь то маленькая эпифитная статья, чахлая книжка стихов, одна часть симфонии, прецедентная книга или остаток бывшего мира?... Всё есть — знак, тест, проверка на элементарную пригодность... И когда они — всякий раз — ведут себя одним образом, вне всякого различия от масштаба лица или размера материала..., разве это не есть полнейшее доказательство непригодности?

И сколько ещё раз, мадам, вы намереваетесь опускать голову в этот унитаз, чтобы понять: чем там пахнет?..

Планомерно уничтожая свой и савояровский (королевский) архив, я регулярно принуждаю себя рыться в отложениях» (занятие для моего темперамента, прямо скажем, не слишком-то приятное), — пересматривать массу бумаг, сотворённых и накопленных за предыдущую жизнь. И вот, каким-то чудом натолкнувшись в январе на маленький листок рукописи «...моей голландской эпифитианы», каюсь, мне пришла в голову мысль — не уничтожать этот пустяк (в нём и ценности-то с гулькин нос), а сделать из него ещё одну ма-а-аленькую проверочку, так сказать, запоздалый тестик (когда и так уже всё понятно). — Чего проверочку?.. Само собой, того же самого, что и раньше. Всего подвешенно-человеческого и неизменно-низменного. Разве не шикарно?.. Спустя двадцать пять лет. Четверть века. Практически, юбилей (по их меркам). И вот, спустя столько-то лет (и зим), спустя рукава... (или штаны). — Вдруг, словно бы с того света — вернуться..., как явление господне..., и — наступить. На то же самое... человеческое... (или собачье?..) пахучее...

— Слегка раскисшее после очередной январской оттепели.
— Сегодня уже никто не сомневается, что современная обезьяна произошла от человека
  Непрояснённым при этом остаётся только один маленький вопрос :
                  куда же при этом подевался сам человек?..
[9]:53
Юр.Ханон, «Альфонс, которого не было»...

...Честно говоря, дивные ожидания ничуть не обманули меня. — Хотя письмо на этот раз (спустя целую эпоху) было уже не бумажное. И ответ шёл не десять дней (как прежде), и не в конверте. — Но за то..., пардон, зато всё остальное оказалось практически неизменным..., по-прежнему шикарным, во всём великолепии первозданной природы. — А ведь подумать только, ведь я отправил по электронной почте всего лишь вопрос. Крошечный вопрос. Почти ничтожный. Про маленькую эпифитную статью. Спустя четверть века..., так случилось, всё-таки собравшись с силами & волей, «я спросил у ясеня» (своего «старого доброго» знакомого, большого любителя..., как оказалось, немного потрясти ветвями): «...Милейший Дмитрий Валерианович, если так будет позволительно с моей стороны. После стольких-то лет..., м-да, хотел спросить Вас. Помните ли Вы тот текст, который Вы у меня очень просили для журнала "Ареола" (1991 год). Я всё отнекивался, но после всё же уступил и написал его для Вас. Специально для Вас. Про рипсалисы в голландских ботанических садах. По следам тех трёх десятков черенков, которые привёз контрабандой. Тоже для Вас. Назывался он "Моя маленькая голландская эпифитиана". Как я его Вам тогда отослал, так с тех пор не слыхал ни Вас, ни про него. Помните ли Вы про этот текст и его судьбу?..»

Признаться, ответ был столь шикарен, что я не удержусь передать его в точности и целиком...
Исключительно ради человеческого документа. Невзирая даже на его краткость..., почти афористичность.
      Ох, как это было давно...
Журнал Ареола просуществовал всего пару выпусков. И я уже не помню, что сам писал для него и что в нём было опубликовано. Да и издатель его давно канул в Лету - по крайней мере, в этом веке я ничего про него не слышал.
Увы, и про ваш материал я не помню ничего - если я его получал, то безусловно передал издателю (Давидов, кажется была его фамилия) - я просто помогал ему искать авторов, а дальнейшие контакты с ними он поддерживал сам...[комм. 17]
      Так что, извините, ничем не помог (

Пожалуй, здесь бы мне и пристало закончить, поставив маленькую эпифитную точку... на этом вопросе, слишком высоко подвешенном посреди наших земель, слишком низменных. — И всё же, нет... Не вполне так. Без сомнений, «рассеянность» всякого велiкого человека — глубоко почётна. Пожалуй, поставленная здесь, рядом со мной, она выглядит особенно выпуклой и красивой, по контрасту. — Правда, даже у людей..., когда забывают исключительно о своих долгах, но помнят чужие..., это качество называется немного иначе. И уже не так красиво. — И когда «пользуются от щедрот», затем забывая даже кивнуть в знак благодарности..., это качество тоже называется немного иначе.[15] — И когда не понимают элементарной субординации, вопреки всему продолжая себя вести «как принято в ихней скобяной лавке», это тоже называется немного иначе, полностью вписываясь в рамки одного уже произнесённого слова...

А потому, чтобы не слишком захламлять мою маленькую старую оранжерею на Ватерлоо-Пляйн, я закончу наскоро и кратко.[комм. 18]
Словами бедного Фридриха (и моими собственными, безусловно), из ещё одной уходящей из этого мира книги...
Видимо, слишком уж высоко подвешенной..., над уровнем этой земли..., слишком низкой. Напоследок...
    ...Некоторые письма или, тем более, молчание «друзей» способно довести меня до новых ужасных приступов болезни.[комм. 19] И тогда расплатой за их обычную небрежность или недомыслие – становятся дни или недели мучений и вынужденного бездействия. Часто я боюсь отправлять письма и невольно жду: когда вместо ответа снова придёт ледяное молчание... Даже не знаю, что хуже. Побуждение к отпору или равнодушие: всё ранит и отнимает последние силы от работы и сопротивления...[16]:658

    – Итак..., прошло уже десять лет..., десять! – и до сих пор ещё никто в Германии не сделал себе долга совести из того, чтобы защитить моё имя от абсурдного умолчания, под которым оно было накрепко похоронено, да ещё и привалено вдобавок большим – наверное, даже все’германским... драгоценным камнем. И лишь единственный иностранец (датчанин) впервые обнаружил в себе достаточную тонкость инстинкта, и даже смелости, однажды возмутившись против моих так называемых друзей... – Скажите, в каком <...> университете были бы сегодня возможны лекции по моей философии... – Однако я очень далёк от того, чтобы видеть в подобном положении вещей нечто личное – здесь, между строк я снова говорю не о себе, но только об их естественных свойствах. – Между прочим, не только этот Фридрих Нитче создаёт одним своим появлением такие великолепные лакуны, зоны всеобщего гробового молчания – среди немцев, как частное, и среди стада людей вообще. Всякий «чужой» или просто «непохожий», в той или иной степени посягающий на привычные ценности и понятия, или отказывающийся подчиняться, пользуется у них именно такой, весьма сомнительной формой ледяного успеха...[16]:808-809
Ницше contra Ханонили книга, которая-ни-на-что-не-похожа









Ком’ ментариев

...как всегда, «Je retire», без лишних слов...
вон отсюда, (вон) [17]

  1. Ныне я предпринимаю юбилейную публикацию. Приятно себе представить: сей текст, написанный и напечатанный (на пишущей машинке) ровно двадцать пять лет назад (четверть века), до сих пор нигде не был обнародован. Причём, не по каким-нибудь уважительным (или неуважительным) причинам, а просто так..., по чистому небрежению. Имея в виду ту древнейшую человеческую традицию, возраст которой исчисляется отнюдь не четвертью века. И даже не половиной.
    Настоящий вариант текста публикуется по одному рукописному листку (нестандартного формата 2/3, на каких спустя два года была писана книга «Скрябин как лицо»). Законченная 15 яваря 1992 года, на следующий день статья была перепечатана (с некоторыми сокращениями тонового характера) на пишущей машинке «Optima» и отослана в Мосву оному человеку (если мне будет позволительно употребить такое слово по отношению к предмету столь непрезентабельному), почти целый год настойчиво просившему и даже выдавливавшему из меня материал про рипсалисы в Голландии. Машинописный экземпляр занял две с половиною страницы плотной печати. После окончания текста эссе стояла подпись и сигнатура: Ю.Ханон (ком’позитор), затем (как в аптеке) поставлена дата: «16 января 192 г., для журнала «Ареола» по настойчивой просьбе Д.В.Семёнова», а чуть ниже было особо приписано:
    «В случае значительной редакторской правки, а также при выключении отдельных фраз или целых кусков текста своего согласия на публикацию не даю».
  2. Об этом предмете..., прошу прощения, об этом человеке (если мне будет позволительно употребить такое слово по отношению к этому предмету) подробнее можно прочитать в нижней части страницы (или напротив, чуть выше), где располагается развёрнутый комментарий на этот счёт. Впрочем, такой же традиционный, выдержанный в том же жанре (нечто вроде мемуаров путешественника в стране варваров).
  3. Низменная страна, а также низкая или унизительная — в рамках предложенной концепции означает не более, чем перевод названия «Nederland», и в самом деле означающего «низкие *(низинные) земли». По всей видимости, автор текста (отчасти) берёт здесь пример с доблестных французов, которые и вовсе называют Голландию по-своему: Пей-ба́ (Pays-Bas), не слишком-то заботясь об удобопонятности этого термина.
  4. Ради маленькой справки, означенные «пять долгих лет» (1986-1991), с точки зрения «живучести стран», включали в себя почти всю перестройку, затем пристройку, пристрелку, перестрелку, кризис, обнищание населения, продовольственные карточки, затем августовский путч и, наконец, переход от Советского Союза — к Российской бандитско-бюрократической Республике. Что же касается автора эссе, то в начале указанного промежутка он числился ещё только «неблагонадёжным» студентом консерватории, а в конце — уже стал лауреатом Евро-Оскара, бросившим работу в кино и отказавшимся от всякой публичной & концертной деятельности (как раз январь 1992 года и стал поворотным пунктом).
  5. Для тех, кто уже успел позабыть (или ещё не успел узнать): ГДР — социалистическая страна на востоке Германии, бывшая буферной зоной Советского союза и форпостом Варшавского договора. Соответственно, и «Штази» — легендарный комитет государственной безопасности (и шпионское ведомство) «коммунистической» Германии. Главные поставщики криптоцереусов и марниер в Советский Союз, если верить автору статьи. — Или напротив.
  6. Должен сразу оговориться: среди этих слов не содержится ни малейшего тона упрёка. Скорее напротив. Начиная с 13 октября 1984 года, когда я получил из Москвы от совершенно незнакомого человека большую посылку с черенками рипсалисов, — я считал себя безусловно в долгу перед неким Д.В.Семёновым, совершившим, на мой вкус, красивый (почти аристократический) поступок. Пожалуй, только спустя семь лет (в двадцатых числах февраля 1991 года) я смог вздохнуть относительно свободно, поскольку мой «долг» был несомненно отдан. Причём, с лихвой (особенно если учесть тогдашнюю уникальность для России привезённых видов, их почти мистериально-уголовную историю приобретения & доставки через все возможные и невозможные кордоны). — Об этом я, собственно, только что и говорил.
  7. Удивительно сказать, но так и было: «все черенки» отдал, до одного. Как мне ни хотелось оставить у себя хотя бы парочку тех божественных редкостей, но я наступил на горло своей «растительной жадности». Можно сказать, с мясом оторвал (от задницы).
  8. — Да, здесь располагается текст из письма, отправленного мне Д.В.Семёновым 18 февраля 1991 года. Разумеется, я только с большим трудом могу удержаться от того, чтобы принести этому человеку извинения за публикацию (отчасти) приватного текста, поступок (для меня) слегка не comme il faut. — Конечно, следуя всем правилам хорошего тона, не следовало бы публиковать отрывок из частного письма. Несмотря даже на то, что в нём не содержится ровно ничего личного или интимного. Несмотря даже на то, что для любого плебея нашего (и не нашего) времени подобные поступки — обычный пустяк, раз плюнуть. Несмотря даже на то (отнюдь не рядовое) небрежение и свинство (совсем не comme il faut), которое мне пришлось претерпеть за последние четверть века от этого лица (и подобных ему). — Истребовав от меня для публикации этот дивный маленький текст про «эпифиты низких земель», он забросил его в пыльный угол и до сих пор не извинился. Напротив, опубликовав его текст, не предназначенный для публикации, я приношу свои извинения. Забавный перевёртыш... — И всё же я никогда не почувствую себя вполне в своём праве, совершая подобные поступки. Точно так же, как никогда я не чувствовал себя «своим» в этом мире маленьких и низких людей, регулярно позволяющих себе не отвечать ни за свои слова, ни своё небрежение, и каждый день продолжать оставаться «никем», пустым местом, «arschloch», — как говорили добрые австрияки во времена Моцарта & Иосифа.
  9. «Пустая поездка»..., знать бы, как я тогда оказался прав!..., в своей вечной борьбе против процесса — в пользу результата. За исключением кучи прекрасных растений, всё в этой поездке было пустым: и люди, и животные, — и даже якобы «заказ» на большой все-европейский «спектакль дураков». К счастью, от большинства балласта удалось быстро избавиться — во время и после путешествия. Но само по себе избавление ещё не было результатом, конечно. Нужно было хоть как-то «оправдать» поездку, а значит, поскорее браться за отложенную работу..., а вовсе не за какие-то описания привезённых черенков.
  10. «Оригинальные люди среди кактусистов»..., при всей странности этого (доброкачественного) новообразования, пожалуй, среди них и были те немногие (трое-четверо особей), с кем моё эпизодическое общение продлилось более десятка лет. Прежде всего, среди них был Георгий Вольский, ленинградский паразитолог, «почти вечно» руководивший клубом кактусистов в ДК имени Кирова. Был ещё один колоритный типаж, Иннокентий Синёв, ботаник-эколог из Кара-Калы (Туркмения), в течение первых двадцати лет знакомый мне исключительно по переписке. Не говоря уже о главном герое моего низменного те(к)ста, Дмитрии Семёнове, особость которого проявлялась хотя бы уже тем, что он занимался совсем не популярными (даже у любителей) эпифитными кактусами. Но даже перечисленные персонажи отнюдь не готовы были понимать (или даже одобрять) мои диковатые «ботанические замашки» (чтобы не употреблять слово «идеи»). К примеру, услышав (в двух словах) о моей идее «новейшей систематики» (вернее сказать, о книге на её основе), Георгий Вольский слегка изменился в лице и сказал, что он даже не знает, как комментировать подобные «художества». Общение с Синёвым окончательно прекратилось в начале 2010 года вследствие его небрежения и грубости, почти в точности повторивших «семёновские достижения» 1992 года. Таким образом, моё растительное царство осталось в полной непорочности, герметичным и совершенно неразбавленным млекопитающими из числа приматов.
  11. Кстати говоря, здесь перечислены далеко... не все музыкальные результаты за 1991 год, хотя список оставлен не полным вовсе не по вредности (и не пытаясь сохранить некую военную тайну), но только оттого, что под рукой у меня нет достаточного материала, а рыться по анальным анналам ради какой-то позорной статьи о позорных людях — откровенно лень. Если что-то обнаружится позже, непременно подсуну сюда кое-какой довесок. — Или напротив...
  12. Большинство (вокальных) сочинений Эрика Сати исполнялись впервые в России (хотя это был ещё Советский Союз) и впервые на русском языке. Здесь была скрыта ещё одна немаленькая работа: ибо никто за меня не сделал перевода текстов с французского языка, которые затем нужно было ещё и привести в состояние, хотя бы мало-мальски удобоваримое для слуха и пригодное для пения. Гомогенную массу утомительных репетиций с певцом (певцами) тоже с меня никто не снимал. В общем, публичная история получилась не слишком компактной и весьма накладной. Кстати сказать, на одном из означенных концертов (а именно, московском, в начале июня 1991 года, кажется, в Доме Союзов это было) господин Семёнов имел честь присутствовать, изрядно дивясь не только странной публике, но и непривычно «хамскому» отношению автора ко всем пришедшим на его концерт, а также и происходящему на сцене.
  13. Кроме шуток, в начале 1990-х (после серии концертов и в прямой зависимости от них) я серьёзно болел. Изнурительно. Временами, кошмарно. Не раз дело доходило до больничных коек. Моему «заказчику» этот факт был отлично известен (он обсуждал его едва ли не в каждом письме ко мне), однако, едва речь заходила о «низменной» статье, как на всё прочее ему было решительно плевать. Словно бы речь шла о какой-то нетленной (церковной) статье расходов (жертвоприношение Приапу), ни при какой ситуации не подлежащей сомнению. А потому и работа шла методами скорее подспудными, слегка инквизиционными (или иезуитскими)..., особенно если судить с точки зрения обыденной психологии. Не в лоб, подспудно, с мотивацией на дружескую помощь (при том, изрядно используя «детскую вшивость» или старческую плешь)...
  14. Удивительным образом та же история повторилась спустя ровно 18 лет, в январе 2010 года, когда из-за точно такой же настойчивости Иннокентия Синёва мне пришлось на три дня оставить работу над завершением громадного талмуда «Ницше contra Ханон», чтобы сочинять какую-то маразматическую статью про стапелии, впрочем, точно таким же образом оставленную адресатом в полнейшем небрежении... Те же грабли, та же нога, и только черты лица — слегка разные.
  15. Читая эти строки, полные заботы о неказистом отечественном любителе кактусов, так и подмывает переспросить дорогого коллегу (с гаденькой интонацией в голосе): «...ну что, Димочка, удалось приписать... в конце? От себя? Да ведь и не при-писать вовсе было нужно, а попросту пере-писать..., «от себя» этот сакраментальный «список привезённых Вами растений», вернее сказать, даже не весь список, но только его часть: ту, что не вызывала «систематических» сомнений. И ещё, вдобавок — не сгнила, не засохла, укоренилась. И выжила. Да к тому же и представляла какой-то отдельный интерес. Пожалуй, за всеми вычетами получилось бы полтора-два десятка названий. — И что? Даже этой малости не удалось сделать, дружище Хоттабыч?.., было бы — приятно услышать. Или даже пощупать..., руками (обоями, желательно). Впрочем, ещё не поздно. Ведь ты ещё жив, Дима. Перепиши этот список из своего старого журнала прибавлений..., и пришли. Адрес мой ты знаешь, дружок. А уж я-то опубликую. Сразу. Можешь не сомневаться. — Если я пообещал, значит, сделаю точно (в отличие от тебя). Не заржавеет. Чай, не «валерианович».
  16. Искренно сожалею, однако теперь я должен немного остановиться, чтобы подправить автора статьи. Если говорить серьёзно и по большому счёту, то «плебей», в данном случае, выполняет роль только краски, оттенка или колорита. Проблема на самом деле уходила своим концом в более глубокую дырку, которая вечно даёт себя знать в отношениях двух приматов... Пожалуй, здесь в первую руку имел место стандартный комплекс маленького и локального (но безусловного, как всегда) альфа-самца, который неожиданно для себя столкнулся с принципиально другим масштабом жизни (от которого за версту разило такой же «альфой»). Будучи принципиально не в состоянии оценить или понять предлагаемый уровень отношения к жизни, тем не менее, маленький альфа-самец постоянно чувствовал укол, раздражение, наконец, дискомфорт. Как следствие, развился комплекс органической вредности в форме, как минимум — небрежения: превалирующей мотивацией постепенно стало желание избавиться от раздражителя, унизить его в представлении, «вернуть» неприятные эмоции, отомстить (по возможности, мелко, чтобы не наращивать значимость проблемы)... Пожалуй, здесь я прервусь и поставлю точку. Хотя конструкция мысли в этом месте только ещё начиналась.
  17. Практически, идеальный текст, сделанный по принципу: «в огороде бузина, а в москве – петька»..., даже глаза зализываются читать этакую замазку. Иной раз теряешься читать: при чём тут какой-то издатель? Каких-таких авторов он ему помогал искать? Честно говоря, ни малейшего интереса не вызывает этот бред, даже минимально не соответствующий истории вопроса и реальным фактам. В конце концов, где же обычная бытовая логика? Если маленький эпифитный текст, оставленный в подвешенном состоянии, битый год из меня выбивал, выпрашивал и выдавливал некий «Д.В.Семёнов», при чём тут, скажите на милость, какой-то издатель, которого я не видал и не слыхал даже во сне. Имея с самого начала дело с неким конкретным лицом и выполняя его пожелание, естественным образом я и продолжения темы вправе ожидать от него и только от него. И за публикацию текста, и даже за извинения отвечает явно он, а не третий дядя за углом. Здесь видна банальная игра напёрсточника: подменить, а затем незаметно выйти... по малой нужде. А вот следующая фраза, напротив, очень милая. По своей вящей абсурдности (в прямой смеси с причинным местом, разумеется) напоминает некоторые сказочки драгоценного дядюшки-Альфонса.
  18. Кстати сказать (о птичках или эпифитах, как любил поручик Ржевский). Именно оттуда, из моей маленькой старой оранжереи на Ватерлоо-Пляйн, единожды посещённой в феврале 1991 года, происходит, пожалуй, самое драгоценное растение из моей коллекции Asclepiadaceae и, одновременно, первая очаровательная хойя, появившаяся в моём доме. Черенок с подписью на табличке «Hoya marginata» спустя полтора года зацвёл и оказался потрясающей «Hoya lacunosa», с которой я дружен до сих пор. В отличие от всего прочего, что встречается на этой странице...
  19. Напомню тем, кто оглох или не имеет памяти: здесь, строкою выше и строкою ниже, паче чаяния, следует прямая речь Фридриха Ницше. Когда «расплатой за обычную небрежность или недомыслие мелких людей», обыденного субстрата своего времени и места – «становятся дни или недели мучений и вынужденного бездействия», неуместно заменять прямую речь — косвенными замечаниями. Да. Это ваш позор, мои возлюбленные подлецы. И сегодня, пока ещё находясь здесь, я ещё раз выставляю свой счёт, от нас двоих. Нитче contra Ханон..., среди того моря безликого человеческого материала, в котором прошла вся эта жизнь. Без отдельных имён. Без пауз и молчания. — Нечто вроде калькулятора..., для окончательного расчёта. После всего...


Ис’ сточников


  1. Михаил Савояров. «Слова» (обрывки и отрывки), стихи из сборника «Сатиры и сатирки»: «Конец войны» (1905)
  2. ИллюстрацияКаноник и композитор Юрий Ханон перед пересадкой редкого растения Trichocereus scopulicola (лысый природный эхинопсис из Чили). — Сан-Перебур, 5 апреля 2010 года (кроме того, в процессе окончания «Ницше contra Ханон»).
  3. Иллюстрация — Амстердам, старый ботанический сад (на Ватерлоо-пляйн). Снимок (1 фераля 1991 года) внутри оранжереи, видна гибридная Каттлея, справа — рипсалис, ниже, вероятно, какие-то затрапезные традесканции или трава других орхидей.
  4. ИллюстрацияRhipsalis cereoides, старейший экземпляр из моей коллекции (IV-1981). На ареолах кактуса отчётливо видны бутоны (ниже) и капли застывшего сахара (выше), диаметр цветка ~ 20 mm.
  5. Михаил Савояров. «Слова» (обрывки и отрывки), стихи из сборника «Оды и пароды»: «Пика у дамы» (1909)
  6. Иллюстрация — Дмитрий Валерианович Семёнов, московский кактусист, зоолог и писатель четырёх книжек про кактусы, человек, в 1990-е годы неоднократно отметившийся элементарным небрежением.
  7. 7,0 7,1 7,2 Юр.Ханон. «Скрябин как лицо» (часть первая), издание первое. — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки & Лики России, 1995 г. — 680 стр.
  8. Д.В.Семёнов, письмо от 18 февраля 1991 г., Мосва, — полученное 26 фев. 1991 г., Ленинград.
  9. 9,0 9,1 9,2 9,3 9,4 9,5 Юр.Ханон. «Альфонс, которого не было» (издание первое, «недо’работанное»). — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки» & «Лики России», 2013 г., 544 стр., ISBN 978-5-87417-421-7.
  10. Д.В.Семёнов, письмо от 17 сентября 1991 г., Мосва, — полученное 21 сет. 1991 г., Ленинград.
  11. Д.В.Семёнов, письмо от 13 февраля 1992 г., Мосва, — полученное 25 фев. 1992 г., Сан-Перебург.
  12. Юр.Ханон, «Мусорная книга» (том первый). — Сана-Перебур: «Центр Средней Музыки», 2002 г.
  13. Юрий Ханон. «Вялые записки» (бес купюр). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 191-202 (тоже сугубо внутреннее издание), стр.х4-1/93.
  14. М.Е.Салтыков-Щедрин. «Медведь на воеводстве» (1884). — Собрание сочинений в двадцати томах, том 16. — М.: Художественная литература, 1974 г.
  15. Д.В.Семёнов, «Кактусы и другие суккуленты в доме и в саду». — М.: «Фитон+», 1999 г. — стр.192-193
  16. 16,0 16,1 «Ницше contra Ханон» или книга, которая-ни-на-что-не-похожа. — Сан-Перебург: «Центр Средней Музыки», 2010 г. — 840 стр.
  17. Иллюстрация.Поль Гаварни, «Cavalleria trombettista sul cavallo» (Отъезжающие). Courtesy of the British Museum (London). Акварель: 208 × 119 mm, ~ 1840-е годы.


Литера’ туров

Ханóграф: Портал
Yur.Khanon.png

  • Г.Г.Вольский, «Простая колючка кактуса». — М.: журнал «Юный натуралист», №2 за 1976 г.
  • Клевенская Т.М., «Суккуленты: неприхотливые комнатные растения». (Цветы дома и в саду). – М., ОЛМА-ПРЕСС, 2001 г.
  • Дм.Семёнов, «Кактусы и другие суккуленты в доме и в саду». — М.: «Фитон+», 1999 г. — 253 стр.
  • Дм.Семёнов, «Ваш любимый кактус». — М.: «Фитон+», 2001 г. — 176 стр.
  • Дм.Семёнов, «Вот кактусы с самыми красивыми цветками». — М.: журнал «Цветочный клуб», № 4 – 2011 (стр.46-50)
  • Дм.Семёнов, «Кактусы. Секреты ухода». — М.: «Фитон+», 2011 г. — 32 стр.
  • Дм.Семёнов, «Так ли банальны «зелёные ёжики»? — М.: В мире растений, издательство «Фонд актуальной биологии ABF», № 12 – 2012 (стр.20-23)
  • Дм.Семёнов, «Кактусы и другие суккуленты». — М.: «Фитон+», 2013 г. — 224 стр.
  • Дм.Семёнов, «Редкое цветение обычного кактуса». — М.: журнал «Цветоводство», №1 – 2013 (стр.58-59)
  • Иннокентий Синёв, «Основные биологические особенности суккулентных эпифитных орхидей». — интернет-газета Континент’us, 2010 г.
  • Юр.Ханон, «Самые неожиданные растения». — М.: журнал «Цветоводство», №1 – 1995.
  • Юр.Ханон, «Стапелии на севере». — М.: журнал «Цветоводство», №2 – 1995.
  • Юр.Ханон, «Тезисы одного несостоявшегося доклада». — М.: журнал «Кактусы и другие сухолюбивые растения», №3 (29) 2006 г.
  • Юр.Ханон «Книга без листьев». — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2014 г.
  • Юр.Ханон «Чёрные Аллеи». — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2013 г.
  • Юр.Ханон «Три Инвалида». — Сант-Перебург: Центр Средней Музыки, 2013 г.
  • Юр.Ханон «Неизданное и сожжённое» (навсегда потерянная книга о навсегда потерянном). — Сана-Перебур: Центр Средней Музыки, 2015-2016 г.
  • Юр.Ханон. «Скрябин как лицо», часть вторая, издание первое (несостоявшееся и уничтоженное). — Сан-Перебур: Центр Средней Музыки, 2002 г.


См. тако’ же

Ханóграф: Портал
NFN.png





публикуется впервые  ( 2017 )

Red copyright.png  Автор : Юр.Ханон (дважды).  Все права сохранены.  Red copyright.png  Auteur : Yuri Khanon (a due).  All rights reserved. Red copyright.png

* * * эту статью в последние 25 лет может править только сам Автор.

— Все желающие сделать замечания, могут заняться пересадкой кактусов — или сделать это ещё раз.



«s t y l e t  &   d e s i g n e t   b y   A n n a  t’ H a r o n»